Вновь оживём

— С Вас десять и девяносто девять, — улыбка на моём лице причиняет ровно столько же боли, как и мозоль на пятке; вздувшаяся и кровоточащая до такой степени, что совсем скоро лопнет и своим содержимым окропит внутреннюю сторону истёртой от долгого ношения обуви. — Не скалься мне тут, сучка, — покрытая порослью волос с внешней стороны ладонь со звоном выловленных из кармана монет плюхается на стойку поверх кинутой секундой ранее купюры — она измялась так, что Гамильтона и с двух дюймов не разглядеть. — Джон слишком добр к тебе, старый грёбаный тюфяк… — тучное тело приземляется на высокий стул, а я очень сильно не завидую тем троим посетителям закусочной, кому повезло не только начать свой день с завтрака в этом заведении за неимением большего, но и плюсом ко всему понаблюдать вывалившуюся из-за пояса джинсов копилку этого засранца. — Я, блядь, обязательно передам ему, что ты отпугиваешь посетителей. Он уволит твою тощую задницу в два счёта… Недовольное бурчание заглушается треском выскакивающего из кассового аппарата лотка для денег — я сгребаю рукой оплату, быстро раскидываю мелочь по местам, после чего с шумом закрываю ящик и отрываю выбитый чек. — Ваш заказ скоро будет готов, — бумажка не липнет к столешнице только потому, что до открытия я провела десять минут с тряпкой в руке, стараясь избавить ту от скопившегося за предыдущий день жира. — Мерзкая девка. Он хватает чек и пристально его рассматривает, щурясь и надуваясь, как дышащий из последних сил крот, будто пытаясь найти несоответствие; не знаю, что в очередной раз ему не нравится: Шон приходит сюда каждое чёртово утро и заказывает одну и ту же позицию комбо-завтрака, состоящую из двойной порции блинчиков, двух жареных яиц с парой сосисок — у него даже всегда оплата без сдачи приготовлена. И я бы даже могла сказать за это «спасибо», не будь он таким мудаком. Его монотонный бубнёж, изредка прерывающийся раздирающим лёгкие кашлем, стал незаменимой частью утра с тех пор, как месяц назад владелец закусочной, наконец, принял меня в немногочисленный штат своих сотрудников. Я пыталась влезть сюда с тринадцати, кажется — в какой-то степени можно назвать моё трудоустройство покорением вершины. Большего здесь попросту не ждут. И о счастливом будущем не мечтают. Твоя жизнь по определению не считается дерьмом, если ты можешь получать зарплату и позволяешь себе жить в одном из малоэтажных зданий на Браунс-Крик. Здесь почти не бывает туристов, город медленно вымирает вместе с теми, кому не хватило сил или возможностей уехать куда подальше. В школе, конечно, до сих пор пытаются внушать мысли о том, что «Вовсе не имеет значения то, откуда ты. Важно лишь то, что ты из себя представляешь». Полный бред. И все, включая учителей, это понимают. Наверное, мыслить подобным — пессимистичным, отвратительно мрачным — образом на рубеже шестнадцатилетия странно, но от реальности не скрыться. Одежда покупается в местном комиссионном магазине, всё больше франчайзинговых заведений закрывается, в кинотеатре с большим запозданием показывают новинки. Чего вообще стоит ожидать от города, главным событием в истории которого считается убийство шерифа округа на лестнице у здания суда? Эту историю каждый житель Уэлча знает наизусть. Чуть меньше столетия назад Сид Хэтфилд поплатился за своё желание помочь бастующим шахтёрам не потерять предоставленные угледобывающей компанией для проживания дома, получив четыре пули и умерев на месте, ровно как и его помощник — тому свинец прилетел прямо в голову. Агенты, сделавшие смертельные выстрелы, наказаны не были. Это и определяет происходящее в данный момент. Уэлч погибает, а местным почти не предоставляют выбора: либо уматывай, либо иди на дно вместе с ним. Мои пальцы находят край фартука и настойчиво поглаживают вышитую собственноручно эмблему закусочной «У Джона» — это было вовсе не обязательно, но отчего-то хотелось добавить что-то