На кровавых рассветах — 1
23 марта 2025 г., 01:30
март 2010
«Я к третьему уроку приду, неважно себя чувствую…»: гулко завибрировал телефон на парте. Вадим, лениво подпирающий щеку, вздрогнул, встрепенулся. Потянулся за телефоном и скривился в колкой усмешке, мелькнув прищуром по электронным строчкам. «понял уже. жду»: отозвался почти моментально, а в сердце неприятно скрипнуло. В классе прохладно, несмотря на солнечный март за окном. Мурашки по коже расползаются неприятные, а спрятаться негде: ткань рубашки кажется отчего-то ледяной, а ёрзающий рядом Королёв создаёт своими копошениями будто невыносимый сквозняк. — Ты можешь спокойно сидеть?.. — ворчит Исаев, скрестив руки в попытке согреться. Батареи тёплые вроде. Отчего же так холодно?. — С днём рождения! Олька, с днём рождения тебя! — стоило появиться на пороге класса, Горяев в нарочно неаккуратных объятиях сжал плечи. — Ну мама всё утро накручивала! — пищит Будилова, переживая за хрупкие и хрусткие от блестящего лака кудряшки. — Ну всё... Отстань! — морщится почти брезгливо, но сладость праздника приглаживает привычные колючки. Солнце на кудрях поблёскивает очаровательно, стоит пробиться сквозь плотные жалюзи. Весенняя и яркая Будилова сама праздник словно: лёгкая, смешливая и непричёсанно-настоящая. Ни глубины в ней, ни омута ледяных глаз. — Чё завис? — острый локоть Королёва впивается в ребро. Сколько бы ни ссорились, сколько бы ни дрались, ворчание между ними, гордо именуемое дружбой, всегда нерушимо будто. Да, неказисто. Да, неуклюже пошатывается. Но совершенно точно — нерушимо. — Ничё! — шипит Исаев, взбодрившись. Оторвался взглядом от Будиловой и едва заметно мотнул бритой головой. Лишь бы отделаться от копошения мысленного в черепушке. — Ой! Чуть не забыла! Я вас на день рождения приглашаю сегодня! — Оля очаровательно засмеялась и передала Горяеву цветасто-симпатичные открыточки, где старательно вывела дату, время, а главное, место встречи. — Дима, раздай! — почти командует, смеясь всё так же очаровательно. Цветастые открыточки попали в руки почти каждому, проигнорировали колко и демонстративно двоих лишь: Носову и Дятлова. Епифанов отчего-то отказался сам. — Передашь? — Чё?.. — вновь по-дурацки задумался Исаев. Сморгнул наваждение и уставился на Будилову, что присела на край парты. — Лизе приглашение передай, вот чё! — недовольно цокнула и протянула открыточку. — А... Ага, передам… — кивнул Вадим и сунул цветастую картоночку в карман.☆
Она сама по себе, она со всеми и
ни с кем
Она нужна всем, но не нужна никому
В её зеленых глазах легко можно прочесть
Что она принадлежать никогда не сможет
одному
Радио скрипит тихо-тихо, ненавязчиво скрашивает тишины пустоту. Говорить не хочется совсем, слышать тоже. Вот бы спрятаться — растаять, будто и не было никогда. Ни здесь, ни в родном Петрозаводске, ни в школе. Нигде быть не хочется. Лиза прохладными ладонями сжимает кружку любимую, всё всматриваясь в ниточки пара. Прищуривается, вглядываясь в вертлявые, испаряющиеся быстро-быстро горячие искорки. — Ты в школу вообще собираешься? — Никита едва ли не за шкирку вырвал из нахлынувших размышлений. — Не хочу. — А учиться кто будет, я?! — Хочешь? Учись… — не отрываясь от чайного пара, усмехнулась Лизонька. — Лизок, да что с тобой такое? Что случилось-то? Учёбу забрасываешь, ничего не рассказываешь, только