Вырвать тебя из крыльев

      

***

      Пальцы ног обожгло, и он медленно отвел ступню - всего на пару сантиметров, не дальше, чем это было необходимо. И еще медленнее повернул голову и сгорбился над поверхностью воды, вглядываясь. Камень, ведомый слабым движением воды, чуть поцарапал по дну, распылился по нему бурыми песчинками и продолжил мирно исходить волнами кипятка. Он прищурился, так и не наклоняясь, только сгибая шею все сильнее, потянулся лицом вниз. Левая в месте соприкосновения - на косточке у мизинца - покрылась тонкой, прозрачно-бледной чешуей. Он завел вторую ногу и, балансируя, сошкреб чешую пальцами. Те, не толще и не прочнее ногтя, покорно отлущились и поплыли невидимые над дном.       Хотелось тонуть - тягуче-долго, почти вечно. Он жаждал, чтобы давление воды и паника заменили объятия, хотя и знал, что тело будет сопротивляться. Странно было, что сейчас он не пылал ненавистью к убийцам, не представлял, как мучает их раз за разом. Всю жизнь он горел этой ненавистью, и ещё полчаса назад она была сильнее, чем когда-либо. Почему же сейчас её не было?              Комната, больше похожая на крупное отверстие в сплошной белой скальной породе, убаюкивает своим светом и простотой - ни коридоров, уходящих, кажется, в ледяное пекло, ни темноты, в которой можно представить что-нибудь ужасное, ни грязи, которая может по кромке сознания прокрасться в желудок и осесть пылью в самых тонких сосудах. Заставить чувствовать себя настолько отвратно, что будет даже легче. Нет - только этот непонятный молчаливый человек и горячая вода вокруг ног, бедер, ребер, груди. Шеи, ушей..              Открывать глаза под водой - неприятно. Конечно, терпит, хотя это и не та боль, которой подсознательно хочется - не тяжелая, как ботинком под ребра, не рвущая, как невидимое лезвие. Только раздражает, да так, что злость в глубине такой непривычно пустой головы снова чуть шевелится. Собственные волосы под водой изгибаются в красивую, причудливую форму, и, кажется, одна попытка вынырнуть, одно недостаточно плавное движение - обовьются упруго вокруг шеи и утянут на дно. Вспомнилась старушка Берта. “На сколько им там хватит запаса отвара? Если Армин перейдет на их сторону ради тех бобов, придется его убить? Как он будет ощущать себя тогда?..”              Вверху груди закололо, а то небольшое, набранное в легкие, количество воздуха, запульсировало, будто стремясь прорваться если не через рот, то через шею. Камень, сам образовывая колебания под водой, извивается нечетким пятном. Пузыри, горячие, легкие, лижут лицо и скользят все, как один, вверх. Путаются в корнях волос, такие крошечные, что голова становится несоразмерно большой, тяжелой. Граф, кажется, все так и стоит осторонь со своим бельем. Неужели вот так просто и даст остаться под водой? Он ведь им живым нужен. Нет, дело не в этом - просто странная уверенность есть в том, что грубая рука непременно должна рвануть за волосы и вытащить, заставить испытать муку и дышать, обязательно дышать.              Этого не происходит. Он только чувствует, как жжение в глазах вдруг начинает с ужасающей скоростью усиливаться. На какое-то время заставляет себя замереть и даже в каком-то исступлении распахивает глаза шире. Будто тысячи крошечных рыбок пытаются зубами вытащить их из глазницы. Больно. Картинка перед глазами плывет пуще прежднего, по центру, будто напротив самого зрачка, мелькают желтоватые пятна. Ощущения - незнакомые, ненормальные для простого погружения под воду - спутывают паникой, и он судорожно, жадно преодолевает те жалкие двадцать сантиметров, что отделяют от поверхности. Руки тут же припечатываются к глазам, пальцы хаотично перебирают веки, а грудная клетка, неожиданно, вбирает воздух через рот так яростно, что становится больно, так стремительно, что, кажется, большая часть воздуха все равно вырывается в перерыве на выдох, и так по кругу. Он посмотрел на свои ладони. Фокус по-немногу возвращался, мешали только тяжелые, громоздкие ресницы. Он снова, но уже более точным движением, обмацал веки. Чешуя, мелкая, размером меньше пшеничного зерна, будто воткнутая в опухшие границы слизистой между волосков, осталась на пальцах.              Снова чешуя. Теперь уже он попытался едва ли не выдрать веки из глазниц, а когда не вышло - тихо взвыл. И тут же дернулся - звук на грани слышимости получится таким жалобным и болезненным, что это отрезвило. А Аккерман, оказалось, сидит на корточках совсем близко, вплотную к невысокому бортику. “Давно он так сидит? Да нет, прошло же в общем едва ли больше трех минут..” И смотрит. А в районе переносицы у него золотистые разводы. Когда руки в новом порыве злости снова тянутся к глазам - содрать непонятное марево вместе с веками, которые на раздражение реагируют еще более жгучими слезами - хватает за запястье. Он на пробу дергает - ничего. Держат крепко.              – Тихо, не трогай. Не трогай, говорю, ну. Ну что за детский с -.. Вот, молодец. А теперь посиди так минутку.              Через условную минуту, которую он проводит, таращась что есть мочи перед собой, в поле зрения снова появляется мужчина, и на этот раз руки - ближе, еще ближе. Он, повинуясь движению гигантских, закрывающих весь обзор, рук, все же прикрывает веки, и холод пинцета начинает свой четко выверенный танец у него между ресниц. Чешуйки одна за другой отваливаются, жжение постепенно сжимается до все меньшего участка, бежит прочь по краю века. Не больно, щекотно даже. Освобождающе.              

