Луч солнца золотого

Петь птицы перестали, Свет звезд коснулся крыш.

— Ой да пошел ты в пизду! — и дверь хлопает так, что скрипят петли. Арсений рывком стягивает парик с вспотевшей головы и даже не смотрит куда его швыряет: в сторону стола, стены, дивана — не важно, потом поднимет. Вот бы вместо парика голову свою так оторвать и выкинуть, авось поразумнее будет, да не поможет оторванная голова, когда насрано не только в ней. — Арсений, выслушай меня пожалуйста, — из-за двери раздается жалобное блеяние — Мне искренне жаль сообщать тебе такие новости, но я правда пытался сделать всё, что мог! Честно! Разговаривать вот так через дверь гримерки очень безопасно, но неэффективно — не видно простой человеческой искренности. Хочется, как минимум, заглянуть в глаза, а как максимум, взрезать по чужому лицу, дабы оно не смело произносить такие вещи. Глаза невольно упираются в собственное отражение: кожа бледная, почти в цвет выброшеного парика, — даже грим не скрывает примитивного позора, — зрачки расширены, как у бешеной собаки, над верхней губой дрожит капля пота, ногти больно впиваются в ладони и если бы Арсений не знал, что услышал буквально минуту назад, впору были бы думать, что он сошел с ума. — Арсений, пожалуйста, — услужливо напоминают про все еще ведущийся диалог, вынуждая Арсения, не растерявшего минимального приличия, проглотить то ли рык, то ли обессиленный стон и распахнуть дверь. — Давай спокойно поговорим. — О чем? — Арсений так и стоит в дверном проеме, только руки на груди складывает. — Я все услышал, Дим, что ты еще хочешь мне сказать? — Арсений, — голос Димы сквозит сочувствием. — Мне жаль, правда, но я всего лишь передаю слова нашего начальства. — И что это начальство сказало? — злость отскакивает от зубов вперемешку с обидой. К горлу предательски поднимается ком и приходится взять в руки и себя, и собственное колотящееся сердце, дабы не расплакаться перед Димой — не зря же Арсений актер. — Мне прям цитировать? — чужой взгляд сменяется растерянностью. — Прям цитируй. — Мерзким пидорасам не место среди людей, — Дима глаза прячет и Арсений улавливает секундную дрожь его ресниц. Что-то с грохотом упало, и неизвестно — чужая неуклюжесть в соседней гримерке завалила что-то тяжелое или это осколки арсеньевского сердца. За 40 лет своей жизни, 25 из которых собственная ориентация была таким же спасением, как и погребением, подобные выражения должны были стать привычными — а оно вот, оказывается, как. — Вот как, — вырывается чересчур буднично и наиграно безразлично. — Я не согласен с этим высказыванием! — Дима вскидывает ладони на уровень груди и грустно улыбается. — И пытался спорить, честно! Но ты и сам знаешь какой Стас упертый баран, выставил меня за дверь и велел передать тебе это самому. Прости. — Прощаю, иди нахуй, — и чужое лицо сменяется гладкой древесиной двери. Что ж. Взгляд неконтролируемо носится по периметру двери и не цепляется ни за что. Дыхание перехватывает болезненным спазмом, будто от большого глотка, застрявшего посреди гортани, и начинает щипать в носу, и как тупорылая рыба, безмолвно хватает ртом кислород, остается только дрожащими пальцами дотронуться к солнечному сплетению, с желанием расцарапать грудь в кровь, вырвать все ребра и сжать в кулаке сердце, абы полегчало. А оно не легчает. И ведь виноват даже не Дима, а Стас, который мало того, что нарушил все адекватные нормы приличия, так еще и побоялся взять свои метафорические яйца в кулак и сказать всё Арсению лично. Их отношения и так ощущались наточенным лезвием, и теперь известно, кого оно резануло первым. Арсений отступает от двери и цепляется за собственную пятку, оступаясь. Мутное сознание реагирует отвратительно, отрезвляясь только в тот момент, когда ягодицы больно приземляются на пол. Слезы не выдерживают, обрушиваясь неконтролируемым потоком по щекам, превращая грим в грязное месиво прямо на лице. Примерно такое же, что и в душе. Всхлип получается глухим и булькающим, таким мерзким, будто трехлетка в супермаркете устроил истерику из-за некупленной шоколадки, а не жизнь рухнула — его реально выгоняют из театра. Из места силы, предела мечтаний, смысла жизни. Того, ради чего Арсений впахивал как проклятый с 13 лет, стоило за компанию с мамой сходить на «Сон в летнюю ночь» и влюбиться в сцену по уши. Того, что было стимулом вытереть сопли и с одним чемоданом уехать в Петербург едва совершеннолетним. Снимать комнату за тысячу рублей на отшибе города в ободранной коммуналке с очаровательной бабулей-хозяйкой, падать без сил после пятнадцатичасовой смены сначала в ресторане, потом в баре, совмещая трехчасовой сон с перманентной заебаностью. Собственноручно оплатить учебу в