Вновь оживём

— Я хочу ещё р-раз! Мы оба громко выдыхаем, глядя друг на друга. Он думает: «Чтоб тебя с твоим характером», а я: «Не ворчи, лучше подскажи, как этого избежать». И, конечно, мы вмиг забываем о своём недовольстве, когда уже понимающая все законы манипуляции четырёхлетка продолжает канючить, выпучивая свои карамельные глаза. — Тащи планшет, Лучик, — произносит он, смирившись. — Только полчаса! — Хол-лошо! Она распахивает дверь, и та чуть не бьётся о стену — всё же упирается в установленный фиксатор на ручке. Я осматриваю детскую и понимаю, что почти на сутки хватило наведённого вчера порядка перед сном — всё потому, что сегодняшний день почти не включал в себя времяпровождение в этой комнате. Топот ног затихает, когда Кира скрывается в коридоре и отправляется на поиски личного орудия пыток. Некоторое время назад это была «Золушка», потом, кажется, «Русалочка» — теперь она изо всех сил старается приобщить нас к просмотру другой сказочной видеозаписи, обложку которой откопала на накопителе и сильно с тех пор ею заинтересовалась. Я вовсе не против, но… она так зацикливается на этом, что в конечном итоге заставляет возненавидеть весь Дисней и мультипликацию в целом. А конкретно к этому видео я не хочу испытывать таких эмоций, ведь помимо потускневших обрывков в памяти оно одно из немногого, что осталось физическим, пусть и цифровым, напоминанием из того дня. Мне нравится смотреть его раз в год, но каждый день? Нет. — Нельзя во всём ей уступать, Люцифер, — стону я, опираясь на его плечо, сидя на краю кровати. Мои выговоры бесполезны, и мне это прекрасно известно. Кире начали потакать задолго до её рождения, а с появлением её в этом мире ситуация только накалилась. Ей доступно буквально всё — и это точно не самая лучшая стратегия воспитания. Но я способна только изредка напоминать о том, что излишества ни к чему хорошему не приведут — бороться бесполезно, и я не то чтобы могу повлиять на это. Только не в этой семье. — Мы устали, это во-первых, — он целует меня в макушку. — Во-вторых, у неё день рождения, и пусть это станет финальным подарком сегодня. Я лишь вспоминаю огромный стол во дворе нашего дома, куда гости складировали покрытые разноцветной — преимущественно жёлтой и золотой — плёнкой коробки разных размеров. В конечном итоге всё пространство под столом было так же забито подарками. Потому что нереально, имея таких прекрасных людей рядом, не воспитать из неё принцессу. На самом деле переживать о том, что её характер будет соответствовать скорее злой девчонке, не стоит, и это хорошо известно. Она не вырастет эгоистичной — всевозможные сладости она непременно предложит каждому из присутствующих; Кира любит животных и уже даёт понять, что к своим восьми годам — которые наступят, слава богу, не скоро — будет готова к тому, чтобы ухаживать за собакой. Появление питомца — решённое дело, мне лишь остаётся надеяться, что её выбор не падёт на какого-нибудь гиперобщительного и требующего внимания лабрадора. Хотя нет. Не так давно Кира узнала, что в черте города есть приют для бездомных собак, и сильно расстроилась — видимо, мы станем воспитывать одного из подопечных этого приюта, а пока лишь регулярно стали ездить туда через выходные, чтобы помогать с уходом и выгулом. Ости — её любимая тётя, потому что каждый раз привозит с собой из Сент-Луиса мопса, которого завела после отъезда из города брата. Меня жутко смешит такая последовательность этих событий и их связь между собой. В то же время я радуюсь, что дочь куда больше радуется пришитой к Ости собаке, нежели привезённым платьям из брендовых магазинов. Кира обожает до безумия проводить вечера в гостях у Ади с его женихом Сэми — потому что с переездом последнего в доме Ади появился огромный рыжий мейн-кун, которого, кажется, не боятся только Сэми с Кирой. У этого кота и правда пугающая внешность, чёрт возьми, кто бы мог меня винить за то, что я стараюсь обходить его стороной. Сегодня дядюшки пытались забрать Киру на ночёвку, чтобы дать нам с Люцифером возможность отдохнуть, но мы отказались, чтобы провести весь день вместе с дочерью. Я плохая мать, если уже жалею об этом решении? Люцифер тянется за поцелуем, и я с радостью отвечаю, переключаясь полностью на ощущения — его тёплая рука на моём плече, губы влажные и горячие касаются моих, — и потому пропускаю момент, когда Кира возвращается с планшетом в руках. Мы отрываемся друг от друга, я замечаю довольную улыбку, растянувшую её губы. Наверное, стоит ей повзрослеть, и это отношение к нашим ласкам изменится, но пока каждый раз, когда она видит лёгкие поцелуи и объятия, улыбается и даже не всегда желает подбежать и втиснуться в объятия. — Ну, укладывайся, — Люцифер поднимается с кровати и усаживается к изголовью с правой стороны, побуждая меня занять