Вновь оживём

— Ты сегодня уже выкурил одну. Со звонким хлопком крышка зажигалки фиксируется на корпусе. Одним движением большого пальца вновь открывается. Закрывается. Открывается. Короткая пауза внезапна и настолько же неестественна — иллюзия отсутствия нервного тика. Закрывается. Открывается. Закрывается. — Ла-а-дно, — Маль отворачивается, утыкаясь взглядом в лобовое стекло машины. — Если это помогает… Вместо смешка, которому явно не место при данных обстоятельствах, салон наполняет сдавленный хрип — побочное действие долгоиграющего молчания, застрявших в глотке слов, цепляющихся друг за друга острыми углами. Так звучат пациенты онкологии и их рак в терминальной стадии, когда какой-нибудь умник скажет, как же сильно, блядь, вредит курение. Ублюдская тёмно-серая лента сдавливает шею, пальцы сами тянутся к узлу и оттягивают его от воротника рубашки. Каждый раз, надевая костюм, ощущаю эту клетку слишком резко. Ткань одежды, даже такая мягкая и гладкая, на сто процентов оправдывающая стоимость, отвратительно цепляет каждый дюйм тела, сковывая и прижимаясь, и от этого появляется желание стать грёбаным нудистом. — Ты хорошо выступил, — в левом ухе появляется настойчивое жужжание; его становится сложно игнорировать. Маль не самый разговорчивый в мире человек, что часто работает на него, когда необходимо привести собеседника в ступор, например. Он хорош в переговорах, где исключительно юридическими терминами оперируют, потому что чувствует себя абсолютно уверенным в собственной правоте. Когда дело начинает касаться эмоциональных бесед — там весь его запал пропадает. И кто бы винил этого человека? Точно не я. Гораздо приятнее и действенней прижечь язык раскалённой кочергой, чтобы никогда-нахрен-в-жизни не заниматься такой ерундой: разговаривать о переживаниях. За почти десятилетие знакомства он ни разу не поднимал личных тем, а я тем более. Легче поддержать выбранную им тему, иначе либо он продолжит выдавать рандомные факты, чтобы меня расшевелить, либо ещё хуже: захочет закопаться в это дерьмо с головой. Юристы, блядь. — Я бы сказал, что старался, но чёрта с два, — зажигалка опускается в подставку у коробки передач; и я почти сразу ощущаю потерю контакта с приятным холодом металла и его успокаивающим воздействием. — Да нет, — он реально, мать его, хихикает; звук почти такой же скрипучий, как дверные петли заброшенного паба. — Ты старался. Даже слишком. Внезапно Маль теряет всю свою расслабленность — это сложно отследить, но его спина будто становится ещё шире, чем уже есть у этого анаболического ублюдка. Если бы я не видел, как этот мудак упахивается с железом в зале, ни за что бы не поверил в естественный рост мышц. Когда мы встретились в Ноксвилле много лет назад, он был таким же поджарым, как и я — однако разница в финансовой составляющей жизней была очевидна: там, где получал это Маль — бейсбольное поле одного из лучших университетов Теннесси, — разительно отличалось от моих нелегальных подработок на шахтах и отсутствия нормальной пищи. Везение — сложная штука. В данный момент одинаково презираю и восхищаюсь случайностями. Мне нихера не светило в первые две трети прожитой жизни — за одним небольшим, но слишком значимым исключением, — и сильно везло в последнее время — опять же за одним небольшим, но таким меняющим всё элементом. Забавно, что элемент — одна она. — Я о вчерашнем выступлении в закусочной, конечно, — уточняет, врываясь в мою голову и явно напрашиваясь на драку, блядь. — Кому нужны лекции перед студентами? Даже им самим они не нужны. — Ты уже разговаривал сегодня, — ладони сжимаются в кулаки. — Выполнил дневную норму. Не рискуй, вдруг, до конца жизни придётся троеточиями выражаться. — Я копил как раз на такой случай. Всегда был приверженцем того, чтобы отрывать пластырь резко и без раздумий — страдания в таком случае кратковременны, быстры и не столь болезненны. Думая о Вики, сомневаюсь в прежних убеждениях. Всё это время сомневался. Никому не нравится признавать собственные ошибки — я не исключение. — Она хороша. Слова врезаются прямо в голову. Боковым зрением вижу, куда направлен его взгляд: мимо меня, через окна машины и закусочной. На светлую Тень, которая, наконец, не выбивается своим сиянием из общей картины. Почти хочу поёжиться от того, как сильно она изменилась и выросла. Она никогда