своё на эту часть формы, раз уж мне светит носить её в ближайшие несколько лет минимум. Оглядывая занятые постоянными клиентами столики, убеждаюсь, что все они не нуждаются в моей помощи, а потому прислоняюсь поясницей к столешнице позади себя в надежде снять хотя бы небольшую часть напряжения в ногах. Сегодня придётся трудно, а значит, стоит улучить момент и успеть отдохнуть чуть заранее — всего через несколько часов моя «тощая задница» будет гонять по залу, расправляясь с обеденным наплывом. — Какого хера ты здесь трёшься? — Шон всё не унимается, брызгая слюной в сторону сквозного окна на кухню за моей спиной. — Эрни! Забери к себе эту девку, может, хоть тогда мне не придётся ждать свой грёбаный завтрак по пятнадцать минут! Какого чёрта Джон держит вас у себя, безрукие идиоты? Шон Роллинз выглядит отвратительно и пахнет соответствующе; работая водителем перевозящего уголь грузовика, этот человек явно не запаривается с внешним видом: его рубашка в клетку измазана чем-то похожим на машинное масло, кепка с трудом скрывает лысину и чересчур постаревшее лицо — уверена, если бы он прекратил пить, то смотрелся бы куда лучше в свои семьдесят с хвостиком. От него почти постоянно несёт остатками выпитого перед сном, и я даже цента не поставила бы на то, что он вообще хоть когда-нибудь моется. — …моя Джолин справлялась здесь куда быстрее, бестолочи. Я оборачиваюсь так, чтобы увидеть покачивающего головой Эрни и его уставший от ежедневного нытья Шона взгляд. Возможно — только лишь возможно — также различаю на дне затянутых от возраста белёсой пеленой глаз каплю жалости и с облегчением понимаю, что она предназначается не мне. Джолин — жена Шона. Бывшая жена. Точнее, умершая жена?.. В общем, Джолин действительно работала в закусочной кучу времени назад — пока её не свалил рак груди. Кажется, с тех пор прошло уже лет десять. И да, Шон по-прежнему умудряется зарабатывать жалость к своей пропитой морде — особенно, когда вытаскивает большую пушку в виде упоминания Джолин. Почему-то эта жалость не касалась его бедняжки жены, когда той приходилось после длительных смен на пропахшей фритюром кухне тащиться в единственный бар за мужем, набравшимся там вдрызг. Да, пить до отключки Шон начал куда раньше — задолго до того, как не стало его Джолин, и вот этого мне совсем не понять. Наверное, потому что имею перед глазами совсем другой вариант развития событий в похожем случае. — Шевели своими палками к Милли, девчонка, ты же видишь, что ей нужно добавить кофе? — Шон машет ладонью за спину, привлекая моё внимание. С чего этот тюфяк вообразил себя менеджером? Господи. Милли — мать-одиночка, занимающая каждое утро столик у окна — виновато улыбается, но я тут же возвращаю ей покачивание головой, отталкиваюсь от столешницы, прихватывая заполненный свежезаваренной тёмно-коричневой жидкостью кофейник. Выходя из-за стойки, кивком прощаюсь с Брэдом и Уолли — они покидают закусочную, торопясь занять свои места под ремонтируемыми авто в мастерской через два квартала. Звон колокольчиков над дверью заранее предвещает следующее за ним хлопанье скрипучей двери. — Прости, дорогая, я не хотела тебя отвлекать, — мелодичный голос доносится до моих ушей. — Ты хромаешь, — между её бровей образуются складки, а тонкие губы поджимаются, словно Милли способна почувствовать мою боль. — Всё нормально. И, вау! Хоть в чём-то Шон оказался прав, мне следовало быть внимательнее, — я заполняю её кружку кофе. — Как Джим и Джек? Будучи опытной мамой, Милли не ведётся на мою попытку сменить тему — она слишком заботливая и подмечает каждую мелочь, но и не из тех, кому хочется постоянно болтать о детях. Полагаю, именно здесь и на работе она отдыхает от своих отпрысков. И я не виню эту женщину — парни гиперактивные. Слишком. — Джим и Джек, Джим и Джек… Джим и Джек сведут меня в могилу, — она откидывается на спинку дивана, убирая рассыпавшиеся по плечам рыжие кудряшки за