левую; Кира располагается прямо посередине, зарываясь под одеяло и натягивая его почти до подбородка. — Можно? — она снова оглядывается на нас, вертя головой, и мне хочется рассмеяться над её вопросом. Как будто мы прямо сейчас сказали бы ей «нет». Чушь. Кира получает один кивок от папы, после чего нажимает кнопку воспроизведения. Это видео — результат непрофессиональной съёмки от Ади, в последний момент решившего увековечить наше бракосочетание на камеру телефона. Мы об этом почему-то не думали в момент планирования — у нас была небольшая церемония на свежем воздухе в начале лета. Присутствовали меньше десяти человек — клятвы, несколько фотографий, а после мы поехали ужинать в один из городских ресторанов. Если бы я знала, какой интерес это вызовет в дальнейшем, то, наверное, заморочилась с наймом видеографа. Хотя вопрос «Почему меня не было?», заданный Кирой при первом просмотре и подсоленный её слезящимися глазами и дёргающимся подбородком, заставил задуматься, не придётся ли повторять всё это действо. Сейчас разговоры об этом прекратились, и забылась обида — тем более, что Киру удостоили ролью цветочницы на предстоящей свадьбе парней. Это либо поможет исполнить её мечту, либо только сильнее распалит. И почему-то сейчас, несмотря на всю усталость и глядя на двигающееся изображение на экране, я начинаю надеяться на второе. Возможно, обновить клятвы было бы интересно. Звук ругательств Ади, отчаянно старающегося быстро заснять речь регистратора, сминается шорохом решившего подняться внезапно ветра. Руки моего друга трясутся явно сильнее необходимого — в динамике появляется голос Сэми: — Я могу подержать, если ты… — Всё нормально, — экран выравнивается, изображение перестаёт плясать; вершины гор подпирают верхнюю границу планшета. Ади вертится по сторонам и показывает сдерживающего слёзы папу — он явился в одиночку, несмотря на наши просьбы привести свою пару, — и даже сейчас мне отчаянно хочется его обнять. Но мы оба знаем, что эти слёзы счастливые — Люцифер рассказал, что был шокирован тем, как эмоционально папа отреагировал на его просьбу дать своё благословение; хотя, надо сказать, предложение руки и сердца было естественным продолжением наших отношений. Камера движется и захватывает стоящих рядом Ости и Маля — их лица далеки от довольных только потому, что они взяли за правило ругаться в пух и прах каждую встречу. Я уверена, что Люцифер сегодня настоятельно попросил их приостановить свои войны ради Киры, потому что их поведение на детском празднике вообще не вызывало вопросов. На экране эти двое снова начинают переругиваться. И это лучше молчания, потому что молчащие и одетые в свои мрачные одежды — чёрные костюм и платье, — они выглядят так, словно пришли на церемонию развеивания праха над озером. — А почему нет Льюиса? — спрашивает Кира тихим голосом; Льюис — кличка собаки Ости. — Он остался дома, потому что мог потеряться в лесу, — отвечает ей Люцифер и смотрит на меня; Льюис на самом деле остался дома, но только из-за того, что Маль ясно выразил свою позицию «Не-собираюсь-бегать-повсюду-за-твоим-пучеглазым-чудовищем». В общем, они рассорились в очередной раз. — А это кто? — она показывает на ещё одну фигуру в тёмно-сером костюме. — Его зовут Винчесто, — отвечаю уже с уверенностью; я узнала, что это всё-таки имя. — Вы встречались, ты просто не помнишь. Винчесто нечасто бывает здесь, а мы нечасто посещаем Чикаго — в последний раз мы были там незадолго до появления Киры. Люцифер узнал, что близится дата дня рождения Ребекки, и предложил посетить одну из выставок, которую готовили как раз к этому событию — о ней сообщил как раз Винчесто. Я не пожалела о том, что согласилась. Винчесто навестил нас в Бозмене, когда Кире исполнился год. — Он подарил тебе ту фотокамеру, — добавляет Люцифер, помогая соотнести игрушку с тем, кто её вручил. Кира не отвлекается от видео, но кивает, выражая понимание — камера полтора года лежала в коробке, дожидаясь своего часа. Какое-то время она действительно не выпускала её из рук, расходуя бумагу для моментальной печати буквально за два дня и забывая про все остальные увлечения. Потом эта одержимость прошла, но, возможно, ещё вернётся. Ади разворачивает камеру, обнимает и целует Сэми в щёку. Их пара — это что-то невероятно милое и солнечное. На момент нашей свадьбы они встречались уже несколько месяцев — эти двое познакомились в закусочной; Сэми получал магистерскую степень в университете Монтаны и регулярно стал заходить на ланч к нам, а я уверенно и с большим желанием предоставляла Ади время на приёме заказов, занимая его место на кухне. Пусть только попробует сказать теперь, что я не потрясающе романтичный человек. Ветер снова поднимается, поэтому их разговор тоже не разобрать. Я почти уверена: это что-то