не была гадким утёнком, хотя довольно часто говорила об этом, безбожно сильно ошибаясь — но, мать её, насколько же Вики прекрасна. Даже до ужаса разозлённая, прячущая свои кошачьи глаза на постерах стен закусочной, с краснеющими окружностями на щеках от клокочущей ярости. Но я бы зря пытался обмануть самого себя, если бы сказал, что не скучаю по её плохо скрываемому влюблённому взгляду. Пятнадцатилетняя Вики — даже не желая выглядеть мечтательницей — всё ещё оставалась именно такой. Она не была озлобленным на весь мир подростком — она была принимающим реальность человеком, которому объяснили и показали, что реальность пластична. Она, как и её отец, старалась найти лучшее и достойное там, где даже капли подобных качеств не существовало. Мне хочется знать, как вышло, что она оказалась так далеко от нашего города, когда уверяла, что ни в коем случае не будет даже пытаться вырваться оттуда. Хочется расспросить, как прошли эти годы, и что ей пришлось пережить. Это эгоистично, но в моём теле ноль процентов альтруизма. Вики поймёт, если только удастся взорвать её стены. Ей подходит Монтана. Она подходит Монтане. Здесь куда больше ослепляющего солнца и травмирующей своей насыщенностью зелени. Вершины гор чётко контрастируют с голубым безоблачным небом, а не тонут в тяжёлых и мрачных тучах Западной Вирджинии, выращенными там из остатков поднимающегося в воздух угля. Яркость этого места обезоруживает, пугает и практически заставляет с собой бороться. Гул студенческой толпы, крики на стадионах хочется заглушить хотя бы брезентом. При всём многочисленном населении штата Вики остаётся девочкой маленького города. Бозмен превосходит Уэлч в десять раз — тридцать тысяч против еле набирающихся трёх. Но она не выбрала Биллингс или даже Мизулу. Чувствую подёргивание мышц лица — возможно, это даже напоминает улыбку, — мне нравится, что в каких-то вещах мы с ней всё ещё похожи. Я и моя Тень. Которую теперь невозможно догнать. Если только не попросить помощи. Если только не услышать третьего мнения. — Меня практически воспитал её отец, — зажигалка снова оказывается в руках; бардачок открывается, среди кипы документов и каких-то бумаг появляется смятая пачка. Дёргаю крышку, достаю сигарету и подкуриваю, даже не думая открывать окно. — Она не знает, но Пол был тем, кто случайно не дал мне первый раз… Я бы точно сдох к своему совершеннолетию, если бы не он. — Заткнись нахуй, малыш, — Уилли страшный и пугает; его живот торчит, а волосатые руки выравнивают белый порошок в тонкую просвечивающую полоску на журнальном столе. — Скоро проснётся твоя мать-шлюха и подпишет эту грёбаную бумажку. Сегодня в школе мистер Уокер раздал разрешение на поездку в Ноксвилл. Несколькими месяцами раньше класс ездил в Огайо, но моя мать — Ева — была слишком занята вкалыванием героина в сгиб руки, чтобы вспомнить о необходимости подписать похожий бланк. Мне придётся не спать всю ночь, чтобы не упустить момент её ясности, но всё это будет того стоить, если приведёт к тому, чтобы на несколько часов покинуть Уэлч. Это не был тот момент, когда вся жизнь резко изменилась в лучшую сторону и заиграла яркими красками. Мой дом всё ещё был похож на свалку — за исключением тех нескольких дней, когда мать в очередной раз приходила в себя и пыталась исправить то, что сама и натворила. Её хватало максимум на пару суток — дальше начинался тотальный пиздец, ещё большие дозы и сильные приходы. Ещё больше Уилли, не стесняющегося задирать её юбку на грязном диване в гостиной и пихать грязный язык ей в рот. Они были отвратительны. И я был таким же просто по факту пребывания там. Всё меняет окружение. Дети рождаются чистыми и невинными. Но Уэлч не собирался восстанавливаться и крепчать после закрытия большинства предприятий — преступность росла в геометрической прогрессии, наркотики было достать легче, чем можно себе представить. «Новый Нью-Йорк», как же. Ева росла без родителей и явно не собиралась ничего предпринимать для того, чтобы не дать своему сыну вырасти в тех же реалиях. Её отдали в приют после их смерти, я же наблюдал её разрушение собственными глазами. Но сутки, проведённые в Теннесси — как оказалось, эта была поездка с остановкой на сон в мотеле — показали мне то, что мир не ограничивается одним лишь шахтёрским городком в самом убогом штате и округе страны. В