уши. — Но это не новость. Я жду лета, чтобы отправить этих хулиганов к родителям бывшего во Флориду. Хоть в чём-то от ублюдка есть помощь. Бывший муж Милли свалил в соседний город несколько лет назад, полагаю, когда младший сын должен был пойти в первый класс. Ублюдок — имя которого я не называю даже в своих мыслях из солидарности к бедной женщине — нашёл себе любовницу во время очередной подработки в соседнем округе, заехал домой, чтобы схватить скромные пожитки и рассказать Милли последние новости, после чего быстро смылся. Больше его в городе не видели. Он полный придурок, но смелости ему не занимать — я бы не рискнула на его месте своими яйцами, зная, как мастерски обиженная жена умеет обращаться с ножницами. — Тебе бы пора навестить меня, девочка, — она зажимает пальцами хвостик косы, перекатившийся к моей руке с плеча. — Даже не смей близко подносить свою канцелярскую тупую дрянь к этой гриве, поняла? А от мозолей попробуй аптечную мазь — я не помню названия, но ты можешь просто сказать Элизабет, что советовала Милли, и она поймёт. И поброди пару дней в обуви с открытой пяткой, пока это месиво не заживёт. Мне и думать не надо, чтобы вспомнить: такой в моём гардеробе нет. Слава нищете, что имеющуюся в шкафчике под вешалкой у входа обувь могу пересчитать по пальцам одной руки. Понадобятся лишь два пальца, если быть точной: кроссовки, что надеты на мне прямо сейчас, и ботинки из растрепавшегося дерматина. А вот к Элизабет в аптеку заглянуть всё-таки придётся, по-видимому, как и потратить некоторую часть заработка на покупку новой пары кроссовок. — Хорошо, — удерживая одной рукой кофейник, второй выхватываю из её пальцев косу и откидываю за спину, высчитывая в уме день, в который владелец закусочной смог бы подменить меня. — Как думаешь, сможешь принять… — УОКЕР! — рявкает Шон настолько громко, что заглушает звук прозвеневших над входной дверью за моей спиной колокольчиков. Его громкоголосость я осознаю слишком поздно и вздрагиваю, когда слышу привычное и развязное: — Обращайся к ней по имени, мать твою. Мои глаза закрываются, а грудь приподнимается — я делаю настолько глубокий и успокаивающий вдох, настолько это возможно. Если Люцифер здесь, то и ад обязательно разверзнется под нашими ногами. Поворачиваюсь, когда Шон продолжает вопить — иногда ему хватает ума заткнуться и не нарываться на неприятности, но сегодняшнее утро явно выдалось для него удачным, и он набрался сил и мужества, чтобы ответить: — Ещё тебя тут не хватало, бля, щенок, — кулак утыкается в толстое бедро, когда Шон готовится встретить взглядом нарушителя своего спокойствия. Люцифер привык не реагировать на невнятные разговоры — он толкает ногой расположенный под стойкой стул, отчего ножки скрипят по полу, прокатываясь ближе к Роллинзу, и садится слишком тесно, но всё же не прикасаясь к засаленной рубашке Шона локтем. — Давай, попробуй ещё раз, Шонни, — Люцифер лениво облокачивается на столешницу, смотря поверх своих солнцезащитных очков. — Ви-и… Наблюдая за этой невероятной сценой — почти в точности повторяющейся каждое утро в последние тридцать дней, — я успеваю кивнуть Милли, зайти за прилавок и забрать с кухонного подоконника упакованный в одноразовые контейнеры заказ. Хватая из-под кассы пакет, суетливо складываю завтрак Шона внутрь, после чего перевязываю ручки на два раза и ставлю аккуратно перед ним, улыбаясь изо всех сил: — Пожалуйста, Ваш заказ. Приятного аппетита, мистер Роллинз! Джентльмен в кепке даже не удосуживается взглянуть на меня — сверлит взглядом Люцифера, — после чего неловко встаёт или, лучше сказать, скатывается со стула и отправляется восвояси, не забывая напоследок нарочито громко захлопнуть за собой дверь и, естественно, не сказав ни слова. — Жирный мудак, — Люцифер ухмыляется, глядя ему вслед и поднимая свои очки так, что его удлинённая чёлка оказывается убранной со лба пластиковой оправой. — Ты же в курсе, что