Вновь оживём

— Расскажи мне. Ритм стука сердца сбивается, в горле застревает вздох. Руки в её волосах теряют возможность двигаться. Разве сейчас не происходит то, к чему я так долго стремился? Этот момент кажется слишком значимым, чтобы оставаться на сто процентов спокойным. Раньше, когда я приходил домой к ней и Полу, мне казалось, что слова не нужны — они не задавали вопросов о том, где я был и чем занимался. Пол знал, что ответа он не услышит — по крайней мере правдивого, — а Вики только и умела, что щурить глаза на очередную найденную на моём лице ссадину. Она была зоркой всегда — каждый раз. Я видел, как Вики злилась — раньше она делала это тихо; наверное, чтобы не казаться глупым эмоциональным подростком, — но сказать правду ей однозначно не было вариантом. А врать… почти не мог, когда меня сверлил её взгляд. Когда не можешь сказать правду — лучше молчи. Так будет лучше для всех. В конечном итоге последняя наша встреча — и сейчас я это знаю точно — была самым подходящим временем для того, чтобы признаться во всём. Хотя бы в том, что ей не стоит обращать на меня так много внимания, не стоит зацикливаться, а попытаться продолжить жить. Как только я нахожу в себе силы начать извергать объяснения, готовясь чётко и структурировано провести её по этой тропе памяти, Вики отталкивает себя от моего тела ладонью и прерывает: — Подожди. Её светлые брови нахмурены, глаза сосредоточенно прослеживают что-то на моём лице. Она обдумывает в голове нечто, прежде чем быстрым касанием своих губ прижимается к моим и тут же отдаляется. Этого. Мало. Одним движением, положив руку на тыльную сторону её шеи, привлекаю её теснее. Языком провожу по сжатым в линию губам, двигаясь от уголка к центру, зарываюсь в светлые волосы пальцами. Усмехаюсь, понимая, что ей явно не хочется углубляться в это сейчас. — Я просто подумала… — её скулы уже достаточно розовые, а речь сбивчивая. — Что, если твоё объяснение мне не понравится? — Оно тебе точно не понравится, Скугга. Вики закрывает глаза и несколько раз вдыхает, прежде чем вновь посмотреть на меня и облизать розовые потрескавшиеся губы. — Тогда ладно. Выходя из закусочной, натягиваю очки на глаза и быстро добираюсь до машины. После того, как усаживаюсь на сиденье, даю себе несколько мгновений на отдых — приподнимая футболку, осматриваю посиневшие участки кожи на животе и рёбрах. Чёртовы, блядь… В моём распоряжении есть едва ли час на то, чтобы закончить все дела и убраться к чёрту из города. Ещё несколько дней назад я мог быть уверен, что когда-нибудь этот момент настанет — и он займёт место одного из самых счастливых в жизни. Сейчас же приходится на всех парах покидать единственное хорошее, что у меня было, и стремиться к такой неизвестности, в сравнении с которой адская бездна покажется прозрачной и гостеприимной. Подъезжая к дому детства, глушу двигатель автомобиля. Захожу внутрь, уже не обращая внимания на разрушенные временем и равнодушием стены — в гостиной на диване пусто, значит, Уилли и Ева снова забились в спальню. Тем лучше — времени на то, чтобы в очередной раз обложить друг друга уже приевшимися слуху обзывательствами, у меня нет. Проходя в комнату — запирающуюся несколько лет на ключ, — выуживаю из шкафа несколько пар джинсов и кофт, футболок и маек, скидываю их в сумку. Двигаюсь быстро. Или настолько торопливо, насколько позволяет ушибленное тело. Застёгивая молнию, слышу хруст двери, ударившейся о стену где-то в глубине дома, и разговор. Половину времени, что я проводил в этой комнате, звуковое сопровождение не менялось — грохот посуды, нытьё Евы, выпрашивающей очередную дозу, гневные вопли Уилли. Некоторое время назад у меня была возможность снять другое жильё, но, во-первых, тогда не получалось бы откладывать — и сейчас я был бы в ещё большей заднице, чем мне светит, — а во-вторых, не было бы необходимости и причин заглядывать в дом по соседству так часто. Прежде чем выйти отсюда, оглядываю свою бывшую детскую в последний раз: те же потрёпанные обои, то же подобие кровати из сколоченных досок и недостаточно толстого матраса, кинутого поверх. Единственная тумбочка, служившая в школьные годы ещё и письменным столом, тысячи раз