какой-то мере эта поездка прояснила взгляд, пробудила интерес. Пол Уокер появился на пороге нашего дома в тот момент, когда мне было четырнадцать. Самый подходящий возраст для того, чтобы заниматься разной херью, которой и занимаются все подростки. Сигареты скучны. Но Уилли любил делиться всем, что у него было. Кокс, кислота. Ему казалось, я слишком мал для таких тяжестей, поэтому отсыпал в мою ладонь горсть фентаниловых анальгетиков и настоятельно попросил — читать «убедил, въехав кулаком в скулу» — не отвлекать их с Евой. — Мне бы не помешала помощь соседа, — говорит он; я чувствую, как по щеке стекает кровь из раны, но её с такой же вероятностью может там не быть. Мистер Уокер смотрит только в глаза. Пожав плечами, захлопываю дверь за собой, тащась по заросшему газону перед домом. Сегодня светит солнце, от лучей которого пятна на джинсах становятся заметнее, и на контрасте с выглаженным костюмом и шерстяным жилетом мистера Уокера я кажусь грязным оборвышем. И это то, на что мне глубоко насрать. Единственное, что я понял — не стоит извиняться и стесняться того, кто ты есть. Я и есть оборванец с наркоманкой-матерью. Плевать. Здесь это больше правило, чем исключение. На задворки сознания уже отодвинута вспыхнувшая мысль о том, что мне хотелось бы хоть раз стать исключением. Не может придурку так повезти. — Мне нужно отъехать в школу, — вещает мистер Уокер, поднимаясь на лестницу своего дома. Мы соседи, но нет ничего более непохожего друг на друга, чем наши дома и участки — его газон почти всегда ровно выстрижен и действительно куда зеленее, стены целые, а дверь дерьмового белого цвета. Мне нравится белый. Он кажется недостижимым. — У меня есть дочь, ты знаешь? — спрашивает, открывая дверь и пропуская вперёд. — Нужно за ней присмотреть, — добавляет между делом: — Ванная в той стороне. — Я охуеть как удивился, — смеюсь, втягивая никотин. — Каким хером он думал, оставлять ублюдка вроде меня с ней. Ск… Вики тогда болела, а соседка, которая обычно за ней приглядывала, уехала из города. В памяти всё ещё сохранились обрывки детского удивления. Прежде мне не удавалось ощутить, насколько всё может быть иначе. Что телевизор может показывать не только серый безжизненный экран и искрящиеся помехи, а ещё и спортивные матчи и кучу идиотской ерунды. На целый час меня завлёк канал с непрекращающейся рекламой. И это было лучше любого праздника. Как будто я знал, блядь, что такое праздники и какими они бывают. Это ещё один момент прозрения. Не стоило винить во всём город, и в этой дыре тоже существовала возможность жить очень неплохо — без блестящих авто и поездок в клубы для богачей, но сейчас особенно уверенно можно сказать: прелесть жизни далеко не от этих вещей зависит. Я увидел отца, которому не плевать на своего ребёнка — настолько, что он готов был обратиться за помощью к небольшого ума подростку; это большое везение и большой риск — доверить её мне. Третья сигарета за день тлеет между пальцев, так и не докуренная до конца. Пол ошибался, но и был прав. Мне почти видится его неодобрительный взгляд, которым он одаривал меня каждый раз, стоило мне выругаться в его присутствии или даже подумать о любом из видов наркотика. Я бы сказал, что выбранный мной в эту минуту — меньшее из всевозможных зол. Но с тех пор его мнение не менялось: он регулярно придумывал повод вытянуть парня из четырёх стен маленькой комнаты, отведённой мне матерью в их с Уилли грёбаном притоне. Мы вместе ездили в Костко, когда тот ещё существовал в Уэлче — и мне доставляло какое-то ненормальное удовольствие видеть забитую до краёв корзину с едой. Он делал вид, что в свои сорок — и теперь я понимаю, насколько полон лжи Пол был, показывая это — ему невероятно тяжело даже передвигаться, не то что уж управляться с газонокосилкой. Он заставлял меня учиться стричь траву ровными линиями, платил несколько долларов за помощь и разрешал использовать эту хрень на нашей лужайке. Он регулярно терял свои очки и просил читать ему мифы и легенды разных стран и народов вслух, чтобы помочь ему подготовиться к урокам. Пол Уокер открывал для меня всё больше миров — на страницах книг и в реальности. Тогда ни он, ни я не знали, что им — и какой-то неизвестной мне идиоткой-женщиной, оставившей их с дочерью одних — создан был весь мой мир куда раньше. И я его почти проебал.

