О разбитых.
6 декабря 2024 г., 03:03
март 2010/ полюбила дурака
Школа шумная и совсем неприветливая угрюмо возвышается над гогочущими и носящимися, кажется, второклашками. Глядит зажегшимися окнами и встречает сигаретным привычным дымом у самого крыльца. Заходить не хочется, сколько ни настраивайся. Исаев выдыхает сигаретный дым и пытается игнорировать разрывающую головную боль. Глаза удалось продрать только ко второму уроку, а отодрать себя с кровати и притащиться — лишь к пятому. Все звонки Островской наивно проспал, совсем не слышал, перезванивать не стал. — Выглядишь хуево… — голос Королёва тёплый. — Знаю я. — огрызается угрюмо Вадим. — А зачем пришёл тогда? — Мне физику пересдать надо. — передал сигарету, одну из тех, что всегда-всегда делили на двоих. — Ты чё прям готовился? — искренне удивился Серёжа. За товарищем порывов столь интересных не замечал, рвения к знаниям — тем более. — Стебёшься? Лиза свою контрольную дала. Спишу, а там похуй. — А как у вас с ней? Всё хорошо? Ничего не рассаживаешь, а я вообще-то переживаю. — Ты?! Переживаешь?! — почти засмеялся Исаев. Почти разморочился от всего неожиданно навалившегося. — Я. — согласился Королёв. — Ну так? Как оно? — Нормально. — привычно отмахнулся Вадим. Королёв понимал прекрасно — знал Вадима наизусть. Не скажет, конечно, не покажет то, что так больно скулит. «Пошли»: короткое и емкое привычно вырвало из размышлений. Привычно немногословен, привычно отстранен. «И что в твоей голове творится, Вадим?..»: Серёжа молча следовал за товарищем вглубь школы, в суетливо-неприятное тепло. Всё было просто: в бритой голове взращивалась грязь неприкрытая, гневная. Отвратительно скрывающаяся за чуткой учительской заботой. Вадим впитывал каждое слово, как губка, погружаясь в чёрное болото чужих радикальных мыслей. Королёв знал. Слышал всё то, что говорил географ, приглашая Исаева к себе, наивно не закрыв дверь. Бесстыдно подслушивал, притаившись у стены, глядя в образовавшуюся щелочку. Королёв видел, но что делать не знал. Рассказывать кому-то не решался, Вадиму — тем более. Не рассказал бы об увиденном журнальчике «Гнев Перуна» что друг сунул в рюкзак и об услышанном стыдливо и под дулом пистолета. Умереть — это не так страшно, как столкнуться с яростью бесчеловечной. Яростью Вадима. «Вадим, ты пойми, слабый вряд ли решится на ненависть. Ненависть — это очень опасное оружие, но в умелых руках, в твоих руках, оно заиграет совершенно по-новому. Пользоваться этим оружием может только тот, кто силен, а ты, Исаев, именно такой. В этом мире ты всегда получаешь то, что отдал. Именно потому слабаки и делятся любовью: надеются, что и мир ответит им тем же самым. Любовь, Вадим, делает из человека скота — нашим оружием должна стать ненависть. Сильный может с улыбкой бить миру прямо под дых. Мир, конечно же, попытается дать сдачи — да только что нам, сильным, его потуги? Будь сильным и бей сколько хочешь! Тому, кто бьет лучше других, ответный удар не страшен.»: слова географа режут, будто лезвие. Пробираются в неокрепшую мальчишескую душу червями безжалостными. Сжирают изнутри, немного и не останется и следа. Вадим впитывает каждое слово, жадно глотая внушаемые мотивы. Ненависть взращивается заботливо, злоба безграничная сжирает бритую голову, а в сердце умирает человек. Грани стёрты. «Любовь, Вадим, делает из человека скота — нашим оружием должна стать ненависть»: пульсируют в висках слова Привольнова. Слова — яд безжалостный. — Может, погуляем сегодня? — вдруг подал голос Королёв, вешая куртку на крючок в раздевалке, подписанный сверху «С.К», а рядом такой же «В.И». Трогательное напоминание об утекающей нежной юности и некогда крепкой дружбе. — Не. Занят буду. — Чем на этот раз? Бухаешь со своими бритоголовыми? Пи́здишь какого-то неугодного вам, бритоголовым, «чурку»? Или чё? — Не еби мне голову. Вот только не ты… — отрезает Вадим. Даёт ясно понять, что в душу, ровно как и планы, лезть не позволит. — И без тебя хватает. — Ну и пошёл ты нахер тогда. К тебе по-человечески, бля, как к другу, а ты!.. — моментально вспылил Королёв оскорбленный таким отношением. — Смотри, как бы ты один с таким базаром не остался. — Отойди. — прошёл мимо чрезмерно быстро, чрезмерно резко зацепил плечом. — Да пошёл ты… — сквозь зубы процедил Исаев. «Ты где, Лиз?»: у Исаева уже зависимость по ней. Не забыть, не разрушить. ти-ши-на. Поймать её до конца учебного дня так и не удалось: ускользала сквозь пальцы, как ледяной лучик. Ни обхватить. Ни приблизиться. — Лиз! — окликнул Исаев девушку, что прошла мимо привычно курящего у школьных ворот, совершенно не заметив. — Ты меня избегаешь или чё?! — Вадим, наконец, нагнал, поймав за запястье. — Вадим! — вздрогнула Лизонька и сняла наушник. — Ты меня напугал… — Избегаешь все-таки?.. — голос моментально смягчился, стоило заглянуть