донельзя непристойное, потому что щёки Сэми приобретают почти бордовый оттенок за долю секунды. Ади отворачивает камеру от их прелюдии обратно к нам. Видео снято с расстояния, поэтому тихие слова можно различить только по движениям губ. Сейчас я даже рада, потому что моя клятва — все самые важные слова, но в то же время почти спутанные и незаготовленные — были произнесены лишь для одного человека. Единственная фраза, которая повторилась в наших речах — это «Моё солнце всходит и садится для тебя». Моё лицо уже залито слезами, когда Ади решает подойти чуть ближе, а ветер перестаёт поднимать ткань платья и ворошить аккуратно уложенные волосы Люцифера. Однако микрофон улавливает остаток клятвы жениха: — …мы преодолели слишком многое, чтобы останавливаться прямо сейчас, моя Тень, — его большой палец проводит по нижнему веку, собирая влагу, стремящуюся смыть краску с ресниц. — Ты со мной? Даже на фоне ветра и естественного, природного музыкального сопровождения в виде птичьих трелей слышится совсем не скрываемый икающий всхлип. Три фигуры на берегу озера Макдональд: белое платье длинным шлейфом едва касается прозрачной ледниковой воды синего оттенка, карие глаза не отрываются от ярко-голубых, губы подёргиваются в неуверенной усмешке. Надев кольцо на мой палец, Люцифер подносит кисть к себе и прижимается губами к коже. Поцелуй по разрешению регистратора нежный, сладкий и неторопливый — кажется, он отпечатался в моей памяти сильнее всего. Кадр со слиянием наших губ является и обложкой к этому видео — Кире оно нравится. — Что такое… — пальчик касается экрана айпада, чтобы остановить воспроизведение; её голова задирается вверх, а глаза бегают из стороны в сторону, — …пл-плео… — Пр-р-реодолели слишком многое? — специально тяну букву, которую у Киры ещё не часто получается выговаривать. Она захлопывает айпад верхней частью фиолетового чехла с блёстками — единственного цвета, на который согласилась, чтобы разбавить свой любимый жёлтый-жёлтый-жёлтый — и толкает девайс по пододеяльнику в сторону своего папы, чтобы перевернуться на животик и уставиться на меня, будто я ей тут собираюсь открыть невероятную тайну. Впрочем, наверное, так оно и есть. — Так говорят люди, если ссорятся, или случается что-то плохое, — это очень коротко, но должно быть правильно воспринято малышкой. — Но когда они мирятся и приходят к решению проблем, значит, они преодолевают трудности. Она кивает так взволнованно, будто всё-всё понимает. Я смотрю на серьёзное выражение лица мужа и ясно считываю его воспоминания. Конечно, наша жизнь часто включает в себя эмоциональные разговоры и споры, но все они — действительно мелочь в сравнении с главной трудностью, через которую нам удалось переступить. Прошла примерно минута с тех пор, как Люцифер молча снял с кухонного стула повешенный на деревянную спинку пиджак, надел его и вышел за дверь. Мои губы всё ещё горят от разделённого с ним поцелуя, сердце бьётся неровно и сбивчиво — вся ситуация угнетает. И я пожалела о сказанном едва ли не сразу же после того, как глупые слова со всхлипом покинули мой идиотский рот. Сложно переварить в одночасье такое объяснение. Сложно уложить прошедшие десять лет в тридцать минут рассказа, сложно вместе с ним переживать моменты, когда моя голова взрывалась от боли и незнания о том, что случилось, а потом резко взять и понять, перестав злиться. Однако я… захотела поступить ровно так, как это сделал он, отдалившись на такой долгий срок, когда совместное решение проблемы казалось невыполнимой миссией. Люцифер прав, тогда я никаким образом не смогла бы помочь ему — только усложнила бы и без того дерьмовую ситуацию. И папа ни за что бы не простил Люцифера, увези он меня с собой неизвестно куда; да он бы и не отпустил, а без предупреждения я никуда не смогла бы уйти. Это же не «Сумерки», мать их так — в моей вселенной Чарли развернул бы Беллу без каких-либо проблем, причём тут вообще какой-то парень. Навскидку не смогу найти даже одно реалистичное оправдание такой дурости. И я не смогла бы провернуть такое с папой. Пусть моя жизнь и была чёрно-белой, но градиент существовал и существует — грань между терпимым и теми поступками, которые ты не можешь объяснить самому себе. Люцифер не сказал этого вслух, но он прав: все мы жили в дерьме, но даже это дерьмо было разным. Я понятия не имею, каково расти и взрослеть без чуткого присмотра любящего родителя — пусть и одного вместо двух. Понятия не имею, как протекала его повседневность в одном доме с матерью, которой было плевать на собственного ребёнка. Чёрт, даже Ребекка — несмотря на то, что оставила Уэлч — всё равно нашла способ позаботиться обо мне. У него были только мы. Лишь один неравнодушный сосед-учитель и я. Он делил с нами свой день рождения, обязательно посещал ужины на