О том, как Вадим Исаев затягивает ремень на собственном горле
12 июля 2024 г., 22:26
За окном мелькал вечерний город, нарядный и приторно-сладкий, окутанный весельем и мелькающими то тут, то там развеселыми компаниями и машинами, наполняющими улочки громкой музыкой. Соревнованием, кто кого преплюнет в громкости и яркости звука. Выигрывших нет и не будет никогда, лишь веселье и скорость. Скорость и веселье — символ заглушенной боли и эмоций, что выхода не найдут, как бы ни старался.
«Вся Москва блестит, вся Москва горит, вся Москва сияет между нами…»: включился в музыкальную гонку Никита, подкрутив колесико вправо — громче. На многозначительный вздох спутницы рядом совсем не обращал внимание, лишь взгромоздил горячую потную ладонь на девичью коленку, обтянутую кружевными колготами.
— Малыш, ну чего ты загрустила, а? Не нужно портить хорошее настроение, своей кислой мордашкой, ладненько? — Никита все же обратил на девочку внимание и сжал коленку посильнее.
— Это же моя одноклассница… — Рыжеволосая сделала музыку тише в надежде на живой, хоть сколько-то искренний разговор.
Внутренний крик спокойствием заглушила и улыбалась, повернув острые коленочки в его сторону. Читала в журналах: так нужно, чтобы мужчина считатал себя нужным, понимал, что он — интерес, приоритет в некотором роде. Изо всех сил старалась. Умница.
Ощущала тепло на коленке и была уверена — любовь она вот такая. Всеми силами жмурилась от осознания всей грязи, что настигла ее крепкой ладнью, что сжималась на горле, и влажным шлепанием кожи о кожу.
— И что теперь, малыш? Так бывает.
Подмигнул он и поддал газ, лихо обгоняя машины, вылетая на встречную полосу. Для него не проблема. Подвязки есть везде — разрулит. Непременно разрулит: обкашляет вопросик и выйдет сухим из воды. Всегда выходил, даже без особых усилий. Люди, окружающий мир — пустяк, что не имеет хоть какого-то значения, все вторично, от всего можно откупиться.
— Ничего, просто странно так. Не знаю, короче. А она твоя сестра, да? — Догадалась девочка, прекрасно слышавшая разговор Островских. Оле было любопытно, острые темы всегда привлекали.
— Закрыли тему, я сказал! — Голос Никиты из приторно-сладкого сменился на стальной, не предвещающий ничего хоть сколько-то доброго. Он с силой сжал коленку, после раздраженно подкрутил колесико громче.
Оля вздрогнула, встренулась и, кажется, поняла — поднимать подобные темы с Никитой не стоит. Решила быть хорошей девочкой и заасмотрелась в окно на мелькающие краски вывесок ресторанов и баров. Мужчина ей нравился совершенно искренне: вот только девичье сердце в упор не видело, в какую западню угодила. Слепо верила, что рестораны, караоке, шмотки и яркие приторные коктейли — любовь. Такая, как идолжна быть: взрослая, искренняя, настоящая.
— Вот и умничка, малыш. — Оценил он ее молчаливое лицезрение мелькающего и ярокого. Провел ладонью по огненным волосам и расплылся в довольной улыбке. — Умничка.
Оля улыбалась, едва ли не толкалась макушкой в потную ладонь, словно кошечка, наивно хватающая крупицы ласки и внимания. Будилова, действительно, считала, что она — умничка, так ее любят. Несмотря ни на что.