обклеена какой-то плёнкой. Из этого места нечего забрать. Я знаю, что Пол, например, сохранит комнату Вики в том же виде, в каком она существует сейчас. Каждую книгу с загнутыми страницами, вязаный тёмно-зеленый плед и росчерки на столе, даже жутко натуральную картину лисы, что висит на одной из стен. Здесь же нет ни воспоминаний, ни чего-то ценного. Дверь в комнату на ключ больше не запираю. Стремление свалить незамеченным прерывается, когда из закутка кухни доносится прокуренный голос Уилли: — Куда-то собрался, сынок? Умный выбор — проигнорировать его и уйти молча. С другой стороны, больше возможности ответить хоть раз не представится. — Ммм, — согласно мычу, останавливаясь у дверного проёма; за эти годы Уилли постарел сильнее, чем мог: пузо пропало — на его месте вдавленный живот и торчащие рёбра, прежде толстые щёки впали, образовав нездоровые кратеры на лице. — Хочешь дать напутствие? — Ага, — мерзко тянет он. — Прячь деньги получше в следующий раз. Ну разве не придурок? Уже разворачиваюсь, чтобы уйти к чёрту, но останавливаюсь. Сколько лет он отравлял и без того дерьмовое существование? Детство не в счёт, но стоило мне повзрослеть и набраться сил для того, чтобы суметь ответить, этот старый козёл сообщил о наличии связей в полиции. Коротко говоря, пытаться защитить себя — сделать только хуже. Так что разозлить этого мудилу напоследок — лучшее решение. — Ты и правда думаешь, что я настолько тупой? Он отрывается от сканирования затуманенным взглядом холодильника и хмурит брови. — Разве не ты научил меня думать наперёд? — скрываю шипение от боли в рёбрах, скидываю с плеча сумку. — Думаешь, я не знал, что ты, как обычно, будешь рыться в моей комнате? — достаю из кармана ключ и укладываю на заставленный мусором стол. — Дверь открыта, теперь можешь не взламывать замок. Хватало тебе этих пятнадцати долларов раз в две недели? Деньги нужно хранить в надёжном месте, Уилли, а не на проходном дворе. Его лицо не выражает ничего, кроме задумчивости. Это бесполезно. Наркотики не оставили в их с матерью головах абсолютно ничего, кроме попорченных извилин, не способных соединять самые простые цепочки мыслей. — Проверяйте время от времени почтовый ящик, — бросаю через плечо. — Счета не оплачивают себя сами. На секунду сомневаюсь, не стоит ли зайти в комнату к Еве. Это, однозначно, не будет прощанием сына с матерью — она едва ли найдёт в своей голове воспоминания, связанные со мной. Несколько лет назад, когда я застал её в один из редких моментов ясности, она извинилась за то, что не была хорошим родителем. Вслух произнесено не было то, что ничего и не поменяется; зато она проговорилась об отце — не то чтобы меня когда-то интересовал этот вопрос. Возможно, в детстве, когда ещё проскакивали мысли о невероятной случайности, которая привела бы к нашему разваленному дому донора спермы, мне хотелось знать его имя. Когда мать была готова его назвать, стало всё равно. Ничего не исправится по щелчку пальцев. Двадцать один год назад Еву трахнул приехавший в Уэлч генеральный директор угледобывающей компании — такова легенда, гуляющая в городе среди жителей. Удивительно, но, наверное, впервые в истории легенда оказалась передана почти достоверно. Его зовут Роберт Мэлоун. Он живёт в Сент-Луисе и занимает пост председателя совета директоров «Пибоди Энерджи» — всё ещё, даже после стольких прошедших лет. Интернет — классная штука, если хочется увидеть то, какой твоя жизнь никогда не станет. В лице, отражающемся от зеркала в моих зрачках, от него много, однако, по всей видимости, моя старшая сестра похожа на него куда больше. Они — лощёные и блестящие, разъезжающие на дорогих авто и отдыхающие на яхтах — так далеки от меня, что это даже не смешно. Ну разве не замечательно? Честно говоря, злость и недовольство несправедливости иссякли, как только закончился день, когда я позволил себе поплавать в сети. Я нихрена не стал бы связываться с ним и пытаться наладить контакт. Есть вероятность — большая, — что он и понятия не имеет о моём существовании. И я уж точно блядь не стану тем, кто эту новость преподнесёт. Хотя если всё пойдёт так плохо, то вполне может быть, что другого выбора попросту не останется.