День Благодарения и Рождество. Какого чёрта мне не пришло в голову подумать, насколько тяжело было отказаться от этой имитации счастливой семьи и укатить в неизвестность, подгоняемым угрозами каких-то грёбаных бандитов? Вот дура. Прошло лишь пару минут с тех пор, как он вышел за дверь моего дома. У меня нет его номера, мысль о возможной последней встрече налетает лавиной и почти сбивает с ног. Я понимаю, что не слышала рычащих звуков автомобиля — пусть за окном отсутствуют признаки вчерашней бури, но идти пешком в отель сейчас значит очень сильно рисковать. Как по заказу раздаётся визжащий по мокрой подъездной дорожке свист шин. Значит, он готов уехать? Что будет, если он не вернётся? Пытаясь согнать с лица неприятную стянутость покрытой солью слёз кожи, спускаюсь вниз с трёх ступеней, которые успела преодолеть, пока справлялась с роем громко жужжащих мыслей в голове. Очень быстро настигаю входную дверь и с настоявшейся решимостью опускаю ручку вниз, едва сделав шаг за порог, лбом впечатываюсь в твёрдую стену мышц и костей, покрытую чёрной тканью. Со вздохом облегчения стискиваю его руками так, что даже у меня перехватывает дыхание — делаю глубокий вдох, когда понимаю, что тело чувствуется слишком неподвижным, и чуть отодвигаюсь, чтобы… Поднимаю взгляд по мускулистому торсу, отмечаю полное отсутствие чернильных разводов на коже шеи, натыкаюсь на более широкий, гладко выбритый подбородок, высокие скулы и чёрные радужки глаз, замутнённые удивлением и чётко его отображающие наряду с приподнятой бровью. Немедленно отступаю назад и едва не вваливаюсь обратно в дом, спотыкаясь пяткой о порог. Меня хватают за руку повыше локтя и встряхивают так, словно ничего и не происходит, а потом он отходит, и уже тогда я замечаю стоящего на лестнице Люцифера — и он выглядит еле сдерживающим улыбку. — Мм, ты не мог бы вернуться? — обращаюсь к Люциферу, краем глаза следя за толком незнакомым мне человеком, трущимся у входной двери дома, словно он тут самый частый гость. — Если, конечно, у тебя не появились планы. — Держи, — неизвестный кидает в сторону Люцифера связку ключей. — Вызову такси, — он начинает спускаться с лестницы, доставая из кармана брюк телефон. — Дай знать, когда вернёшься, — ещё раз смотрит на меня и добавляет: — Или если решишь не возвращаться. Люцифер кивает несколько отрешённо, двигается ко мне — его рука сразу оборачивается вокруг моей талии, своими цепляюсь за татуированную шею; мы сливаемся в поцелуе снова. Я не вижу — только отдалённо слышу захлопывающуюся входную дверь и проворачивающийся замок; теперь прилагаю большую силу, всасывая его губы и кусая их с ненормальным желанием — чуть отступаю, когда больше чувствую недовольное шипение. Отрываюсь от него на секунду, просто чтобы сказать: — В мою, в мою комнату. Он подхватывает меня под бёдра и поднимается по лестнице, как подготовленный культурист — в следующую минуту я оказываюсь лежащей на кровати, одежда противно схватывается с тканью покрывала, и мои руки отпускают Люцифера, тянутся к кофте в стремлении быстро избавиться от её противной теплоты теперь, когда я в ней вовсе не нуждаюсь. В тот момент он замечает мои дёргающие движения и останавливает: — Секунду, Вики, — отрывается от меня: его волосы растрёпаны, зрачки расширены в потемневших глазах. — Мне важно знать… — серьёзность в тоне почти пугает, но сейчас я готова ответить на все вопросы, потому что уже всё поняла, — …когда буду уходить, мне закрыть за собой дверь? Часто хлопающие ресницы почти лишают возможности видеть его нагло усмехающееся лицо — настолько часто их соединения мелькают перед глазами. — Издеваешься? — шиплю, приподнимаясь на локтях и почти готовясь откусить этот придурошный нос. — Нет? — он отклоняется, опираясь коленом о край матраса; его пальцы быстро проталкивают пуговицы пиджака через петлицы, после чего он скидывает его прямо на пол. — Или, может быть, да? Чего лицо такое злое? — усмехается, приступая к расстёгиванию рубашки, а я теперь теряюсь в эмоциях: одновременно хочется снова ткнуть его, но и не прекращать наблюдать за разыгрывающимся перед глазами зрелищем. — Ты больше не сможешь меня просто так выгнать, Скугга, понимаешь? Ответные слова проглатываются вместе со слюной, готовой пролиться из открытого рта — я не впервые вижу его с голым торсом, в конце концов пляж Уэлча в какой-то степени помог увидеть своими глазами многое, но изменения кардинальны, — в его теле не осталось ничего, что свидетельствовало бы о тяжёлых годах, прожитых с желанием есть несколько раз в день полноценно. Когда он уезжал, его строение было привлекательным, но я будто только сейчас приглядываюсь внимательно. Плечи стали куда шире, худощавые с мышцами руки обросли мясом, набрали объём; ярко выраженный пресс теперь смотрится более