единственная в этой дыре называешь его мистером Роллинзом? — Ага, но мне нужна эта работа, и я… в курсе. А ещё я стараюсь не заорать во весь голос, когда, перегнувшись через стойку, хватаюсь за покрытый лёгкой щетиной подбородок и поворачиваю красивое лицо левой стороной к себе, скользя зрачками по разорванной коже под глазом. Он не знает — и никогда не узнает, — что даже эта мелочь, которой, несомненно, обозвал бы этот ушиб сам, выводит меня из равновесия каждый грёбаный раз. — Опять? Он стряхивает мои пальцы с лица только для того, чтобы развернуть ладонь к себе и прикоснуться ко внешней её стороне губами. — Снова, — провозглашает так гордо и так... окончательно, после чего припечатывает, будто я ничего не понимаю: — И мы об этом больше не говорим. Мне не нравится быть той, кто лезет не в своё дело, поэтому стираю из памяти две предыдущие реплики, оставляя в памяти лишь самое важное. — Ты отвратителен, Люц, фу, — шутливо вытирая несуществующую слюну с кожи о воротник его тканевой куртки, отклоняюсь назад. — У тебя просто дурной вкус, — невзирая на подбитость, он выглядит до отвратительного хорошо, даже когда с хрипящим стоном утыкается лбом в руки, протянутые через стойку, отчего его свисающие с края ладони открывают потёртые до ссадин костяшки. Я ничего не отвечаю на это утверждение — поворачиваюсь и хватаю с подноса чистую чашку, чтобы налить в неё подостывший кофе, а после поставить справа от хмурого лица. Видимо, учуяв запах зёрен, Люцифер поднимается и довольно улыбается, обнажая небольшой скол на одном из передних зубов. У меня отлично развито чувство прекрасного, потому что даже в этом идиотском несовершенстве вижу важную деталь — без неё он не был бы собой. Возможно — и только лишь возможно — это из-за смехотворно долго не проходящей влюблённости в обладателя этого несовершенства. Но мне хочется верить в собственную объективность. У него красивый и яркий взгляд — за исключением дней, когда он пьян, или его голову занимают мысли, заставляющие тёмно-карие глаза тускнеть, — ровная линия челюсти, лишённая всякого намёка на размытость; у него густые и непослушные волосы, по которым хочется провести ладонью, зачёсывая назад. Он высок, прекрасно сложен и хорош собой — это факт. Объективно? Ага. Не могу поверить, но действительно уверена в том, что ему здесь не место — Люцифер в каком-то роде непризнанный принц Уэлча. Ходят слухи, что его отец, которого никто из знакомых мне ныне живущих в глаза не видел, владеет одной из четырёх в Америке угледобывающих компаний. Мне бы хотелось ещё раз спросить, правда ли это, но однажды я уже рискнула, и не сказать, что мне понравилась оглушительная тишина вместо серьёзных объяснений. Молчание от него порой слишком громкое. Безмолвие хуже идиотской шутки, высказанной невпопад. И оно пугает. — Сегодня не смогу забрать тебя после работы, Скугга, — отпив кофе и поморщившись от вкуса, произносит он. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не начать гримасничать в ответ на моё прозвище. Есть, конечно, в этом что-то милое, но история его появления — и скрывающийся в нём тайный смысл — мне не по душе. Это и правда не то, чем стоит гордиться. Всё начал мой папа. Он, преподавая в местной начальной школе и будучи человеком невероятно помешанным на всякого рода знаниях, увлекался исландским фольклором. Скуггой-Бальдур называли помесь лисицы и кошки, а также утверждали, что это существо — самый опасный и коварный хищник, когда-либо обитавший на тех землях. Следовательно, в зависимости от моего настроения и поведения, папа называл меня с детства только так. Конечно, он прикрывал всё это тем, что форма моих глаз в точности повторяет кошачью, но я-то знаю правду. Люцифер, подозреваю, перенял эту привычку, как и многие другие, именно него. Однако он явно проигнорировал мои опасность и коварство, указывая лишь на то, что от меня трудно отделаться. Прямо как от собственной