☆
— Тише-тише… Ты слишком спешишь… — Лиза мягко уперлась ладонями в грудь чрезмерно разгоряченного Исаева. Бушующие гормоны бомбардировали бритую неугомонную голову. В его мире все было, действительно, вот так просто: требовательно и слишком горячо. В его мире жарких фантазий всегда заходило слишком далеко. Слишком. — Дурачок ты… — Очаровательно хихикнула Лиза, все так же мягко упираясь в его грудь ладошками. Островская не сопротивлялсь, нет, напротив, была не против сделать что-то запрещенное и в некоторой степени сумасшедшее, но не сейчас — еще не насладилась вдоволь его — Вадима Исаева — чувствами, переживаниями и желаниями. Лизонька, кажется, все больше тонула в нем, растворялась всецело и без остатка, вот только отделаться от бесов, плящущих в собственных глазах, никак не могла, да и не желала. Она — зависимость и страсть, кажется, Вадим все больше понимал, все больше отдавался ей, затягивая рмень потуже на собственном горле. Ощущал, что становится ручным псом, буквально сходит с ума, а улыбка, смех и пониженный голос на ухо бьют теперь не только в пах, но и в самое сердце. — Дурак и правда. — Усмехнулся он и отстранился, отпустив девичье запястье. Наконец, чрезмерно медленный старенький лифт, щелкнул и с омерзительным скрежетом остановился на нужном одиннадцатом этаже. Отворил створки и выпустил из своей духоты в подъездную свежесть, созданную разбитым мальчишками-хулиганами окном. Раскрасневшиеся щеки Вадима при свете тусклой лампочки стали более очевидными и Лиза очаровательно засмеялась, на ее щеках не было и намека на румянец. — Что смешного? — Вскинул подбородок Исаев. — Ничего, ты просто такой милый… Когда смущаешься, оказывается. Лизонька говорила прторно-приторно, привстала на носочки и обхватила горячие щеки своими прохладными ладошками. «Очень милый…»: шепнула и слегка потянула его на себя и словно мимолетно коснулась своими губами его. Нежно, трепетно, словно оставляла лишь намек на поцелуй. Вадим же, напротив, жаждал больше, горячее, дольше, однако настаивать не стал, не замечая, что по уши погряз в невинной игре бесов в серых васильках глаз напротив. — Я заберу пару штучек из дома и выйду, ты подождешь? В ответ Исаев лишь кивнул и хлопнул себя по карманам бомбера в поисках пачки сигарет — в сложившейся ситуации она была необходимостью. «На балконе я, короче, жду.»: коротко отозвался он и, наконец, нащупал пачку, облегченно выдохнув. Дожидаться ответа не стал, спешно направился на балком. Охладить голову было крайне важно. Вадим оперся на хлипкие перилла и уставился вниз: степенно падал снежок, а сердце бешено колотилось. Он сам себя не узнавал, казалось, что потерялся, стоило заглянуть в эти глазки с хитрым-хитрым прищуром. Утонул, стоило поймать заинтересованный мимолетный взгляд. А сейчас он совершенно не понимал, куда все зайдет, и зайдет ли дальше — не находился ответ ни на один вопрос, что кружили в голове. Ее взгляд — выстрел в лоб. Знал это совершенно точно. Лиза все не шла, словно тянула время, а он терпеливо ждал, куря одну сигарету за другой. Эти не жалко — эти украденные из куртки отца, а значит и не имеют они никакой ценности. Расходный материал, что отдаст свой горький дым, удовлетворит жгучую жажду и исчезнет безвозвратно. Так, будто и не было их никогда. — Извини… — Наконец прозвучал нежный девичий голосок. — Извини, что долго. — Она коснулась его плеча своим плечиком, встав так близко-близко, будто заберется прямо в сердце сквозь черный бомбер и черную старенькую водолазку. Конечно, простит, ожидание на морозе — это же мелочь, что не значит совершенно ничего. Конечно, простит, даже если Лизонька безжалостно выдернет сердце прямо из груди. — Пойдем домой. Холодно. — Исаев усмехнулся и затушил очередную сигарету, что неуспел прикончить, о перилла. Безжалостно сбросил ее прямо вниз, наблюдая за белым искусанным фильтром, что сбивал ветер. — Чем будем заиниматься? — Фильм посмотрим, хочешь? — Нет. — Усмехнулась она и прошла вперед, выходя из холодного балкона в относительное тепло балкона. — Тогда займся тем, чем захочешь ты. — Шумно выдохнул Вадим и проследовал за ней. В квартире пахло сигаретами и отцовским одеколоном, значит, был здесь совсем недавно, наверняка, стащил из маминой заначки деньги на очередную бутылку. Ничего, это предстоит решить позже, совершенно точно не сейчас. Не в ту минуту, когда сердце сумасшедше колотится, а ладони предательски потеют, словно он — Вадим Исаев — робкий мальчишка, а не местный быдло-гопник с замашками заряженного боевого скинхеда, очаровательного билингва, у которого на языке лишь матерный и феня, приправленные неизменным колючим прищуром. — Я говорила, что у тебя тут очень…мило? — Улыбнулась Лиза и засмотрелась на себя в зеркало, сняв с волос крабик, позволив