мягким за счёт более выпуклых мышц. Чёрные рисунки расплылись по загорелой коже на грудь, заструились по рукам до самых кистей. Он такой… красивый. И взрослый, твою мать. Его руки цепляют мои щиколотки, я прокатываюсь от середины кровати к краю — от волнения мне почти хочется начать пинаться, потому что изменений во моём теле почти ноль. По-прежнему несуразные конечности, не знающие, куда им деться; вместо пышных изгибов — едва различимые, и вдруг… Но этот мандраж съедается желанием прижаться к его коже своей — и я внезапно отталкиваю мысли о том, какое бельё стоило бы надеть на такой случай. Он дёргает за резинки на штанинах, и они слетают с моей задницы без необходимости приподнимать ту от кровати. Живот подрагивает от нетерпения — я чувствую себя ни к чему не пригодной, и так до жути напрягает это ощущение, что ладони чешутся от стремления изменить такое положение дел, где я просто валяюсь и чего-то жду. Я тянусь к задравшемуся подолу толстовки и тащу ткань вверх; волосы трещат от прокатывания по ткани, и когда вновь обретаю возможность видеть окружающее, то леденящий холодок прокатывается по коже. Люцифер, избавившийся от брюк, оставшийся ровно в том же количестве одежды, что и я — одних только боксерах, — замирает. След от его взгляда почти окутывает тело жаром — это прекрасно и… слишком медленно. Мне не нравится, что молчание и неторопливость дают кучу времени для раздумий и сомнений — не в происходящем, а во мне самой. — Ты слишком далеко, — проговариваю тихо, протягивая руки к нему; он наклоняется, рукой захватывает изгиб поясницы и, опираясь одной рукой на кровать, двигает нас вновь к середине постели. Его губы находят мою шею, пальцы освобождают кожу от разметавшихся волос, заводят за голову. Электричество, расходящееся от щекочущих и обжигающих прикосновений, словно наполняет меня — ладонями оглаживаю напряжённые руки, прослеживаю кончиками пальцев рисунки на коже. Чувствую скольжение его языка по коже между грудей, стремящееся к давно напрягшимся соскам; он всасывает вершины, нежно прикусывает, пальцами начинает кружить по влажной ткани белья то вдавливая, то отпуская — с методичной точностью подушечками упирается в клитор — а я от наплыва ощущений полностью теряюсь, захлёбываюсь в стонах, перестаю контролировать собственное тело. Тяну его снова к себе, вынуждая оторваться от посасывания второй груди. Я должна сказать или нет? Тёмно-карие глаза озабоченно вглядываются в мои теперь сжатые губы. — Что?.. — голос охрипший, но нежно ласкающий. — Я вроде как… — слова застревают в горле, хотя я чётко осознаю, насколько правильно всё случающееся. — У меня нет опыта, ясно? Удивление мелькает на его лице, и даже если его по какой-то причине озвученный факт напрягает, то я явно этого не узнаю. — Совсем никакого опыта? — я мотаю головой из стороны в сторону. — Оргазм — неизвестное явление? Я щурюсь: — Ну, не настолько. И вибратор, лежащий среди стопок нижнего белья в комоде, явно смог бы это подтвердить, если бы только умел разговаривать. Хотя это было бы странно. Господи, что со мной не так? — Ладно-ладно, — его рука проскальзывает под шею, он приподнимает мою голову только для того, чтобы вновь поцеловать глубоко и мокро в губы, а потом отстраниться: — Не застревай в мыслях, ты нужна мне здесь. Я способна только сделать глубокий вдох и кивнуть. Почти ничего в его действиях не меняется: Люцифер не становится вдруг нерешительным и чересчур нежным, его руки так же уверенно блуждают по моему телу, рот спускается по животу с большим нажимом, зубы прикусывают плоть над тазовыми косточками. Движение языка по внутренней стороне бедра заставляет едва ли не завизжать — это щекотно и распаляюще, приятные действия, от которых хочется отползти подальше. Это странно, двойственно, и я абсолютно потеряна. Он тянет пальцами гладкий материал моих трусиков, спускает ткань по бёдрам и ниже, прежде чем отбросить её куда-то вне зоны видимости. Я стремлюсь зарыться руками в его волосы, чтобы не потерять контакт — хотя это тело расположено в такой близости с моим. Люцифер устраивается между моих ног, вслух произносит чёткое указание — и я слушаюсь, сжимая между пальцев соски. Это чрезвычайно соблазнительно, и так контрастирует с тем, как это делал он — я экспериментирую с силой, потягиваю и отпускаю, смачиваю подушечки пальцев слюной. Чувствуя его дыхание на влажных складках, почти желаю сжаться, но вместо этого приподнимаюсь на локтях, не стесняясь рассматривать — большим пальцем он оттягивает кожу по косточке вверх и проводит лёгким движением расслабленного языка от входа к клитору, отчего ток словно стремится по всему телу, заставляя меня передёрнуться. Прерывистое дыхание вырывается бесшумно; когда его язык вновь касается меня с более яркой силой, я стискиваю грудь в