***

      Через полчаса перед эльфом, вымытым и одетым даже слишком тепло (впрочем, он и не думал жаловаться), хлопнулась порция все того же супа. Порция последняя, судьба его что ли такая - быть не оцененным по достоинству..? Мысли мелкой галькой катаются по черепу, тогда как большие, такие нужные сейчас, какие можно было бы и озвучить, ни в какую не желают формироваться из тупой, сонной темноты. Ну, хорошо хотя бы, что ничего не рвется наружу, не заставляет хрень всякую говорить или делать. Да и в общем с пробуждением Эрена это неприятное “что-то” поутихло. Конечно, не потустороннее теперь - живое, кровоточащее, и прямо у меня на руках. Не буквально конечно. А мерзко признавать, но когда это было буквально - и то было попроще. Был адреналин. Были звуки, ругань сквозь зубы. Не было вины.              Даже двадцать минут назад, ухаживая за красными, разодранными по дурости чуть не в мясо глазами, чувствовал какое-то направление, течение, которому нужно сопротивляться. Глаза, к слову, уже затянулись без единого следа, ресницы повыростали. Ну конечно.       Ложка уже с шуршащим звуком елозила по алюминиевому дну. Кажется, едок не видел, где на нем еще остались кусочки грибов и картошки, и просто вслепую набирал, каждый раз мимо, поднимал таки набранную каплю бульона ко рту, едва касался опухшими губами, опускал - и так по кругу. Взгляд его был где-то “за”.       Смотреть было неловко. Опять же, призрачная вина за то, что не могу разделить это его состояние - чувство потери у самого работает по-другому. Наверняка совсем и незаметное. И, конечно, не такое сильное. Но не сесть же рядом с ним и втыкать в одну точку в самом деле? Не нужно ему это. Для обоих безопаснее, когда я стою в плохо освещенном углу, а до него еще целый стол и проход.       Солнце с час уже как встало, но в ячейки между решеткой на маленьком, пыльном окне дробленый холодный свет начал просачиваться только сейчас. Царапанье металла о металл уже с минуту как прекратилось. Я исподлобья глянул на Эрена. Теперь тоже сосредоточенно сверлит глазами окно. Темно-синий полумрак вокруг его лица и запястий, лежащих на столе, таких тонких в широких рукавах, кажется еще гуще, вязче, нерушимее. Я со вздохом переношу свой вес с задницы на краю низенького серванта - на ноги. Отлично, он повернулся. Белки бликуют, как все разы до этого. По ним, наверное, можно определять, что Эрен живой. Лицо на секунду расчертила кислая лыба, но я стряхнул ее и наморщил лоб для пущей деловитости. Ага, внимание его к себе привлек, отлично. – Доел? Вот и хорошо, идем, поможешь мне с уборкой. Что может быть лучше хорошей уборки?