тени. Скугга — значит «тень» по-шведски. Прозвище прицепилось не только из-за произошедшего много лет назад случая, но ещё и потому, что ему кажется невероятно забавной моя скандинавская внешность. Слишком бледная кожа, слишком светлые волосы; слишком голубые и слишком странной формы глаза. Лишь однажды я видела подобные, но об их обладательнице не позволяю себе даже думать из уважения к папе. — И на выходных, наверное, тоже, — добавляет он, нахмурившись. Вообще-то мне не составит труда попросить отца доставить меня с работы домой, но... Это было только н а ш е время. Конечно, будучи соседями в таком маленьком городе, мы и так слишком часто виделись: я не помню тех лет, когда бы мы смотрели бейсбольные матчи по средам на ESPN вдвоём с папой — нет, это уже давно стало общей традицией. За прошедший месяц я слишком привыкла к ежедневным поездкам с Люцифером с работы — они короткие и едва ли занимают восемь минут, проведённых на свободной от машин дороге, но именно поэтому так тяжело признать, что каждая лишняя секунда на счету. Мы болтаем о прошедшем дне, придумываем вместе, какой будет его следующая татуировка; после своих поездок за пределы Западной Вирджинии он вскользь рассказывает об увиденном за границами этого места; мы обсуждаем редкие новости, совсем как друзья или что-то вроде этого. В такие моменты я почти не думаю о том, как ему, должно быть, надоедает подвозить меня каждый вечер домой. Не думаю, что Люциферу, возможно, скучно до ужаса тратить частичку своей жизни на приставучего ребёнка — шесть лет разницы в этом случае кажутся колоссальной пропастью. Зато прекрасно такие мысли атакуют мой мозг прямо сейчас. На мгновение мне хочется расстроиться — и так, чтобы он это увидел, — но нужно уже взрослеть, чёрт возьми, иначе просто в очередной раз заработаю от папы лекцию. Взрослеть — это врать. Притворяться, будто всё хорошо, даже когда это отдалённо не так. В ход идёт моё коварство вместе с умирающим внутри актёрством: — Вот так легко променяешь Уэлч на Ноксвилл? — притворно ахая, прикладываю ладонь к плоскости груди. — Что на этот раз? Футбольный матч? Надо сказать, искренне надеюсь, что окажусь права — любая университетская игра и следующая за ней вечеринка с безмерным количеством алкоголя лучше, чем, к примеру, свидание. В последнее время он довольно часто наведывается в Теннесси — конечно, никаких деталей, никаких объяснений, не то чтобы он был обязан их давать. Тем более мне. Но что-то определённо смущает. — Очень жаль, конечно, я хотела уломать тебя на поездку в горы завтра. Там по прогнозу обещали солнце. Очень трудно признаться даже самой себе, что на грудь давит странное предчувствие — ещё раз оглядывая его задумчивое лицо, пытаюсь заглянуть глубже и увидеть то, что скрыто. Нет, всё те же капли чернил, выглядывающие из-под воротника толстовки. Ничего не изменилось по крайней мере внешне, но мне совсем не нравятся эти глаза — обычно тёмные, насыщенно карего цвета, они будто стали стеклянными. Неподвижными. Когда молчание Люцифера затягивается, но прежде, чем я успеваю открыть рот и спросить, в чём нахрен дело, я слышу: — Вики! — кряхтение Эрни, появляющегося в проходе служебной двери и лишающего меня возможности получить подтверждение или опровержение страшной догадки. — Отойду на полчаса, присм… —…отри за кухней! — Я слышу, Ади, господи, не обязательно так кричать! — ору в закрывающуюся дверь. Клянусь, мне иногда так хочется треснуть по его рыжей голове. Это была такая плохая грёбаная идея — открыть закусочную и... Нет, отменить, открыть закусочную — прекрасная идея, но вот по поводу бизнес-партнёра точно стоило подумать лучше. Нет, нет и нет. Никогда больше. Застыв спиной к залу, оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться: да, всем по-прежнему плевать на наши разборки. Не так, как это было в Уэлче с Шоном. Мы в каком-то идиотском смысле прославили «Cat&Foxy» благодаря