огрызаешься! — Ничего со мной. Разговаривать с тобой не хочу. Давай мы и дальше продолжим вот так: ты занимаешься своими делами, а я просто делаю вид, что не знаю, чем ты там по ночам занимаешься? Не нужно начинать играть в заботливого и внимательного старшего брата. — И чем же я, интересно, таким занимаюсь? — Говорю же, что не знаю… — усмешка на губах колючая-колючая, а в серых глазках лёд искрящийся. — Ты решила с утра пораньше мне мозг сделать?! — почти кипит Никита. — Ну, может, ты очередных школьниц трахаешь, может… Нюхаешь что-то? Может, «деньги делаешь». Мне-то что? — почти плачет Лиза, старательно искусав щёку, лишь бы не показать своё дрожащее сердце. Сказать что не знает, лишь дышит тяжело-тяжело, старательно подбирая колкость в ответ. Неужели правда знает? Неужели… Видела, может?Еще один день, еще одна ночь, еще один год
Ты так надеешься, что у неё это пройдет
И кажется, что ждать осталось совсем немножко
Хочется верить, но она всего лишь кошка,
Кошка…
Не понимает совсем, что там, в глубине серых глаз родных прячется. Да и не всматривался никогда в глубину эту. Зачем ему? Проблем не создаёт лишних, ни о чём не просит, порой даже от денег отказывается — идеальная сестра. Разве можно мечтать о большем?Плачет разве что по ночам… Ну ничего — бывает! Возраст-то какой? Не понимает ничего! И проблем никаких быть не может. Какие проблемы у подростка? Глупости. глу-пос-ти — Вот что ты херню какую-то несешь?!— Я не хочу говорить с тобой. — звучит прохладно, режет бескомпромиссно. Чашку оставила в покое, грохнув на стол. — Мне в школу пора. — Я спрашиваю: что за херню ты несёшь?! — Никита выйти из кухни не даёт, рукой перекрыв арку проёма. — Ты думаешь, я не вижу ничего? Думаешь, я дура совсем?.. — Конечно дура! Идиотка малолетняя. Что ты знать там можешь?! — Я не хочу говорить с тобой. Пройти мне дай, я уже опаздываю. Сам же хотел, чтобы я в школу ушла. Сегодня, кстати, поздно вернусь. Можешь поздравлять свою Олечку здесь столько, сколько захочешь… — провоцирует, злорадствует, кипит душевно. Вот только провокации её лишь разъяряют брата, совсем не то, что хотелось бы. — А с тобой я говорить не хочу! — повторяет вновь, смахнув с ресниц предательскую слезинку.И каждая ночь с ней каждый раз заодно
Она вернется опять и снова будет молчать
И ты её не вини, если совсем не хочешь потерять
Помолчи с ней немного, попробуй просто понять
Она всего лишь кошка
А что хотелось — сама не знает, сколько ни обращайся к сердечку пылкому и израненному. Не знает совсем, как быть, что чувствовать, тоже не знает. Заблудилась совсем, а ладонь протянутую не видит совсем. «скучаю по тебе, Лиз»: вибрирует телефон в кармане. Не обращает на него никакого внимания, знает наверняка, кто там бьётся в надежде получить кроху внимания. — Да что ты хочешь-то вообще?! — ярость, рвущуюся из груди, удаётся в узде держать едва-едва. — Что ты хочешь?! — Я к маме хочу… — колкость, ершистость напористая испарилась вдруг. — К ма-а-а-ме?! — тянет Никита, смеясь почти. Рассматривает слёзы девичьи, что по щекам катятся, поблескивая, а в груди пустота. Ничего не щемит за рёбрами в глубине. Совсем. Лиза лишь кивает, вскинув влажный взгляд на брата. Увидела на губах усмешку колючую-колючую, а в глазах — ледяное безразличие. Дурацкие слёзы катятся, и остановить их не удаётся, как ни старайся. — Пройти дай. — голос дрогнул вновь, но в глазах сталь блеснула. — Да иди-иди. Кто тебя держит-то? — руку не убирает от арки проёма, смотря прямо в глаза. — Да пошёл ты нахер!.. — шипит Лиза, стукнув по руке вытянутой из всех сил, что были. Кулаком. По самой мякоти. А в ответ лишь смех. Неприятный, колючий.