***

      Эрен стоял в дверях, с задумчивым видом глядя на пол небольшой камеры. Тот походил на бурлящее рагу в сковородке: словно бы пенился и пузырился, но нет - клубок из четырех-пяти крупных змей и несколько по отдельности, извиваясь, исходили гроздьями влажных, глянцево-черных яиц размером чуть поменьше куриного. Они появлялись с тихим шипением из странных стыков на коже по всему длинному телу. Многочисленные глаза, расположенные так же хаотично, были по большей части закрыты в тяжелой полудреме. Каждый раз, как в цепочке набиралось по пять-шесть яиц, нитки склизкой жидкости обрывались, и они мягко скатывались по горе упругих тел и одно за другим приглушенно стукались об пол. За ними из уже порядком деформированных складок тут же показывались края новых. Эрен скользил взглядом по блестящим чешуйкам, от одного будто бы случайно открывшегося кислотно желтого глаза с ниточкой-зрачком к другому. Зрелище расслабляло.       Заслышав шаги где-то сзади, он поспешно подхватил с пола корзину и нырнул в камеру - к этому моменту стоило бы уже закончить, а не начинать. Мерными, выверенными движениями захватывал рукой в плотной перчатке по два-три яйца, укладывал на дно, между делом обтирал перепачканную в слизи руку об край корзины и брался за новые. Тех, что еще не отдетились от тел змей, как и положено, конечно, не касался. И рукава предусмотрительно закатал. Подошедший на расстояние нескольких метров мужчина поглазел с полминуты и, оставшись вполне довольным, двинулся к ряду массивных печей вдоль стены - держать в руках стопку глубоких протвеней было не так-то легко.       Если по правде, было, чем быть довольным. Из его немногочисленных помощников этот чуть ли не единственный, кто делал связанную с магическими животными и растениями работу нормально. Не шикарно, он сам бы сделал в разы аккуратнее. А какой-то помощник и вовсе безупречно, но затратив на это уйму нервов и времени, задав хреналлион вопросов. Может, дело в том, что ни один из этих работников не был эльфом? Ведь, по правде, вся эта хрень зовется магической, не имея, с редкими исключениями, в себе уже ни капли магии. Просто все, когда-то выведенное эльфами, людьми всегда воспринималось как что-то в таком роде, даже если суть была та же, что и в обычных, к тому же, местами даже менее удобных процессах. Нет, правда - по вкусу раз проглота от свинины не отличат, а все носы воротят.       Он - теперь издалека - кинул взгляд на юношу. Тот, сидя на корточках, найденным тут же крюком разделял и двигал тела порядком исхудавших змей, разворачивая нужной стороной, чтобы им было легче вытолкнуть последние яйца. Корзина, уже наполненная доверху, стояла рядом. Взгляд эльфа, судя по бездумным, механическим движениям рук, продолжал блуждать. – Отлично, теперь тащи сюда. - позвал, неожиданно для себя самого хриплым, каркающим голосом, тут же сорвавшимся. Горло при этом резануло болью.       Пока юноша собирал конечности в кучу, вставал во весь рост, забирал крюк и корзину, запирал решетку, клал на место крюк и шел несколько метров, мужчина попытался хотя бы мысленно собрать себя из жижи во что-то более-менее дееспособное. Минут с десять назад стуча зубами намотал на себя чудовищно неприглядный шерстяной шарф, теперь же насквозь пропотел и мечтал избавиться от шарфа как минимум, а лучше - от большей части одежды. Нельзя, конечно. Но это еще что - предстояло разжечь печи.