золотистым волнам рассыпаться по плечам. — Говорила. — Стянул Вадим берцы и хрустнул шеей. Взглянул на нее мимолетно, оценивающе, особенно задержался на хрупких плечиках. Он возвышался над Лизой едва ли на полные две головы, а она казалась фарфоровой куколкой. Неаккуратно дотронешься и разобьется. Видел в ней невинного ангелочка с золотистыми волнами волос, в упор не замечал, что способна она выстрелить в самое сердце, выпотрошить его и не оставить и кусочка. — Я чай хочу. — Лизонька, что едва доставала до плечь парня, смотрела на него через зеркало. — Можно? — Усмехнулась она и прислонилась спиной к его тёплой груди. Схватить бы ее за эти чертовы плечики, прижать к себе сильнее и не отпускать никогда. Исаев сморгнул наваждение и заглянул в прищур хитрых глаз в отражении зеркала, смотрящие прямо в душу. — Без проблем. — Коротко ответил Вадим и наклонился к ней, бережно убрал золотисную прядь и коснулся горячими губами шеи. — Я люблю зеленый чай… — Невинная улыбка блеснула на губах, а глаза, словно угли в костре, глядели глубоко-глубоко и совершенно бесстыдно. — Сделаю все, что захочешь. — Голос Вадима слегка дрогнул, он отстранился. «Пошли.»: лишь буркнул он и удалился на кухню, спешно проведя ладонью по бртой голове. «Блять! Ну ты и лох, Исаев!»: больно пульсировало в висках Вадима, а сгрести себя в нечто внятное никак не выходило. Сердце колотилось, слова застревали в горле, а мысли рассыпались, словно песок, стоило коснуться её, остаться наедине. Он таял, растворялся, искренне считал, что ей нужен совсем иной человек, нежели тот быдло-гопник, что рвался где-то в груди, хотел показать себя с лучше стороны. Пусть даже и придётся засунуть все самое грязное, бесстыдное и агрессивное подальше в сердце.☆
Один на один в темноте, отдающей синевой, было комфортно, так, словно здесь и было их истиное место. Дни наедине, что, кажется, превратились в один, промелькнули незаметно, утонули в бесконечных разговорах и растворились в сигаретном дыму. Не засекали время, позволяли ему бежать сквозь пальцы, растворялись друг в друге. Летели без тормозов, игнорируя окружающий мир. Школа настигла неожиданно, врезавшимся телефонным звонком Валентины Харитоновны посреди вечера. Нежный голос Островской, обещание, что точно-точно будут, кажется, сгладили бдительность классной, а ночи без сна тихонько посмеивались, врезались в память, казалось, навсегда. Невинные разговоры, поцелуи и души наизнанку оказались более интимными, более откровенными, чем секс. — Мне с тобой так здорово было… — Отзывался в сердце Вадима голос Лизы, так трепетно и тепло. — Это все, конечно, пиздец, как мило. Но объясни мне… Я, короче, нихуя не понимаю. — Вадим спешно провел ладонью по бритой голове и смотрел на Лизу тяжело, требовательно и, казалось, осязаемо. Стоял, оперевшись спиной о подоконник, она напротив: на скрипучем диване, обхватив коленки. Совсем близко, совсем далеко. — Объяснить что? — Заинтересовалась Островская, оживилась, а в серых глазках мелькнул огонек. — Что между нами? — Исаев взволнованно крутил в руках сигарету, измял ни в чем не виноватый фильтр. — А ты не понимаешь?.. — Нет. — Честно и твердо ответил Вадим. Скрывать нечего. — Скажи, как есть. — Ты мне нравишься. — Улыбнулась Лиза и забрала волны волос за ушко. Заглянула прямо в глаза, встала с дивана и подошла к нему, ступая босыми ножками по ледяному полу. — Очень нрвишься. — А ты мне… — Щеки предательски заалели, налились, казалось, не кровью, а кипятком. От хитрого девичьего взгляда эта трогательная деталь ускользнула: в комнате было темно, а тусклый свет из коридора не дотягивался до горящих мальчишеских щек. — Вот видишь, как все, оказывается, просто! — Лиза обхватила прохладными, чуть влажными ладошками его щеки и настойчиво потянула на себя, вынуждая нагнуться. — Не хочу больше разговаривать. — Требовательно шепнула она прямо в губы и затянула его в поцелуй. Говорить и правда больше не хотелось: хотелось безумства, того, что брат точно осудит, неистово хотелось переступить черту, выстрелить в лоб той хорошей девочке, что всегда была лишь выученным образом, обманом. Огонь, что рвался из сердца, больше сдерживать не удавалось, более того — совершенно не хотелось. Лиза, что истосковалась по любви, готова была на любое безрассудство. — Я хочу, чтобы ты… Ты был собой… Со мной… — Отстранилась Лиза. — Понимаешь?.. В ответ он лишь кивнул и снова спешно затянул в поцелуй, выпускать ее из крепких объятий не хотелось, более того — не получалось. Руки прижимали её все сильнее, бесстыдно скользя по талии, сжимали футболку, что едва прикрывала все самое аппетитное, самое интересное: моральных устоев там нет и в помине. «Я не люблю хороших мальчиков.»: шёпот сквозь жар поцелуя, кажется, навсегда врезался в память.
