О том, как сердце Вадима Исаева разбилось вдребезги

      Домой возвращаться Вадиму совершенно не хотелось: знал ведь, что дома этот, мать наверняка в слезах, а если вдруг Федька попадется на глаза с очередной ссадиной от заботливых отцовских рук… Беды в этом случае не миновать — Исаев, что уже ступил на путь тотальной радикализации, все больше погружаясь в провокационные книжки и фильмы, что предусмотрительно советовал географ, подметив цепким взглядом нотки пылающей в груди ненависти и в целом мальчишеской шарнирности, мало контролировал свои эмоции, негативные — тем более. Концентрированная злоба сочилась из него, а чужие и крайне радикальные взгляды резали, будто тупой нож тупого дурака.       Тлела сигарета, а в груди поднималось что-то нехорошее, злое, стоило только задуматься о ненавистном отце, о тошнотворном запахе дешевой водки, что въелась во все от материнского халата, до тетрадок младшего брата. То доброе, что еще теплилось в груди из последних сил, теперь едва-едва дышало, увядало, безвозвратно тлело, постепенно превращая чуткого парнишку в оскотиневшегося быдло-хулигана. Казалось, шансов никаких: осталось кинуть спичку и вспыхнет он, сгорит дотла. «Если ты и стал плохим, то делай это лучше всех!»: твердил он отражению в зеркале. Проживал острейший возраст сам в себе, совершенно не знал, кому верить, что думать и какие жизненные уроки стоит усваивать, а какие — нет. Каждое утро он видел в отражении лишь отторжение, а ночами ковырял собственное сердце старым ржавеньким ножом.       В речи все чаще проскальзывали странноватые сочетания цифр, значение которых он не стремился раскрывать школьным товарищам, никто из ребят-обывателей, да и учителей, не придавали ни числу четырнадцать, ни восемьдесят восемь, все чаще слетающим с мальчишеских губ, ни малейшего тревожного значения, однако именно на этом моменте стило бить настоящую тревогу, особенно — классному руководителю. Однако педагоги лишь радостно обсасывали треклятую фамилию парнишки в учительской, навешивая на него едва ли не все грехи этого мира, напрочь забывая, в каких условиях он растет и какое у него окружение. Многие, абсолютное большинство, знали Вадима Исаева, как крайне злого и жестокого человека, единицам же повезло — удалось на секундочку приоткрыть глухие дверцы его сердца и разглядеть в нем в общем-то неплохого друга.       «Завтра вместе? Или ты дома останешься? :)»: Лиза напомнила о себе вспыхнувшим экраном телефона, отогнала тревожные мысли, что снова заползли в черепушку парня, вторя горькому дыму очередной сигареты. «Вместе.»: пожалуй, только ей он отвечал незамедлительно, что бы с ним ни было.       Ответа не последовало, как бы ни вглядывался в экран, как бы ни надеялся увидеть хотя бы скобочку, имитирующую улыбку. На губах еще теплился поцелуй, Исаев провел языком по верхней и довольно хмыкнул не в силах сдерживать улыбку. Сигаретная горечь смешалась с малиновым привкусом её губ и сердце понеслось с новой силой. Плевать, что будет сейчас, стоит перешагнуть порог квартиры. Плевать, что будет завтра, главное — сейчас ему хорошо, хмельно и относительно спокойно, даже несмотря на то, что мороз искусал щеки до боли.