жестокий — Всё, зайчонок. — Никита сжалился, пропуская сестру наигранно галантно, махнув рукой. — Показала характер. Хорош. В ответ лишь дверью комнаты хлопнула. Посильнее. Чтобы понял. Но знает наверняка — не поймёт. Даже не постарается, ни единого усилия не приложит, чтобы заглянуть в телячье сердечко крохотное поглубже. Не захочет он понять, что же там за бравадой нахрапистой прячется. А прячется там телёнок нежный-нежный, ласковый и безобидный. Руку лишь протянуть! всего-то — Через полчаса на работу уеду! Вечером успокоишься и поговорим! — хлопнул Никита и своей дверью. «Ты можешь прийти ко мне? Я в школу не пойду. Приходи, пожалуйста!»: электронно Лизонька умоляет Исаева. Знает наверняка — придёт, сделает всё, что бы ни попросила. «приду конечно!»: отзывается моментально. «что-то случилось?..»: беспокойство в неугомонной черепушке более не унять. «Нет»: настолько глубоко погружаться в собственное сердце не позволяет, как ни старайся. Как ни умоляй! «Просто приходи!»: бескомпромиссно.☆
Из комнаты не выходила ровно до тех пор, пока не услышала заветное «Ушёл. Закрой!» от брата. Исаева долго ждать не пришлось: казалось, мгновение лишь мелькнуло после ухода Никиты. Видимо, видел машину у подъезда. Видимо, дождался на балконе. Видимо… — Так и чё случилось у тебя? — привычно хлопнул входной дверью за спиной, привычно, не оглядываясь, протянул руку, щёлкнув замком. — Ничего… — врёт Островская — Обязательно должно что-то случиться? — Ну ты бы так просто не написала… — Просто увидеть тебя хотела. — смотрит в глаза, чуть прищурившись. Видит в них влюблённости сумасшедшей глубину. — Тебе Будилова вот передать просила… — Исаев скомкано пожал плечами и протянул чуть помятую цветастую открыточку. — Приглашает тебя типа… — Да всё равно мне. — говорит безжалостно, прохладно глянув на протянутую открытку. — Знаешь, болтать совсем не хочу… — усмешка поблёскивает на губах, смеётся почти, потянув его к себе за ворот чёрного бомбера. Включается в ехидную игру Исаев моментально. Податливый, искренний, пылающий — бери и делай с ним, всё, что захочется. Губ касается жадно, и выдохнуть не успеешь. Островской нужно лишь это: пылающее сердце, любящее до дикой-дикой боли. До дрожи, что не унять никак! до сумасшествия Больше ничего её собственная душа не хочет. Лишь бескомпромиссного слияния. Любви безоговорочной, такой, что выискивать, выпрашивать не приходится. Нашла её в бритоголовом мальчишке, что с собственными демонами справиться не может, а её демоны ему отчего-то кажутся приторными и безопасными. Ошибается, спотыкается, слепо не видя, что прячется за очарованием серых глазок. Ему, глубина этого очарования, закрыта — ей не нужно. Не для него! Не ему… Тает лишь в его крепких руках, чувствует себя нужной непременно вот так лишь: когда кожа о кожу, когда до дрожи в коленках. Когда за наготой телесной удаётся спрятать наготу душевную. Спрятать удаётся лишь здесь — в шуме быстрого-быстрого дыхания и в сбивчивых обрывках фраз. Лишь здесь душа скрыта, лишь так безопасно. лишь так!