ладонях и прижимаюсь спиной к матрасу, не пытаясь геройствовать и рассчитывать на то, что локти удержат тело, когда с ним происходит что-то подобное грому и молниям, пронзающим кости. Чувствую растягивающее проникновение пальца внутрь, растягивающее спазмирующие стенки, чуть морщусь от того, что добавляется ещё один. В попытке отвлечь себя от двойной стимуляции и поднимающихся по мышцам судорог, втягиваю губу и зажимаю её между зубов — от этой боли происходит цепная реакция: я напрягаюсь лишь сильнее, клитор подвергается вакуумным всасываниям, пальцы Люцифера внутри меня прижимаются к передней стенке, мои руки соскальзывают с груди, задевая соски острыми краями ногтей, царапая кожу. Это взрыв, пульсация, звёзды под прикрытыми веками, фейерверк ощущений. Уши закладывает, голова начинает кружиться, даже пальцы ног не разгибаются до конца. Перегруз системы, отключение бортового компьютера, чтоб его. Сквозь шум прослеживаю собственное хриплое дыхание, грудь в учащённом темпе поднимается и опускается, накачивая лёгкие утерянным кислородом.

𓇢𓆸 𓇢𓆸 𓇢𓆸

Она прекрасна. Бледная кожа хаотично покрыта красными расплывшимися пятнами, светло-розовые соски потемнели от трения; ноги абсолютно обездвижены и заваливаются набок, скрывая мокрые, припухшие складки. Она нежная и сладкая — вся исключительно для меня. Подтягиваюсь на кровати ближе, игнорируя яростно пульсирующий член — нескольких движений внутри неё сейчас хватило бы для того, чтобы кончить. Как только ощущаю кожей её тело, прижимающееся к моему, нуждающееся в контакте, перекатываю Вики к себе — горячий лоб соединяется с губами, её руки оборачиваются вокруг, она медленно закидывает ногу на живот и льнёт грудью ещё теснее. — Привет, — шепчет, открывая уставшие глаза — они полузакрыты, но узкая голубая радужка сияет. — Привет, — усмехаюсь, проводя ладонью по изгибу плеча, руке, спускаюсь к талии и останавливаясь на ягодице; пальцами второй, где располагается её голова, откидываю с лица налипшие взмокшие пряди. Вики выглядит такой разомлевшей и податливой — нежной и мягкой, — что прямо сейчас не хочется никакой жёсткости и грубости рядом с ней. Не могу поверить в собственные мысли, но уверен: хорошо, что это происходит именно сейчас. Сомневаюсь, что у Люцифера пятилетней давности хватило бы ума правильно обращаться с ней. — Не верю, что у тебя это всё впервые, — она взрослая, привлекательная и уж точно — могу сказать наверняка, ведь наблюдал мужские взгляды на неё вчерашней ночью — не лишена внимания. — У меня не было секса, но не совсем уж всё впервые, — огрызается, уже находя силы на дерзость. Если Вики и планирует вывести меня из себя такими новостями, то мне ничего не стоит поддаться — нужна лишь капля для потери самообладания, — только делать я этого не буду. Она получит всю мягкость, которая во мне только осталась — получит лёгкость и минимальную боль, ничего кроме. Сегодня. — Давай сразу договоримся, что не обсуждаем прошлых партнёров, лёжа в нашей кровати, хорошо? — не дожидаюсь согласия, потому что знаю: сейчас она выдаст что угодно, лишь бы меня взбесить; лишь целую её в лоб и вновь перекатываюсь на предплечья, расположенные по бокам от светловолосой головы. — Вот и отлично. — Да хрен теб… Затыкаю этот рот настойчивым поцелуем — исследую, борюсь с её дерзким языком своим. С таким настроем тяжело будет перейти к более медлительному темпу, но мы точно справимся. В другой день я приготовлюсь выслушать каждую минуту из прожитых вдали десяти лет, если даже на этот пересказ уйдёт ровно столько же времени — буду бесконтрольно винить каждого, кому выдавался шанс побыть к ней ближе, чем мне; позлюсь на них и на себя, а потом успокою себя тем, что главное — то, что происходит здесь и сейчас. И в любой момент, начиная с этого, здесь и сейчас для меня — это Вики. Она вцепляется в волосы на затылке и тянет за них, вырывая шипение от боли — мои пальцы, сжимающие её задницу, напрягаются, и приходится контролировать силу сжатия, чтобы не поранить и не причинить больше неприятных ощущений. Вики седлает меня, усаживаясь на всё ещё прижатый бельём твёрдый член — она начинает проскальзывать вперёд и назад, постанывая в мой рот. Мне нравится не чувствовать в её теле напряжённости, которая сковывала её несколькими минутами раньше, но сегодня для этой инициативы нет места. Отталкиваясь и обнимая её поверх рук, перекатываюсь, оставаясь в доминирующей позиции — она недовольно что-то пищит, но не отталкивает. Когда отрываюсь от её губ, они смотрятся почти болезненно ушибленными, но широко растянутыми в довольной улыбке. Всё ещё прижатые к тонкому телу руки не мешают ей тянуться к моему члену. — Почему ты всё ещё одет? — ворчит, пытаясь зацепить пальцем широкую резинку белья. — Потому что ты была не в состоянии