***

      Держался и не отдавал себя болезни я до последнего. Ночь не спал даже - скорее инстинктивно. Потому что обычно просыпаясь и оказываешься насквозь больным. Перед этим заставил себя положить начало кажется, еще одному ежедневному ритуалу - отправлять Эрена в клетку. Вообще-то, просто: говоришь безразличным тоном “так, тебе пора к себе”, и он кладёт швабру-сапачку-лейку-или-что-он-там-держит-опять-по-моему-наказу и идет. Вровень со мной, так что становится ясно, что и дорогу-то он уже запомнил. Когда успел?       С утра - еще один ритуал, только порядок обратный. Перед этим все же решил дать себе давно уже желанные пару часов одиночества с кружкой чая в руках. Ноги босые, на плечах - одеяло. Приятно. Но тянулись - как дни.       Эрен, конечно, давно проснувшийся, сидит на кровати, позу при этом приняв вроде как и удобную, но не наталкивающую на мысли о комфорте - слишком угловатый, твердый. На кухне погрыз с ним за компанию сухарей с вареньем из ревеня. Пленник за время этого недо-завтрака не произнес ни слова. Впрочем, благоразумно не стал и напоминать, что в его темнице на полу этих сухарей стоит неслабый такой мешок.       Из вчерашней, такой долгожданной, кладки налилась за ночь и стала прочнее где-то третья часть. Остальные - неоплодотворенные - можно смело доложить в бочку в погребе. Теперь почти полная. Уже к полудню поднялись к проглотам - через коридор и пару дверей, в сухой и уютный грот. Новости были неутешительные: если в прошлый раз издох самец, и от неведомой мне болезни, то сейчас в углу, в кругу чернильно-синей жижи еще подрагивала единственная самка, дававшая приплод. Поперек ее тела - след от укуса. Остальные животные апатично сбились в противоположном углу загона, у своей почти нетронутой с прошлого раза кормушки. Один заметно хромает.       Времени все заняло немного - всадить в мутировавшие до едва заметных щелей жабры нож и провернуть. С тем, что нападал - жалко, конечно, но - то же самое. Лучше так, чем и остальных мне поубивает. Чернильной липкой крови на перчатки вылилось совсем немного. Уже по привычке хлопаю ладонью по еще чуть дергающемуся боку, но вставать не спешу - вчитываюсь в ощущения, потому как взгляд стоящего позади мальчишки буравит просто-таки неистово. А через секунду он резким движением опускается рядом с напуганными остатками животных и хватает одного за две ноги, зажимает коленями и накрывает ладонью глаза, второй, с вторым, миниатюрным ножиком, шарит по склизкой шее. – Эй-эй-эй-эй! Оставь этого. Этих - тоже. Во-от, а теперь отойди от них, не нервируй. Умница. – Все равно скоро друг друга поубивают. Уж я-то знаю. – Это откуда же? – Просто знаю. – Ну, раз “просто”, то просто и не трогай их, понял?       Он на это только безразлично пожал плечами, блеснул почти круглыми от худобы глазами, вернул нож в нишу в стене и засунул руки в карманы.       Конечно, я слишком остро отреагировал. Всего лишь скотина, всего лишь обычное, бытовое недопонимание, и нет нужды мне с таким рвением защищать животных от мальчишки, сдались они ему. Просто.. “Просто”. Просто его взгляд во время убийства проблемного животного - осуждающий, циничный, и явное желание прикончить остальных, непонятное лицо - будто бы для него самого все-таки есть “что-то”. Какие-то лишние размышления, которые тут никаким боком не катят. Он же сам должен понимать, что лишние, в деревне же жил, не в особняке на улице централа! Просто быт, просто еда. Вспомнились слова Карлы о нем, о жутком характере и привычке раздувать из мухи дракона, искать кругом несправедливость. И как она только с ним справлялась..? Хорошо, все-таки, что от меня этого никто не требует. И плохо, что чем дольше он сидит тут, в подвалах да темницах, тем дальше у него будет ехать крыша.       В любом случае, до этого едва ощутимый, сейчас дискомфорт от присутствия полуэльфа усилился. Отнесли две тушки в прохладную, что ваш погреб, смежную комнату, вернулись - чистить. Уборка прошла, как и до этого, в тишине, но теперь мне время от времени нужно было бросать на него взгляд - не из страха за животных, скорее с себя сбросить наваждение, иллюзию опасности. Вот он, обычный Эрен, чистит обычное, похожее на болотную тину, проглотово дерьмо. Но я, конечно же, “вернусь” снова через несколько минут - себе об этом напомнить, не найти на угрюмом лице чешуйки. Старый параноик.       А к вечеру меня начал бить озноб. Мясо, пока разделывал, к коже казалось ледяным, да и неприятно скользким - к синюшной крови добавился еще и мой пот. Несколько часов заняло разделать и нарезать кусками, натереть дополнительной солью (пусть и в меньшем, чем в случае со свининой, количестве), еще приправами намазать, разложить.. Эрен особенно не мешался, то и дело пропадая из поля зрения и постукивая в такт то по столешнице, то по дверным косякам.       Когда уже плетями висящие руки отмыл, попутно сплевывая в таз, лоб тоже, кажется, так грязной водой и промакивая, стало вдруг совсем тошно. Когда же надо было вылезти из подземелий, оставив там Эрена, стало..