𓇢𓆸 𓇢𓆸 𓇢𓆸

Подъезжая к Ноксвиллу, вылезаю из автобуса — машину пришлось оставить со снятыми номерами в каком-то из кемпингов, потому что, уверен, ублюдки могут отслеживать это дерьмо, — и выбираю среди контактов единственное знакомое имя. Договорившись встретиться с Малем на одной из ближайших к трассе заправок, быстро прерываю звонок — скоро потребуется избавиться от этого телефона. Здесь на заправке все игнорируют моё присутствие, что играет только на руку в данный момент — плюсом к этому накинутый на голову капюшон худи помогает не показывать лицо и рисунки на коже шеи. Мне надо спрятаться так далеко, как это возможно. Тучи над лесом сгущаются и лишь добавляют мрачности без того тёмному дню в жизни, прождав двадцать минут, проверяю телефон, прежде чем замечаю подъезжающую машину с затемнёнными окнами. Стекло через сиденье от водителя приспускается, и я вижу знакомое лицо — только что-то меня… — Ты под кайфом? — удивляюсь и сильно, потому что никогда не видел его в таком состоянии: глаза едва открыты, левая кисть с руля свисает тряпкой. — Не сходи с ума, — фыркает — фыркает, блядь — Маль. Тут же в небольшом просвете салона появляется ворох шоколадных волос — спутанных настолько, что кажется, будто их кто-то хорошо и настоятельно потрогал руками. Пассажирская дверь открывается, заставляя меня отпрыгнуть назад, чтобы не зацепило — оттуда вываливается девушка. На ней короткое блестящее платье, открывающее достаточное количество длинных ног, а со сгиба локтя свисает маленькая сумка — не хватает только пушистой крысообразной собаки подмышкой, — девчонка медленно моргает и пальцами проводит по коже у губ, ещё хуже растирая размазавшуюся помаду. — Ну, садись, — уже твёрдым голосом произносит Маль, отрывая меня от увиденного. — Не уверен теперь, что хочу находиться в этой тачке, — лишь наполовину шучу, понимая, что никакого выбора у меня нет, и устраиваю задницу в кресле. — Стёкла не поднимай. Он усмехается, тянется к задней двери и открывает её, чтобы позвать девушку, всё ещё стоящую рядом с машиной, шатающуюся на своих высоких каблуках. — Нэнси, садись, блядь, — никакой реакции на его слова не следует; тогда, вздохнув, Маль выходит из машины и почти заталкивает её на заднее сиденье. — Ты обещал, что мы побудем вдвоё-ём, — хнычет она, дуя губы. — Я не соглашалась на тре-етьего. Глядя в зеркало у лобового стекла, вижу, как Маль кусает шею Нэнси, и даже радуюсь, что не приходится наблюдать их сцепившиеся языки. — Обязательно, Нэнси, мы будем только вдвоём, — объявляет он, прежде чем захлопнуть дверь и прошагать к водительскому месту. — Я Настя, сколько можно повторять, в самом деле, — бормочет она что-то непонятное, откидываясь на подголовник. — Грёбаный мудак. Тебе просто повезло с членом, козёл. Разобрав последнюю фразу, усмехаюсь — благодаря знакомствам и специфическим разговорным словечкам определяю язык. — Помогаешь студенткам по обмену? — обращаюсь к усевшемуся за руль, едва контролируя подёргивание от смеха больных частей тела. — Ага, — выглядит довольным, как чёрт. — Я же такой человеколюбивый. Забочусь о том, что обо мне думают, и всё такое.