продолжать? — усмехаюсь, щекоча короткими прикосновениями её шею. — Но я не виню тебя, даже самому подготовленному человеку тяжело так сразу переключаться… — Ар-р, — Вики хохочет, цокая зубами. — Презервативы в шкафчике под раковиной в ванной, сам сходишь или?.. Я слежу за нетерпеливым выражением лица, горящими глазами и опухшими губами; пахом ощущаю пылающий жар между ног — и, блядь, не чувствую огромного желания проникать в неё обёрнутым латексом. Она, видимо, понимает или, возможно, разделяет моё стремление, но несколько тушуется: — Я не предохраняюсь, — перемещает руку с головы на грудь и легонько отталкивает. — Не время мне сейчас становиться мамочкой, Люцифер, и тебе точно не время… Крепко прижимаюсь губами к ней, прерывая рассуждения, в которых она охренеть как ошибается, и ухожу в ванную. Найдя в указанном месте нераспечатанные коробки, выбираю с пометкой увеличенного размера, улыбаясь, раздираю плёнку и иду обратно — замечаю, что Вики вытащила плед из-под наших задниц, оставив только светлое постельное. Такое светлое, что на его фоне её с трудом возможно разглядеть — она раскинулась на матрасе, волосы шелковистым полукругом, похожим на солнечные лучи, обрамляют её красивое лицо; ноги коленями прижаты друг к другу и уложены влево. Я настолько далёк от того, чтобы быть её достойным — всё ещё, — что это осознание готово нагрузить плечи и голову так, что много времени пройдёт, пока мне удастся из-под него выползти. — Знаешь, я почти уже готова думать, будто зря всё это затеяла, — произносит тихо, скользя взглядом по моему телу. — Ты не торопишься. Волнуешься? — игриво вскидывает светлую бровь. Кинув два пакетика на кровать, быстро стянув боксеры, ставлю колено на матрас, руками раскрываю её ноги, чтобы быть максимально близко к ней, и игнорирую расширившиеся от удивления глаза, смотрящие на область между ног. Оставив несколько поцелуев на сияющей светом коже живота, облизывая смягчившиеся соски по очереди, прежде чем оказаться напротив голубых глаз. — Мне надо, чтобы ты знала, — сообщаю и целую её подбородок. — Я не был готов к тому, чтобы встретиться с тобой раньше — даже когда впервые вернулся в Уэлч после долгого отсутствия. И наша встреча здесь случайна, это правда, — киваю, когда она хмурится. — Я ждал ответа от одного знакомого, но занятия со студентами были запланированы едва ли не полгода назад, — вновь целую линию скулы. — Если бы я знал раньше, что ты здесь… Не знаю, Вики. Тебе не страшно? — Я самая большая трусиха во всём, что не касается тебя, — её ладонь ложится на мою щёку, медленно гладит, обхватывает. — В том, что касается тебя, я хочу быть авантюристкой. И храброй, даже если этой храбрости не чувствую. Мы просто… посмотрим, как это будет, ладно? Мы можем даже не сойтись характерами, — булькающий звук похож на смешок, но собравшие в себе влагу глаза не говорят о веселье. — Но я просто не прощу себя, если не попробую, понимаешь? — Всё будет хорошо, если мы будем в этом заинтересованы, — отвечаю, прокатывая язык по впадинке между ключицами. Выпрямляюсь, хватая фольгированную упаковку; разрываю её, отмечаю, как Вики вновь нетерпеливо выгибается, поднимаясь на согнутые предплечья, её пятки упираются в ягодичные мышцы. Раскатив резинку по твёрдой длине под пристальным наблюдением, опускаю пальцы к её складкам — погружаю внутрь пару, большим надавливая на клитор. — Это может быть неприятно, — головкой распределяю появившуюся смазку, скользя от входа до клитора и обратно. — А может и не быть, Люцифер, — снова дерзит, не отводя взгляда от члена, скользящего между её складок. — Хотя с таким… Блядь. Мой пресс начинает подёргиваться от проглатываемого смеха — с ней просто невозможно оставаться серьёзным. Удивлён, что она всё ещё не спросила, мешается ли он при ходьбе, господи. Приближаюсь, соединяясь грудью с её, выравниваясь с жарким входом, несколько раз аккуратно погружаю головку, медленно толкаясь бёдрами. Несмотря на готовность, Вики всё ещё сжимается — опускаясь ниже, ртом посасываю напряжённый сосок, обвожу языком и чуть зажимаю между губ; теперь её глухие звуки колеблются в воздухе, ласкают слух, а руки обнимают, поглаживая спину. Находя контакт взглядом, двигаюсь глубже, приостанавливаясь от тесноты, пропуская воздух сквозь зубы, чтобы справиться с тугим сжатием; покачиваясь, увеличиваю амплитуду и глубину толчков — нападаю на её губы, когда делаю самое направленное движение внутрь, заполняя почти до самого конца. Под веками взрывается самый яркий фейерверк, Вики хныкающе мычит, впиваясь ногтями в плоть под ними. Она шепчет, что всё в порядке и разрешает продолжить — очень великодушно с её стороны, чёрт возьми. Сильнее сжимает вокруг меня свои руки и часто моргает, справляясь с неприятными ощущениями от вторжения. Отводя бёдра, выскальзываю