***

      Просыпаться было больно, жарко и по-простому противно. Пару раз намацывал мозолистую, почти сучковатую ладонь - единственное сухое, теплое и относительно твердое в котле из горячей, текущей в каждом уголке тела слизи. Она не останавливается ни на миг, ни на секунду, потоком несет дальше в тяжелый, неподъемно тяжелый сон. и глаза, словно залитые кипятком, снова закрывались. На третий, хотя, кажется, тысячный, раз все же открылись. Оказалось, что вовсе я не тону, а просто-напросто лежу навзничь у себя на постели. Шевелится оказалось тяжело и ужасно лениво. На этот раз не смутное, а вполне конкретное воспоминание о конкретной ситуации неприятно растекается по телу чувством беспомощности. И снова не помню, как до этого дошел. – Ну, как ты? – Ханджи, ну конечно. Кто еще бы меня пообхаживал. Откуда только взялась? – Лучше всех. – Опять ты с этим. С Эреном сварили тебе бульон, хочешь? – Ты его.. выпустила?? – Нет, Леви, - Она качнула головой – Ты сам его не запер. Оставил ключ в замке, а потом пошел себе. Через минуту уже растянулся на лестнице. Довольно беспечно с твоей стороны. И прости, но я его так не оставила. Ну и, как сам вызвался помочь, ясен пень, следила. – Я и не жду, что ты будешь ему доверять. Глупости какие-то говоришь. – Конечно, глупости. Он и сам-то себе не очень доверяет. – Считаешь, он не в себе? – Да не, как раз-таки в себе, для такой-то ситуации. А еще “в нем” - что-то еще. Или кто-то. И этого кого-то не стоит сбрасывать со счетов только потому, что ты один раз его подчинил. Леви, ты слушаешь? “Нет. Он один. Это все - он.” – Чего бормочешь, громче говори! – Так, ничего.. Извини, заставил поволноваться. Нянчишься тут со мной как с ребенком. – Вот уж точно. Даже от него за эти дни было меньше хлопот. – Да, он вообще непроблемный. Иногда только огнем дышит. – Немного помолчали. Я слизь в горле старательно раз за разом сглатываю, она - покрывало теребит. Уже когда начала накатывать сонливость, словно наконец решившись, почти выкрикнула: – А правда огнем дышать может?? – Вообще не знаю. Должен. – А узнай, Леви. Он для этого тут. Точнее, не “тут”, а у тебя. Это “что-то” сбрасывать со счетов и правда не надо, но его можно использовать. Ты - сможешь, я так думаю. Один раз уже смог. – Она перевела взгляд на браслет на моей руке. Что ж, он и правда дает чуть больше уверенности, а в последние дни даже удавалось игнорировать бурлящие в нем тяжелые эмоции. – Посмотрим. Прямых приказов мне пока не давали, как и разрешения проводить с ним рискованные эксперименты. Дождемся заседания. Пока, как видишь, у меня уже неплохо выходит его использовать. – Ну да, картошку чистить. – Хочешь заняться этим сама? – Во-от, теперь точно вижу, что идешь на поправку. Пойду еще теперь второго ребенка проверю. Должен был уже закончить с мясом. – И ты его там без присмотра одного оставила? И еще я беспечный. – Ну, ручку-то я дверную с этой стороны подперла. Не вылезет. – Страшная женщина. – Мм? – Ключи, говорю, вон, в ящике. Там и от кухни, и от прочего. А то такими темпами весь замок мне загородишь своими фортификациями.