𓇢𓆸 𓇢𓆸 𓇢𓆸

Я остаюсь в небольшом лесном домике, принадлежащем семье Маля, в Теннесси на несколько месяцев, прежде чем двинуться дальше — оставляю записку с новым номером, оформленным на него же, на столе, борясь с желанием добавить просьбу связаться с Уокерами и хотя бы дать небольшую информацию о том, что со мной всё в порядке. Это всё ещё может быть слишком опасным… — Стоп-стоп, погоди, — Вики отстраняется от меня, выскальзывая из рук и собирая волосы в пучок на затылке, который ничем не закрепляется и разваливается едва ли не одномоментно. — То есть ты несколько месяцев был в Нэшвилле? — Да, был. Я даже не пытаюсь защититься, когда её кулачки довольно сильно колотят меня по всему телу: бедро, срощенные рёбра, грудь, плечи. Она касается подбородка и едва не задевает нос. — Поверить не могу! — её крик вырывается настойчиво и с надрывом, бьёт по перепонкам. — Четыреста миль, Люцифер?! Ты шутишь?! — Нет, я же сказал, что это было опасн… — Слушай, я хочу узнать только чёткие факты, — окончательно разрывая соединённую даже посредством драки связь, она вскакивает с дивана. — Возможно — и только возможно! — когда-нибудь, если у меня хватит сил на твоё дерьмо, я расспрошу обо всём в подробностях. Объясни в двух словах. — Кое-кто ясно дал понять, что убьёт всех, кто мог быть мне дорог. До того, как уберут меня. Она молчит. Я молчу. — Всё началось слишком давно, — рукой провожу по свисающим у лба волосам, убирая их вверх. — Мне было лет семнадцать, когда я впервые поехал в Ноксвилл? Что-то около того. В Уэлче иногда появлялся один человек — он околачивался у ночного клуба в своей тачке. А я не сидел после твоего ухода ко сну на вашем диване перед телевизором, Вики. Подрабатывал по ночам во всяких местах, иногда передавал свёртки, точно зная, что в них лежит. Я только потом узнал, что этот мужик и был одним из тех, кто доставлял наркотики в город. В Ноксвилле каким-то хреном он меня нашёл. Возможно, Уилли проболтался, что я периодически там бываю. — И ты провозил наркотики в Уэлч? — она задыхается, быстро соединяя концы прозрачной нити. — После того, как увидел, к чему они приводят? После того, как прожил всю свою жизнь рядом с… — О, ты думаешь, я один такой жил во всём городе? — злюсь на то, каким контрастным она видит мир даже после того, как всю жизнь жила в самом смешении двух противоположных друг другу цветов. — Если не я, то кто-то другой. Знаешь, зачем я ездил в Ноксвилл? Бейсбольные матчи? Что ты думала? Я там со студентами отдыхаю на вечеринках? Я пытался заработать на боях. Их устраивали всякие отморозки. Вот, насколько сильно я хотел достать денег, чтобы когда-нибудь получить возможность свалить оттуда! — Ты был… Ты был достоин большего, Люцифер! — Я был ребёнком, блядь, который существовал в полной заднице, — припечатываю, убеждаясь, что Вики меня слышит; она хочет возразить, но я останавливаю: — Все мы жили, и не делай вид, что теперь, когда ты не в Уэлче, вспоминаешь этот город с любовью. — Конечно, не вспоминаю! — только начав успокаиваться, она вновь распаляется: — Ненавижу это место! Но там живёт папа, всё ещё! И он не собирается его покидать, наверное, до тех пор, пока не уедет последний ребёнок, которого можно будет чему-то научить! Но я готова