в эти колючие серые глазки. — Нет… Я просто тебя не заметила, извини. — скомкано пожала плечами и отвела взгляд. — Чем ты так была занята весь день? — Орловой помогали в актовом зале. Как всегда. Я тебе, кстати, утром звонила, ты видел? — Видел. — кивнул Вадим. Теплота сердец покрывается инеем. Смотрит, а сказать ничего не может будто. — Я домой хочу. — голос звучит расстроенно. — У тебя что-то случилось? — Нет. — врёт Лиза, едва-едва заметно прикусив губу. — Просто устала очень. Пойдем домой? Ты останешься у меня?.. Куртка Исаева распахнута, а тепло девичьего тела будто обжигает. Обнимает скомкано, едва заметно дрогнув. Вадим обнимает крепко-крепко, прижимая её к себе так, словно это — последние объятия. — Сделаю всё, что хочешь… — прижимается щекой к макушке, коснувшись губами. — Всё, что скажешь, Лиз. «Любовь, Вадим, делает из человека скота — нашим оружием должна стать ненависть»: вспыхивают вновь в памяти слова географа. Может, — это неправда?.. Ложь? Неправда? Иллюзия мысли всего лишь? «Ты хочешь быть скотом, Вадим?»: отбиваться от навязчивости горячих слов всё труднее. Лиза прижимается щекой к горячей груди, а сердце бьется гулко, больно. Размашисто — нервничает. — Ты будешь меня ненавидеть… — шепчет тихо-тихо, Вадим не слышит, а она… Прижимается и почти плачет.☆
за день
«Мы увидимся с тобой сегодня? Скучаю пиздец»: вспыхивает экран телефона. Лиза знает, что Вадим далеко. Наверное, в гараже. Наверное, с друзьями, которые ей совсем не нравятся. Ей всё равно, где он. «Я так устала: (»: отвечает привычно коротко. «Хочешь я приду к тебе?»: знает — Вадим готов был делать все, что она захочет. Лишь бы побыть рядом хоть сколько-то. «Никита дома.»: врёт Лиза, сунув телефон в карман. Запуталась совсем. Играть больше не весело, грани личности разгоряченной, распаляющейся всё больше, казалось, теперь только пугают. Чувства понять не может никак: ей нравится с Вадимом, нравится тонуть в его сумасшедшем омуте. Нравится, что он любит её. Бескомпромиссно, на разрыв. Окунаясь с головой. — Что ты хотел? Говори, пожалуйста, быстрее, тут холодно и неприятно. — кутается в свитер брата плотнее, облокотившись спиной о подъездную стену. — Просто поговорить с тобой хотел. Увидеться… — улыбался Саша тепло-тепло. — Это не могло подождать до завтра? Мы бы всё равно в школе увиделись. «Давай хотя бы покурим вместе! Я так хочу тебя увидеть блять!»: вновь вибрирует телефон. Лиза пробежалась взглядом лишь мельком. Не отвечает. Молчит целенаправленно — мучает. — Нет, не могло, Лиз… Я просто… Просто сказать хотел, что от чувств к тебе я никак отделаться не могу. Я же не могу их просто выбросить, сделать вид, что их нет! Не могу… Поэтому и пришёл, Лиз… «Можешь приходить, если хочешь, брат скоро уедет куда-то.»: наконец, отозвалась Лиза. Сжалилась будто, знает — сделает всё, стоит лишь чуть приманить. — Ты дурак. — На губах Островской мелькает едкая улыбка, сдерживает её едва ли. — Что я должна сделать с твоими чувствами? — Хотя бы не растаптывать их. — Я не растаптываю, а сомневаюсь. — скрестила руки, смотрит колко, чуть вскинув подбородок. — Говорила же тебе. Мне нравится Вадим и поступить с ним так я не могу. — Тогда извини меня. — За что? Ты уже уходишь? — неприкрыто насмехается. Улавливая все-все чувства. — За это… — Саша задумался, замер, будто не решаясь. Наконец находит в себе смелость сделать шаг, сокращает расстояние. Сердце колотится бешено, а ладони от волнения предательски влажные. Боится спугнуть, ждёт сопротивления, нервничает сумасшедше. Сопротивления не находит, улавливает лишь живой интерес в серых глазках напротив. Её лицо освещено мягким светом подъездной лампы. Красивое-красивое, сумасшедше привлекательное. Губы блестящие слегка приоткрыты, а щеки порозовели. — Ты такая красивая… — шепчет Саша, прикрыв глаза. — Красивая… — едва-едва слышно. Девичье дыхание становится чуть чаще, но она не отводит взгляда, позволяя приблизиться ещё ближе. Его губы почти касаются её, замирает всего на секунду, наслаждаясь этой хрупкой близостью. Боится спугнуть, боится, что всё завершится даже не начавшись. Сашины губы тёплые-тёплые целуют трепетно, нежно. Медленно, будто тягучая приторно-сладкая патока. Кажется, сладость длится вечно. — Саш… — прошептала Лиза. — Подожди! — отстранилась отчетливее. — Это неправильно… Неправильно. — Я вижу, как тебе нравится!.. — вновь касается влажных губ. — Не нужно больше… — Ты не хочешь?.. — Нет. — запуталась окончательно. — Увидимся в школе. — больше Лиза никаких слов не нашла. Мягко оттолкнула и скрылась в квартире, хлопнув дверью. Оставила его одного со своими мыслями и распирающими чувствами. оступилась. «Извини. Я, наверное, хочу побыть одна. Не приходи, пожалуйста»: спешно напечатала Лиза. «Как скажешь. Будь одна»: моментально отозвался Исаев. ос-ту-пи-лась.