на несколько дюймов, прежде чем вернуться — продолжаю не размашистые толчки, аккуратные и плавные; проходит какое-то время, прежде чем скользить получается легче. Теперь она принимает меня полностью и каждый раз почти задыхается, когда я оказываюсь в ней на всю длину. Наши тела влажные, рты иссохшие от частых вдохов, мышцы напряжены и расслабленны одновременно; быть внутри неё — лучше всего, что можно только представить. Лучше любого предмета роскоши, что можно купить за деньги; лучше, чем сон в тишине; лучше, чем солнце и звёзды на ясном небе. Вновь отклоняюсь, усаживаясь между её ног на колени; кладу лодыжки на свои плечи, продолжая двигаться и вырывать из её рта всё более громкие стоны — большим пальцем кружу по клитору, жмурясь от сокращений стенок вокруг члена. Вики цепляется за всё, до чего только может дотянуться, сжимаясь всё сильнее — хаотичные пульсации двигаются по моему позвоночнику вниз, отдают в поясницу, сводят низ живота, прежде чем нетерпеливо взрываются тугими струями внутри под скулящие стоны преодолевающей шторм удовольствия Вики. Завязав презерватив и откинув его на пол, укладываюсь рядом с ней, всё ещё тяжело дышащий и плохо соображающий; поворачиваю голову к Вики и раскидываю руки, зазывая в объятия. Она с кряхтением передвигается и утыкается подбородком в мою грудь, кончиком пальца обводя чёрные контуры на коже. Чуть морщится, но уверяет, что чувствует себя прекрасно. — Мы всё преодолеем, Скугга, — шепчу в её макушку. Мне хватает самообладания, чтобы не расхохотаться над выражением лица Вики и её округлёнными глазами, затуманенными какими-то воспоминаниями. Ладно, фраза про «преодолеем» была вставлена в клятву неслучайно — одно цепляется за другое, и вот она уже вовсе забыла про травмирующую чрезмерно частым проигрыванием видеозапись. Кира, чётко осознав отсутствующий взгляд мамы, поворачивается ко мне, хмуря свои очаровательные брови — они с Вики до смешного похожи своими гримасами. Абсолютно идентичные. И этой женщине хватает совести обвинять меня в том, что дочь — копия её папы. Врушка, блядь. — Па-па, па-па, — зовёт Кира; я на ощупь опускаю выключатель рядом с изголовьем кровати, оставляя лёгкое свечение ночника в виде луны. — Мы уже скор-ро сможем завести собаку? — Ещё четыре года, Кира, — произносит Вики; для неё упоминание собаки срабатывает лучше грохота разбивающегося на кухне стекла, и она тут же возвращается в реальность. — Мы можем съездить в приют на этих выходных, как тебе, а? Вики ворчит, что я балую дочь куда больше необходимого, а сама? Хотя в этом случае без обвинений — лучше так, чем получить ночную истерику. — А ты пойдёшь с нами? — Кира с силой тыкает пальчиком между рёбер, задевая сломанные когда-то кости. — Папа на этих выходных работает, Лучик, — Вики встаёт и убирает планшет на комод с одеждой, возвращается и поправляет смятые от нашего сидения подушки. — Хочешь, возьмём с собой дедушку? А потом сможем заглянуть к папе на обед, ладно? Каждый раз, когда у меня не получается присоединиться к девочкам на очередной прогулке, маленький осколок сердца крошится внутри — это не шутка. Я стараюсь быть для неё лучшим, и если когда-нибудь придётся ради этого продать чёртову ландшафтную компанию, сделаю это без колебаний. Идея заняться бизнесом именно в этом направлении пришла ко мне слишком давно — надо ли сказать, что отец Вики тут же угадал, откуда пошли корни. Как только Вики забеременела, Пол тут же перестал отнекиваться от переезда — ему чересчур хотелось проводить всё свободное время с внучкой. И я рад, что единственный взрослый, которому я обязан буквально всем в своей жизни, так близок. — Ла-адно, — дочь зевает, мгновенно теряя силы для того, чтобы держать глаза широко открытыми; на самом деле я удивлён, что она не вырубилась несколькими часами ранее от столь активного дня. — Спокойной ночи, мамочка, — она получает поцелуй в лоб от Вики. — Сладких снов, папочк… Вики тихо хихикает и направляется к выходу, пока я подтыкаю одеяло и аккуратно поглаживаю нежную кожу пухлой щёчки Киры подушечкой пальца. — Утро наступит, чтобы ты улыбнулась, Лучик. Произнеся давно выученную фразу, заканчиваю нашу вечернюю традицию — надо сказать, в половине случаев Кира её не слышит, но я всё равно продолжаю повторять эти слова. Поднимаясь, бреду к двери, где стоит моя прекрасная жена, удерживающая ручку. Обнимаясь, ещё несколько секунд мы остаёмся неподвижными, наблюдая за сопящим комочком, укрытым одеялом. Когда Кира сбрасывает лишнюю ткань, мешающую ей раскинуть руки и ноги в форме звезды, мы готовимся отправиться в собственную спальню. — Наверное, у нас всё получилось, как думаешь? — спрашивает моя Тень, подарившая нам самый яркий солнечный свет во Вселенной. Обнимая её, ладонью оглаживая изгиб бедра, отвечаю: — Однозначно.