была жить там всю жизнь, если бы… — …если бы что? Я оставался рядом? — теперь тоже поднимаюсь на ноги и хватаю её за запястье левой руки, желая донести свою мысль. — Не корми меня этим дерьмом, Скугга. Её ладонь обжигает щёку ударом — Вики больно, и это видно по тому, как морщится её лицо, — но для меня её прикосновение сравнимо с лаской. — Что я должен был сделать? Взять тебя с собой? В почти шестнадцать твоих лет? — Да, должен был! — И что бы я мог тебе предложить в этой жизни? — замечаю, как у линии нижних ресниц на её глазах собираются слёзы. — Какое существование тебя ждало бы рядом со мной? Ты бы не окончила школу и никогда не приехала бы сюда в конечном итоге, а знаешь, почему? Она не торопится отвечать. — Потому что нам всё равно пришлось бы исчезнуть, — произношу тихо, почти шёпотом. — Тебе пришлось бы никогда не связываться с отцом, потому иначе Пол был бы спокоен — а он точно не выглядел бы таким, не зная, где находится его любимый ребёнок. И этот мудак бы не оставил его в живых. Ты готова была бы нести на плечах такой груз? Мне пришлось сменить имя, Вики. В моём водительском удостоверении до позапрошлого года было написано «Люсьен Уэлч». Разве не смешно? — Не-ет, — она всхлипывает, вырывая руку. — Мы могли бы… — Ничего. Тогда мы ничего не могли, — пожимаю плечами. — Я и сейчас бы не мог, если бы не случайность. У меня есть сестра, знаешь? Её зовут Ости Мэлоун. Она классная. Знаешь, когда я с ней познакомился? Когда спустя год скачек из штата в штат и из города в город устал до такой степени, что не видел другого выхода. Я уехал в Сент-Луис, подкараулил её у выхода из здания, где находится «Пибоди Энерджи» и упрашивал, блядь, едва не на коленях, чтобы она меня выслушала. — Ты и на коленях? — Вики сомневается и не зря. — Вот настолько всё было хреново. Это я, тот парень, который, даже живя с матерью-наркоманкой, отказывался оставаться у своих соседей на ночь. Твой отец предлагал это каждый раз на протяжении семи лет. А я отказывался каждый раз. Иногда я засыпал на крыльце за домом, потому что невозможно было вырубиться через стену от тех звуков. — И что потом? — её руки сложены на груди, плечи по-прежнему напряжены и подняты едва ли не до ушей. — Допустим, это не новость, — сообщает она, словно через день к порогу наведываются кровные родственники. — Роберт — ублюдок, каких поискать. Говоришь, твоя мать работала на город? — Она так сказала. Познакомилась с ним на каком-то собрании, посвящённом закрытию шахт, — ладони обёрнуты вокруг бумажного стаканчика с кофе. — Не знаю, насколько могу ей верить, но… — Ты похож, — Ости прокашливается и отводит изумрудный пытливый взгляд, прикрываясь завесой чёрных волос. — Хотя, наверное, стоит сделать исследование на совпадение ДНК. Если убедишь, что мне это нужно. — Мы сделали тест, когда объяснил ей, в какое дерьмо ввязался, — говорю я. — Если интересно, какое дерьмо… — Да. — Передавая посылку в очередной раз, услышал, как покупатель начал возмущаться, мол, заплатил за куда большее количество товара. Когда я обратился к… его зовут Кэл — тот, что из Теннесси, — он, естественно, обвинил во всём меня. Сказал, что я должен им. Меня хотели слить, вот и вся история. Ждать, пока я найду деньги, они не хотели. У