𓇢𓆸 𓇢𓆸 𓇢𓆸

— Они всё ещё не уехали, — сообщает Ади, прищурившись в сторону окна. — Я с тобой не разговариваю. И мне плевать. Ну, почти. Прошли сутки со сцены, о которой потом ещё некоторое время шептались клиенты. Одна девчонка-первокурсница очень громко сообщила, что Люцифер Уэлч читал им лекцию несколькими часами ранее, а я чуть не сорвалась от щекочущего любопытства и с трудом удержалась, чтобы не начать расспрашивать подробности. Но нет, эта капелька информации была единственной, что я собиралась знать. Мне необходимо закопать её глубоко-глубоко, чтобы даже сама не могла добраться до тёмного уголка души. — Да ла-а-дно, Вики, прекращай, — почти хнычет он, сверкая в мою скулу своими зелёными глазами, пока я изо всех сил пытаюсь не рассмеяться от его стараний; у этого человека действительно проблемы с молчанием. Мне нравится это в Ади — он как рыжее, яркое солнце, затыкающее за пояс своих брюк пылающий небосвод Монтаны. Громкость этого голоса заглушает и мои мысли, так что я даже думать не хочу о том, что творится в его голове. Я почти не разговаривала с ним остаток вчерашнего дня, и моей злости почти не осталось к этому моменту, но хочется убедиться, что повторения не будет. — Я ведь уже извинился, господи, вот какая большая проблема, — он ворчит, протирая освободившийся последний столик. В этот день мы собираемся закрыться чуть раньше, как и каждый четвёртый вторник нового месяца. Мы в Бозмене — две одиночки, скооперировавшиеся и проводящие почти всё свободное время вместе. Работаем с одним чередующимся выходным в десять дней, чтобы не терять прибыль — но каждый четвёртый вторник месяца даёт возможность сходить в какой-нибудь парк или кино. Но сегодня у нас запланирована встреча в баре — это такой особенный вечер: мы наряжаемся, соседствуя при этом с границей роскоши, и идём на дружеское свидание с возможностью разделиться, если выдастся случай. Сегодня мне не хочется ни свидания, ни уж точно случая. Удивительно, как чьё-то присутствие способно испортить весь настрой и потушить ожидание. Сегодня он зашёл в закусочную молча, сделал заказ у Ади, как и в любой день, кроме вчерашнего понедельника и того, что был неделей раньше, поел, так же молча вышел, после чего решил остаться в своей машине. Плохая идея. Хотя я была уверена, что это случится раньше. Возможно, у него уже получилось выяснить адрес дома. Мне хотелось бы сейчас позвонить папе и так нажаловаться на этого засранца, чтобы у одного загнулись уши от выбора слов, а у второго они горели оттого, что его вспоминают. Ещё одна вещь, от которой я точно откажусь. Папа наверняка занят тем, что готовится к очередному уроку, а ещё есть возможность снова поссориться с ним, чего вовсе делать не стоит. Я бы могла поговорить с Ади — он давно осведомлён обо всём, что связано с Люцифером и моей жизнью в Уэлче, но именно поэтому я не буду это обсуждать. — Предатель, — случайно проговариваю вслух, почти тут же жалея, что не смогла удержать язык за зубами. — Послушай, — Ади с его острым слухом, конечно же, всё улавливает: он останавливает процесс поднятия стульев на столы и оборачивается ко мне, разглаживая фирменную футболку с изображённой на левой стороне груди мордочкой лиса. — Мне действительно жаль, что оставил тебя вчера одну, ладно? До щелчка толкая кассовый лоток, киваю; собрав деньги, отправляюсь в небольшой кабинет с сейфом — Ади топает следом, не говоря на этот раз ни слова, и в этом его молчании не чувствуется нетерпеливости от желания поболтать. — Всё настолько плохо? — со всей серьёзностью интересуется он. Мои плечи приподнимаются, дёргая вышивку с кошачьей мордочкой выше по груди. Я уже и сама не понимаю, плохо это или нет; и тем более не понимаю степень этого «плохо», о чём сообщаю и Ади. — Если пообещаешь не взрываться, я прокомментирую, — после моего согласия его ладони двигаются по лицу вверх и вниз очень быстро. — Мне кажется, ты драматизируешь, — во мне тут же просыпается желание ему треснуть, и Ади быстро это распознаёт: — Слушай, я действительно так думаю. Ты рассказывала только один раз и уже давно, но я всё помню. — Тогда откуда идея про «драматизируешь»? — разбираю