☆

      — Вадечка, ты? — Послышался голос матери, стоило Исаеву переступить порог. Голос ее звучал из ванной, дрогнувшие нотки выдавали ее всецело — плакала.       — Да. — Ответил он, вслушиваясь в её дыхание прищурившись, прекрасно знал особенности матери и безошибочно мог определить состояние даже по мимолетным ноткам в голосе, даже по невзначай дрогнувшим плечам. Парень сжал скулы, наспех сбросив тяжелые берцы и черный бомбер. — Ты как? — Зашел он в ванную, коснулся ее мягких подрагивающих плеч.       — Все хорошо, сыночек. — Женщина наспех утерла слезы, вот только поворачиваться к сыну не спешила.       — Покажи. — Голос его звучал твердо, требовательно и бескомпромиссно.       — Вадечка, я просто, понимаешь, в темноте не увидела, куда иду, запнулась о Федькину машинку и… — Спешно залепетала она.       — Покажи. — Повторил парень и мягко вынудил мать повернуться. — Я его убью, короче! — Моментально вспыхнул Исаев, увидев свежую рану на губе и распухшие от слез глаза с темными подтеками не самой стойкой туши. Он ненавидел, когда мать плакала. Он ненавидел отца.       — Вадечка, оставь его… Что с него взять?.. Он пьяный, Вадь, спит уже и Федечка тоже спит…       Мать не оставляла попыток хоть чуточку сгладить ситуацию, не выходило. Знала ведь сына прекрасно, знала, что остановить его едва ли выйдет, особенно в настолько острой испепеляющей ярости. Плевать Вадиму было и на состояние отца, и на его крепкий сон, в эту минуту даже чуткий сон младшего братишки его мало волновал.       — Пизда тебе, животное! — Слов с отцом, в отличие от общения с матерью и братом, Вадим не подбирал.       Отец, точнее храпящее тело, что было вусмерть пьяно, лишь недовольно пробурчало нечто малосвязное и перевернулось на другой бок — лицом к стенке — что еще больше распалило парня, ярость и ненависть в голове которого достигли пика. «Вставай, я сказал!»: голос Вадима звучал агрессивно, он цедил сквозь зубы, едва ли не выплевывая каждое слово.       — Заткнитесь вы… — Удалось вычленить хоть какие-то человеческие слова.       — Вставай! — Вадим с силой развернул тело к себе и за грудки стащил его с кровати. — Вставай, сука! — Парень присел перед ним на корточки и отвесил звонкий подзатыльник — последняя возможность послушаться.       Отец — глава семейства Исаевых, как он самостоятельно себя величал, наконец, продрал заспанные глаза и уставился на злющее лицо сына, что готов был едва ли не задушить это пьяное чудовище, что отравило не только его — Вадино — детство, но и поднял руку на мать, а это было непрекосновенно, это было свято и непростительно. Он смотрел, бестолково проморгавшись влажными глазами. Едва ворочая языком, смог лишь извергнуть из себя нечто омерзительное и снова никак не связное, удалось вычленить только проклятия и, кажется, любимейшую фразу: «Ты моё говно! Моё! Ты моя порода!»       — Слышь, мне похуй, что ты там бормочешь, блять! Животное, еще раз тронешь мать и тебе пиздец, короче. Я лучше сяду, но мать трогать не дам! — Вадим сжал скулы до боли, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не вдолбить отцовский нос босыми ногами подальше внутрь прогнившей насквозь черепушки.       — Ты совсем страх потерял, щенок? — Остатки пьяного сна, наконец, отлипли и он предпринял попытку встать — тщетно, сильный толчок в грудь крепких молодых руку вернули его в жалкое положение. — Мать твоя — не целка была, а давалка! Трахалась со всеми, а… — Не успел он договорить, как мощный удар прилетел прямиком в нос безжалостно и резко, да с такой силой, что искры полетели из глаз, а кровь хлынула на ковер. Отец взревел, схватившись за нос, а Вадим лишь встряхнул кулаком.       — Гнида, блять.       Ярость Исаева нашла выход и в плевке, полном пренебрежения и ненависти, прямиком на отцовское плечо. Парень, казалось, не слышит и не видит более ничего вокруг: ни слез матери и попыток любящей женщины помочь даже такому жалкому мужичонке с его кровоточащем носом, ни Федьку, что проснулся и глядел украдкой на брата с нотками детского наивного восторга вперемешку с диким-диким страхом, вдруг отец поднимется, вдруг обрушит свой гнев на мать и мальчишек. «Спать иди.»: процедил лишь Вадим и ушел в ванную комнату, с неистовой силой хлопнув дверью и щелкнув самопальным замком.       — Тварь.       Резюмировал парень, глядя на собственное отражение. Не видел в нем ничего более, кроме сочащейся ненависти, отторжения и жгучей, испепеляющей злобы. Он стянул с себя футболку и оперся руками о раковину под зеркалом, всматривался в его холодную глубину невидящими глазами, глубоко задумавшись.       «Ты моё говно! Моё! Ты моя порода!»: пульсировал в висках ненавистный голос отца, как бы ни сопротивлялся Вадим, но во внешности его многое выдавало «породу», особенно — эти дурацкие, по его собственному мнению, волны каштановых и вечно взъерошенных волос. Он возненавидел их давно, когда только осознал все сходство. Колючая, навязчивая мысль вонзилась в сознание, стоило заметить оставленную на «стиралке» машинку для стрижки волос. Сердце невыносимо выло где-то там — за ребрами, обтянутыми бледной кожей. Куда деть себя Вадим не знал, поэтому душащие чувства, болезненная злоба, что колотилась в висках, наши выход через степенное жужжание бритвы и шелест волос, что падали на прохладную раковину.       «Коленька, вставай!..»: слышался из комнаты голос матери, что всем своим любящим сердцем не могла оставить это недоразумение, в которое когда-то давно-давно влюбилась. Слушать её жалкий голос Исаев более не мог, поэтому к шуму воды и жужжанию машинки добавил еще и музыку из телефона, что весьма громко впивалась в уши, лишь бы не слышать, лишь бы раствориться в этом одиночестве. «Many races, different colors, million faces. All around around some. People crying, are we losers?».       Закончив, Вадим более осознанно взглянул на себя, вскинув подбородок и смахнув с плеча, упавшие ненароком волосы, — нравилось. Наконец, он почувствовал себя лучше, истинной частью чего-то более глубокого, как казалось, целостного и в некоторой степени таинственного.       На губах заплясала самодовольная ухмылка, а взгляд скользнул по обнаженному торсу: от мальчишки-подростка, отличавшегося голодной тощестью еще какой-то год назад теперь мало что осталось, он окреп, возмужал, а широкие плечи вкупе с бритой головой внушали теперь все больше уверенности. Исаев провел ладонью по голове против роста волос и блаженно вздохнул, шероховатость и прохлада кожи под горячей ладонью ему нравились.