***

      Прошло четыре дня, прежде чем я смог вернуться к своим обычным (и не совсем) делам в полной мере. На самом деле, немного, учитывая, что перед этим я дошел до обморока, но ощущается все равно сбоем режима и потерей контроля в теперь уже сухих ладонях. И интуиция подсказала, что получить контроль над тем, над чем и раньше-то не мог - лучший способ избавления от этой поганой расхлябанности. Среди всех, что записаны в наспех составленном списке дел, конечно. Вот оно, теперь таким очевидно кривым почерком: Пещеры (за прогл0тамИ-).              Решение взять Эрена взвешивал куда дольше, хотя не скажу, что там было ну вот много переменных да вероятных аргументов. Просто полуэльф теперь все чаще смотрел в пустоту. Просто браслет становился то теплым, то ледяным. Несколько раз, спускаясь в подземелье, я заставал его кружащим по комнате, словно зверь в клетке. Или запутавшийся человек. И на меня смотрел странно, почти озлобленно. С необычно собранной теперь ученой такого не было. Но ей уже скоро придется уехать, а мне - остаться.              Она так и сказала мне, пока мы накануне вылазки сидя на кухне дожевывали последние отбивные: “Я-то, вон, вот-вот с места сорвусь, а тебе-то ничего больше и не остается, как держаться за него. Прости, но сейчас это единственное, чем ты можешь быть по-настоящему полезен. И, сам видишь, что даже по меркам Эрвина у тебя с ним много свободы. Так уж постарайся, не валяй дурака.” Обидно. И с этих слов я понял, что ситуация за пределами моего маленького мирка сейчас мягко говоря сложная. Вон, ко мне заехала только сейчас, наверняка по точкам вдоль стены моталась, как в жопу стрелянная. Чего только эти, в Централе, делают? Ну, скоро поеду сам, и сам по ходу дела выясню. Старая знакомая в ответ на мое молчание только откупорила бутылку своего “чая”.              Готовились быстро и под все еще непривычно внимательным, почти тяжелым ее взглядом. Только ближе к вечеру, когда усадил рядом с Эреном дробить и перетирать светящийся камень да мешать со слизью в той же ступе, она, кажется, чуть расслабилась. Даже издалека и краем глаза, занимаясь своей, куда более объемной частью подготовки, я мог видеть, как в ней опаска стремительно уступала место привычному фанатичному интересу. Понадобилось пару минут, чтобы уловить причину: соприкоснувшись с острым углом камня пальцы эльфа покрылись бурой, прочной на вид коркой.       Уже как стемнело, вспомнил кое-что, и пришлось заходить прямиком в комнату и напрямую разговаривать. Не то чтобы сильный дискомфорт, но быть свидетелем их вероятного совместного ничегонеделания не очень-то хотелось, тем более, что и упрекнуть нельзя - самому проще было привычно собраться в одиночку.       Готовая светящаяся паста стояла уже во флакончиках, по правилам замотанных в черную ткань крест-накрест. Рядом забытый пестик, обросший густой, мерцающей пеной. Значит, по консистенции все тоже вышло отлично. Ступ и второго пестика в комнате не наблюдалось, впрочим, как и Ханджи. А Эрен был, и сидел на полу. Там же был и лист, на котором он с увлечением что-то размашисто так чертил. Невольно вспомнилось, как он с таким же, театрально-небрежным видом поливал растения в домике в лесу. Кто же тогда знал.              Рядом с согнутой в позе лотоса, а от того еще более острой, чем обычно, коленкой - миска с орехами. Он аж дважды нырнул туда перепачканными углем пальцами и не глядя отправил добытое в рот, прежде чем заметить меня. Как заметил, тут же ответил на мой вопросительный взгляд. – А она на кухне. Стряпает. Вроде скоро будет готово. – А.       Вот не ждал, что она так скоро ослабит бдительность, что оставит пленника одного. И что даст ему из моих запасов орехов. Что будет готовить - тоже довольно нетипично, но хотя бы объяснимо ее собственным голодом. Или это по мне уже все-таки видно, что я, так скажем, не слишком над этим морочусь? Так или иначе, общение явно пошло на пользу хотя бы одному из них - Эрен посвежел и перестал просверливать в стенах дырки взглядом. Да и браслет перестал меня донимать, теперь оставаясь просто по-каменному прохладным. – Хотите? – Нет.. ладно, давай. Я тут к тебе с вопросом. По поводу девушки, что на празднике была с Армином. – А, да. Это она. Это - Берта. И нет, сейчас ее там нет. – О. Ну и.. отлично.       На этом разговор и закончился. Теперь жевание в тишине раздражало, так что моя пригоршня орехов начала превращаться в труху под натиском пальцев.       Через несколько минут, в течении которых Эрен увлеченно мазал углем и сыпал шелухой по многострадальной бумаге, с кухни - совсем рядом, комната-то примыкающая - раздался голос Ханджи. Звала Эрена, по имени, на что он до белого сжал губы, но быстро отложил уголь и пошел. Дверь хлопнула, на ручке полосами угольной пыли остался след. Теперь уже губы поджал я.       Ну, по крайней мере теперь можно было чуть расслабиться. Вытащил прицельно из-под самого дна пару чистых фрагментов ореха. Оказалось, вкусно. (Или просто уже жрать охота, потому что и тянущийся с кухни мясной запах, кажется, вкусный.) Теперь можно было взглянуть на пугающую своей пятнистостью бумажную массу с кучей подписей, слишком жирных, чтобы нормально читать.              И все же, это была карта, довольно детальная, той части подземных ходов, что со стороны Шиганшины. С отмеченными озерами и направлениями переселения проглотов - стрелками, где-то даже с написанным над ними годом. Все же, на дюжину голов лучше тех, что мне удалось с горем пополам набросать после нескольких вылазок.              