скованный пластиковой заколкой на затылке узел из волос, массируя кожу; от всего этого стресса действительно начинает давить в голове. — Потому что можно к этому относиться, как… — он машет рукой в воздухе, стараясь подобрать слова. — …не знаю. Как к случайной встрече со старым другом. Вики, это ведь и есть случайная встреча со старым другом. Радоваться надо! — он вскакивает со стула так резво, будто ему в задницу ткнула блестящая идея. — Второй шанс, встреча через время! Любимый книжный троп! Я даже притвориться, что злюсь, не могу на его энтузиазм. — Тебе стоит читать поменьше. И это говорит дочь школьного учителя, кстати, а значит, есть над чем подумать, — встав, укладываю наличные в сейф и запираю его. — Ладно, я тебя уже давно простила. Теперь нам стоит пойти домой и приготовиться к свиданию, — Ади будто удивляется, приподнимая брови. — Если мой партнёр не захотел меня оставить одну, естественно. Он тут же бросается вслух размышлять о том, какой костюм собирается выбрать — сам с собой спорит, называя цвет и фактуру: «Может, тот атласный изумрудный?», а потом продолжает: «Бр-р, нет. Я же не Загадочник какой-то, правда?» Под его монолог легко потеряться в мыслях. Драматизм мне не близок с подросткового возраста — лет в тринадцать я поняла, что эмоциональность не особенно помогает, а принижать реальность даже на словах — плохой выбор номер один в Уэлче. Это не драма — это здоровая реакция на предательство. Это никакой не второй шанс — первый шанс был нагло украден и выброшен на свалку. Соглашаться на разговор — значит сдаваться заранее. Признавать свою готовность узнать скребущий сердце секрет. А я не уверена, что этот орган выдержит поездку на таком увлекательном аттракционе. Выходя из кабинета, попутно натягивая шуршащую куртку, ещё раз вспоминаю похожую, но такую другую атмосферу, в которой я провела три года в Уэлче. Несколько столов — эти, конечно, куда новее стоящих в зале «У Джона», — колокольчик над дверью не покрыт пылью, сияет медной поверхностью. Вместо треснувших кафельных плит, трескающихся от обношенности, — свежее напольное покрытие. У нас есть чистые скатерти и красивые салфетки с фирменным принтом, у нас есть классные клиенты — они молоды и полны сил. Каждый день здесь происходит что-то особенное: люди начинают общение, вынужденные разделять один столик с незнакомцем — вчера после всей этой ситуации я едва не взорвалась от радости, когда заметила, что светловолосый парень, постоянно ранее заказывающий обед для себя одного и съедающий его вприкуску с, казалось, учебником, подсел к миниатюрной девчонке с длиннющими чёрными волосами. Она, вроде как, не могла заткнуться и постоянно отвлекала его от чтения. Этот парень так смешно злился. Сегодня ситуация повторилась — его смирение ощущалось в воздухе. Полудохлый романтик в моей душе представляет, как через много лет я случайно встречу их в парке развлечений, катающих на качели из собственных рук сорванца. Сорванец будет слишком умным, прямо как вечно утыкающийся в учебник папа, и быстро поймёт, что все эти горки никогда не заменят удерживающих его ладоней родителей. В этом месте создаётся история — это аксиома, я точно знаю. Но иногда... Очень редко, и всё же тоскую по старой, разваливающейся закусочной в мрачном городке Западной Вирджинии, где провела один счастливый месяц, ожидая такой короткой, но важной поездки домой. Ади запирает дверь — звук щёлкающего замка растворяется в уличной суете. Щелчок — проворот — щелчок. Никаких разговоров не будет. Дверь в эту часть прошлого закрыта, и чем раньше до него дойдёт этот факт, тем лучше.

𓇢𓆸 𓇢𓆸 𓇢𓆸

Проворачивая ключ в скважине, Ади уже не думает о том, каким будет его образ на сегодняшнем «свидании» — Ади размышляет, во что нарядится он. А ещё тихо злорадствует: было бы Вики настолько всё равно, как она хочет себе нарисовать, она бы не была так слепа, погружённая в собственную паутину страданий. Будь она внимательнее, не так стараясь казаться выглядеть равнодушной к припаркованной у тротуара машине, Вики обязательно заметила бы небольшой кивок, которым он наградил черноволосого мужчину, сидящего на переднем сиденье чёрного Ауди.