ссорам, поэтому среди наших завсегдатаев большинство — это те, кому лень оплачивать подписку на Нетфликс. Найдя глазами Лору — нашу помощницу на неполный день — киваю в сторону кухни, молча умоляя о понимании; и сегодня она не разочаровывает — двигается к дверям быстрее апрельского ветра. Набирая пальцем выученный наизусть номер Ади, пытаюсь успокоить сердцебиение — оно стучит так, словно пытается предупредить. Иногда — очень редко обычно, но каждый грёбаный день за последнюю неделю — хочется вырвать эту штуку из собственной груди. Мне нужен мой друг. На самом деле необходим. Наши перепалки — настоящая отдушина и мгновенный способ снятия стресса. Короткие гудки в динамике лишь сильнее распаляют. — Какого хрена тебе понадобилось поболтать именно сейчас?! — шиплю в трубку после длинного сигнала автоответчика. С Ади нас свела случайность — обычно я считаю, что эта сучка была счастливой, но сегодня явно не тот день. Три года назад мы провели несколько часов вместе, сидя на полу автовокзала в пригороде Канзас-Сити. Нам понадобилось всего около пяти сотен минут болтовни. И вот мы здесь — в Бозмене, мать его, в чёртовой Монтане — развлекаем студентов своими перекрикиваниями в стиле проживших полвека вместе супругов. Это наша реальность — город довольно дорогой для жизни; пусть закусочная приносит достаточно дохода, но этого по-прежнему мало для покупки дома или съёма отдельного жилья. Поэтому мы с Ади делим не только бизнес, но и двухэтажный коттедж неподалёку от центра. Чаще всего нам удаётся сосуществовать в мире и гармонии, но случаются и такие дни, когда я перестаю волноваться из-за возможного тюремного заключения. Где я обязательно окажусь, если он не вернётся через три... две... одну... Будильник, срабатывающий на моём телефоне мгновенно приостанавливает жажду крови. В кампусе Университета Монтаны, рядом с которым и открыта наша закусочная, только что начался перерыв — прямо сейчас ученики заполонят небольшое помещение, вставая в очередь за фирменным сэндвичем и стаканом кофе, и я ни за что не вывезу этот поток в одиночку. Но дело не только в этом. С первым звоном колокольчика над дверью — одной из многих деталей, что напоминает о месте, в котором я выросла — мне приходится обернуться и встать рядом с прилавком, чтобы поприветствовать подошедшего клиента. Увиденное меня не радует совсем. Можно сколько угодно готовиться к этому, но в момент происходящего вся мозговая активность прекращается, лёгкие перестают набирать воздух, и, чтобы поднять руки к кассе, требуется куда больше сил, чем обычно. Вот поэтому Ади должен был быть здесь. Мне жизненно необходим буфер в его лице. Я зла и расстроена. И так устала. — Добро пожаловать! — мои зрачки цепляются за плакат на дальней стене: он в аккурат утыкается за линию плеча посетителя; фальшивый восторг едва ли не сиропом обтекает вокруг моего тела; мне хочется, чтобы эта липкая субстанция залила глазные яблоки, уши и ноздри, помогая удержаться. — Вы определились с заказом? — Нам надо поговорить, Скугга. — Я так не думаю. — Да ладно, Вики... — Что я могу Вам предложить? — Может, разговор? Предательские глаза сдвигаются на несколько дюймов и с радостью отмечают приятное им зрелище. Чёрные волосы, тёмные глаза. Ровный нос с небольшой горбинкой. Нетерпеливо возвышающиеся над воротом смехотворно дорогой рубашки чернильные линии. Смыкая веки и делая глубокий вдох, расправляю плечи и произношу: — Извините, но этой позиции нет в меню. — Значит, добавь! Твердь его голоса пронзает помещение, а кулак с грохотом приземляется на стойку, отчего стеклянная витрина с десертами жалобно дребезжит, и все разговоры посетителей мигом прекращаются. — Мне кажется, Вам стоит подкопить терпения, раз оно уже израсходовалось всего-то за неделю, мистер Уэлч, — его фамилию я едва не выплёвываю; господь помоги, он действительно изменил фамилию и назвался в честь этого ублюдского города. Какой, блядь, идиот.