***

      Размеренно разрывать темноту пещеры и тут же давать ей сомкнуться позади – не думал, что это может оказаться комфортным. Оказалось, так. Нет, не то, чтобы мне было некомфортно делать те или иные вещи самому, находиться наедине со своими привычно-доставучими мыслями. Просто оказалось, что когда, покоряясь камню в руке, из черного густого “ничего” выпрыгивают очертания стен и ходов, неплохо видеть еще что-то - на расстоянии от себя. По сути - те же очертания в том же кружке света. Ну, и спокойное, сосредоточенное на дороге лицо. Но стены от этого повтора как будто бы становятся просто массой, не особо и разнообразной по своей форме. А не хищником, что путается в ногах, поигрывая каменистой шкурой. Ждучи, пока споткнешься.       В такой почти уютной тишине мы прошли уже пару часов. Вот Эрен ‐ в двенадцатый раз - вынимает из кармана сосуд, откорковывает (пробка привязана за веревку к горлышку - еще не хватало уронить и шариться по полу в этой грязище), просовывает палец в горлышко как можно дальше, а потом этим самым пальцем делает пометку на стене у левого хода. Уже когда (в двенадцатый раз) поднимаю руку с камнем повыше проверить, свет падает на второй ход в развилке. В этот раз я узнаю место - и именно во второй ход я обычно ходил. Поэтому в этот раз - в первый - подаю голос: – Эй, Эрен. Что не так с правым ходом? – Так ближе. И по дороге растет Златогриб. Смотрели мою карту? – Смотрел.       Он, пожалуй, должен быть недоволен, раз я смотрел его распрекрасную карту и все равно задаю глупые вопросы, но нет - улыбнулся едва. Даже не краешком губ, просто мышцы лица напряглись, чуть сбиваясь. Зачем-то замешкался, и я первым нырнул в левый проход.       Спустя еще с пару десятков светящихся знаков пальцем на стенах и несколько тысяч шагов впереди замаячил теплый, желтый свет. Эрен, по виду чуть уставший, устремился туда быстрым, размашистым шагом. Я специально задержался - рассмотреть еще свежий слегка оплывший мерцающий знак на уровне моих глаз. Очень упрощенное - до своеобразного иероглифа - изображение птицы с расправленніми крыльями. Свод потерялся где-то в рыжеватых испарениях вперемешку с темнотой. Под ногами - пропасть, и дно на вид не сильно отличается от потолка, только еще темнее, и грибов там больше. И паутина. Много паутины, канатами тянется от одного края пропасти до другого, переплетается, а оборванные края, кажется, жадно тянутся вниз. Крайне неприятное зрелище. И хорошо, если этим дискомфортом все и ограничится, потому как кто-то же эту паутину сплел. Встречаться бы с ним не хотелось. По щиколоткам, на этот раз замотанным кусками плотной, эластичной ткани, мазнуло неприятным, липким холодом.       И, конечно, грибы. Очень много грибов - стены буквально покрыты полосами потеков жидкости, выделяемой Златогрибом. Но и сами стены только местами проступают между гроздьями пыльно светящихся, темно-желтых оборок. Обернувшись, лицом почувствовал исходящую от стены влажность и окутывающий, “сытный” жар с привкусом сыра и прокислого кваса.              Эрен уже положил сумку на самом широком промежутке между стеной и пропастью (метра три) и доставал из нее снаряжение для скалолазания. Сказал, что понадобится, и именно тогда, к слову, и перехватил инициативу в подготовке окончательно. Вот только понятнее, зачем нужны крюк и прочные, тяжелые ремни, не стало - грибов полным-полно и на уровне человеческого роста, только руку протяни.              Лезет он умело, а вот именно снаряжением пользуется - не очень. Я стоял рядом. Ситуация начала раздражать. А тут я наконец-то увидел то, зачем он лезет, и меня слегка затошнило. На высоте трех-трех-с-половиной метров над каменным полом, среди прочих, желтых и бурых, грибов висел один, абсолютно белый и матовый, будто покрытый слоем папье-маше из бумагоподобной плесени. Как только рука Эрена в перчатке коснулась этого ужаса снизу, он тяжело качнулся и выпустил наружу добрый стакан вязких, темно-бурых выделений. Запахло землей, трупами и горелым хлебом.              А вы.. – по немой просьбе подтянулся и подал ему скальпель. До этого он, напряжённо выгибаясь, пытался подковырнуть основание махины пальцами, и местами ткань перчаток уже начало разъедать. Вообще-то, белый златогриб ядовит смертельно. – А вы разве не должны обычные грибы собирать?              – Не понял?              – Ну, эти. Для настоек же. Растения удобрять и прочее.              – Успеется. Да и мне они не особо нужны. Ну, сколько-то возьму, конечно, раз уже мы здесь.              – Так, что же, вас Ханджи не просила их набрать? Она же говорила, что у нее удобрение на исходе!              – Ну, значит, в деревне купит. Меня ни о чём не просила, – пожимаю плечами. – Бери, что там тебе надо, все равно здесь заночуем.              