меня оставались сутки. — И ты ушёл, — резюмирует она. — Да, — когда молчание после односложного ответа затягивается, я продолжаю ранее начатую тему: — Роберту о результатах теста мы с Ости договорились не сообщать. Я этого не хотел, а у матери Ости какие-то проблемы с сердцем, и если бы она узнала, то… Было бы плохо. Она реально вытащила меня. Это произошло сильно позже, но мне хотя бы было где жить. Мы знакомились, чаще общались, она регулярно меня навещала. — А дальше? — А дальше куча разбирательств. Несколько лет назад была накрыта крупная сеть и какая-то небольшая часть русской мафии в Теннесси, это даже по новостным каналам транслировали, ты не видела? — она качает головой в отрицании. — Естественно, моё имя нигде не фигурировало. У Ости был какой-то друг, у того друга ещё один друг, и там мы вышли на УБН. Это могло закончиться раньше. Стоило найти кого-нибудь из верхушки и скормить им дерьмо о херовом работнике, желающем наебать своих боссов, но… Вики по-прежнему молчит, наверняка перекручивая и вертя в разные стороны всё сказанное. Лишь на несколько процентов из ста меня страшит мысль о том, как всё это воспринято ею. Остальные проценты заняты спокойствием. Я ещё не проговорил то, какое огромное значение она имела для меня в течение этих долгих лет. Остаётся надеяться, что у меня ещё будет эта возможность. — Что сказал папа? — спрашивает она. — Ты ведь вернулся в Уэлч, всё ему рассказал? Что он ответил? — Что я идиот, — это дословно. — Но он понимает, насколько хуже могло быть. Сказал, что я поступил правильно, и он всё равно хочет надрать мне задницу, — глухо смеюсь, вспоминая, как единственный раз в жизни услышал, что Пол Уокер выражается. — Что рад видеть меня живым и здоровым, что… Вики сокращает расстояние между нами слишком стремительно — руки оборачиваются вокруг плеч, губы прижаты к моим, ладони холодят шею. Удерживаю её под задницей, пока её бёдра стискивают мою талию. Подслащённый ореховым сиропом вкус кофе ощущается рецепторами — её язык яростно врывается в мой рот, хотя поцелуй больше похож на один сплошной укус. Усаживаясь на диван, обнимаю её и успокаиваю рвение, проводя рукой по щеке. Немного отдаляюсь, прежде чем остановить её, только чтобы приблизиться самому. Она принимает мои действия, посасывая верхнюю и нижнюю губу поочерёдно, оглаживает языком огрубевшую плоть. Нежные ладони прикасаются к щекам, она перемещает губы к моим бровям, векам, скулам — еле ощутимо лечит отсутствие себя на протяжении, кажется, нескольких веков. Лбом соединяется с моим, снимает мою ладонь со своей шеи, глубоко дышит. — Ты б-был прав, — только из-за всхлипывающего голоса понимаю, что она плачет. — Мне не понравилось твоё объяснение, — подбородок дрожит, и она отворачивается, когда я хочу прикоснуться к нему; тогда я прижимаюсь губами к скуле, виску, мочке уха. — С-сможешь кое-что сделать? Медленно киваю, когда считываю сигналы, подаваемые мне внутренним чутьём. Ни один из них не кажется хорошим. Вики поднимается и выпрямляется, смотря на меня сверху вниз. Грудная клетка сотрясается от сдерживаемых икающих рыданий, слёзы почти моментально скатываются мимо щёк на толстовку, чертя прозрачные линии на коже. — Когда б-будешь ух-ходить, захлопни д-дверь.