Сказать по правде - выглядел мальчишка ошарашенным. То ли тем, что я не бегаю, сломя голову, по просьбе друзей, в недры гор и обратно, а каждый занят собой.. То ли тем, что только по его, Эрена, выходит, просьбе, безо всяких вопросов сюда потащился. Ну, с первым-то понятно - в его деревне оказывать друг другу взаимные услуги в бытовых вопросах - норма. Что до второго - думал, ну, по пути, вот и идем. Так кто на этот раз дурак..?              Решил все-таки набрать грибов и для Ханджи. А то буду еще виноват, если загнется ее Портулак.              Отламываю рыжие, бархатисто-скользкие ломти и заталкиваю в трехлитровую банку. Нити грибницы, едва различимые в темноте, поникли, оборванные у самого основания. Сами тела мерцать при этом перестают, только исходят влагой через складки гименофора. Минут за двадцать я плотно утрамбовал обе банки — и большую, и маленькую - для себя. Эрен как висел под здоровенным белым уродом в руками вверх, так и висит. Подойдя, я увидел, что он не перерезал даже половины нитей, которыми чудовище вросло в стену. А вот руки уже по локоть замарал в едучей жиже. Перчатки можно узнать с трудом от усердной работы скальпелем. Отвлекся на секунду под моим вглядом, и острое лезвие тут же впилось во внутренню сторону ладони.              – Иди-ка готовся к привалу. Я сниму, быстрее выйдет, да и с отрезанными пальцами проглотов ловить будет неудобно, согласен?              – Но тут.. тут надо аккуратно, – как-то не совсем уверенно посмотрел на мою банку. Гриб, хоть и успешно туда помещенный, радостно не выглядел, а выглядел скорее как каша. Ну а смысл, если их все равно потом толочь?              – Не слепой, вижу. Кому это? – Хвала богам, послушал и, придавив гриб к стене, будто это поможет ему на ней держаться, начал спускаться вниз, сталкивая шляпки вниз с влажным хрустом. У самой земли скользнул носком по упругой платформе и ухнул вниз. Я успел поймать его за локоть. Со сломанной шеей проглотов тоже ловить, наверное, неудобно. Но его это кажется, не на шутку разозлило.              – Ты куда?              – “Это” - для Армина. А вон в том проходе я ночевал с отцом, там не так сыро. А то тут пол, вон - прям одна сплошная лужа.              – Хорошо. – Разрешил больше самому себе - он уже ушел. Только браслет на руке подсказал, что не стоит волноваться о возможном побеге. Я уже перецепил крюк выше и вбил его поглубже в каменистую породу. Гриб вблизи выглядел вообще как страшный сон, и пах так же, но срезать его со стены оказалось не сложно - нить за нитью, волокно за волокном. В каком-то смысле успокаивает.       Шума не было. Это и насторожило: За то время, что он провел в замке, Эрен показался тихим касательно разговоров, но вот действия его обычно сопровождались уже знакомым мне шумом. Да и просто кому угодно было бы проблематично раскладывать спальные мешки и открывать консервы абсолютно бесшумно при такой-то акустике! Пять минут назад я отчётливо слышал, как банки гулко стукнулись о пол. Сейчас — ни звука. С одной стороны, глупо идти проверять из-за минутного бездействия, мало ли, задумался.. С другой - с грибом я закончил, вот он: выпустил уже с пол литра зловонной темной жижи на простеленную заранее бумагу. Ну и что с ним делать, спрашивается?              Чтобы спросить это, я и, потоптавшись, все же нырнул в проход. Да и пожрать бы. Оказалось, в наше сегодняшнее место ночлега ведет недлинный, но неудобно узкий и бесформенный тоннель. Пока пробирался, к чувству тревоги и дискомфорта от нагревшегося вдруг браслета примешалось еще и чувство дежавю. Как-то сразу много чувств. Не то чтобы я против, но хлопот от этого уйма.              Наконец, бесконечные метров семь остались позади. “Комната” оказалась вполне приличной - почти идеально круглой формы. В противоположной стене зиял другой, широкий проход. У нему лицом в самой середине стоял Эрен. Не просто стоял. Он сгорбился, словно зверь перед прыжком, а воздух вокруг него видимо дрожал. Спустя пару секунд, не поворачиваясь ко мне, распрямился, передернул плечом и продолжил пялиться в проход. С открытого участка кожи на запястье упали две-три чешуйки. Я, (как, кажется, и он), думать забыл и о грибах, и о его глупом поведении до этого: наконец, дошло, что еще, самое важное, было не так.              В маленькой затхлой пещере глубоко в толще горы неистово пахло грозой.              В несколько шагов я оказался, по ощущениям, на сотню миль ближе к сердцу шторма, но главное, кажется сделал - чуть тронул за плечо до предела напряженного и ошалелого юношу. Тот, рассеянно посмотрев в ответ, только качнул головой, будто стряхивая оцепенение, отошел на полметра и продолжил подготавливать наш скудный ужин. Я так и остался стоять в ожидании, пока он заговорит. Понял ведь, что заговорит - повисло в воздухе, не менее ощутимое, чем этот неуместный запах тревоги и петрикора.