университете, закончить его с красным дипломом, подняться от ведущего корпоративов до человека, играющего главную роль в спектакле, собирающего полный зал за 10 минут с начала продажи билетов чтобы что? Быть поставленым перед фактом, что как только их «Бременские музыканты» закончатся в репертуаре, его ноги здесь не было? Эх, «Бременские музыканты», Арсений обожает эту историю всем своим сердцем — символ свободы и метафорических крыльев, победы любви над кем-то свыше, признания себя и мира вокруг, борьбы за свое счастье. Будь его сценический Трубадур реальным, был бы с Арсения то ли в шоке, то ли в ахуе — отыгрывать искреннего и естественного, а на деле рыдать в тесной гримерке от того, что в жизни в очередной раз встретились люди, мыслящие клишированными фразами давно неактуальных времен. И как только такой моральный долбоеб, как Стас, мог дослужиться до руководителя театра, иметь в подчинении полную противоположность в лице Димы, крутиться в минимальной творческой тусовке и оставаться последним козлом? Арсений каждый раз благодарил судьбу, что Стас любил только деньги, и за десятилетие службы в этом театре ему приходилось общаться с ним от силы пару раз в год, — всей их актерской труппой занимался только Дима на пару со своей женой, — и то, раздражение сквозило даже в безобидных и абстрактных фразах, вынуждая морщиться и убегать, стараясь не находиться в окружении этого человека ни одной лишней минуты. А тут неожиданная встреча, совсем спонтанная, как в глупых ромкомах про не то время и не то место, и вот, пожалуйста, результат. Горькие слезы заливались в рот, вынуждая облизывать губы и морщиться от привкуса грима — Арсений сидел на полу и плакал, как в последний раз. А ведь стоит встать, умыться, переодеться, забрать букеты от своих поклонников, услужливо оставленные на столе за сценой, — стоило Диме только рот открыть и вывалить на него все эти ужасные новости, до прекрасных ароматных цветов тут же перестало быть дело, — и уйти домой, где в окружении родных стен хоть волком можно выть, не задерживая ни уборщиц, ни охранников. Но в мозгах красной строкой бежало — любое телодвижение и всему наступит конец. Страх, что стоит шаг на улицу ступить, как театр исчезнет вместе со всей арсеньевской душой, или что дверь окажется замурованной и открыть ее перестанет быть возможным сразу же, а не в начале июня, когда у «Бременских музыкантов» запланирован последний показ. Что не будет предположительных пары месяцев еще. Что не будет ничего. Глупо, конечно глупо, и похуже вещи переживал, не в первой быть и мерзким пидорасом, и грязным уродом, и всем походным, чем разбрасывались люди, не отличавшиеся умом и сообразительностью. Это задевало, но на каждый минус находилось два плюса, и поддержка со стороны университетского приятеля, давно ставшего почти братом, ребят из труппы, того же Димы нивелировала любое говно. Арсений слишком много времени потратил, чтобы не бояться быть собой, успешно заводить знакомства, вступать в отношения и легкие интрижки, и даже не мог подумать, что после крышесносного вечера все обернется показательным «фу» и увольнением. А ведь если бы Арсений знал, что Стас живет по-соседству, позвал бы Сашу к себе, чтобы не видеть, как на чужом лице отображается всемирная злоба на простой поцелуй в щеку. Кто надоумил его выйти из подъезда прямо в эту секунду? Блядство. Это было три дня назад и не имело никакого значения. На горизонте маячили зарождающиеся чувства, уверенные планы на будущее и воодушевленное ожидание мая. А сейчас осталось только болото. Грязное, глубокое, с тиной и мерзкими жабами: ни в чем невиновный Саша в секунду стал ненужным и непривлекательным, Дима, устойчиво занимающий позицию близкого человека, покрылся плесенью отвращения и злобы, а Стас, как был долбоебом, так и остался — все минимальные крупицы уважения и субординации вытекли вместе со слезами и исчезли в половицах гримерки. Если бы не безудержная любовь к сцене, к спектаклю, к своей роли и зрителям, Арсений прямо сейчас бы ушел, не заботясь о последствиях. Возможно, даже перестало бы быть обидно, но… нет. Своих коллег он ценил и уважал, они ему ничего не сделали, и поступать с ними так в разгар сезона — путь пидораса. А им в коллективе достаточно одного, и чтобы не выплевывал из себя Стас — это точно не Арсений. Нужно было хотя бы попытаться успокоиться, пока в дверь не начали стучаться. Арсений опирается на нетвердые руки и кое-как встает. Смотреть в зеркало боится — не хватало ужаснуться еще и собственного отражения. Привилегия в виде личной гримерки радовала наличием отдельной раковины в углу. Горячей воды в ней не существовало в принципе и сжимая ладонями керамический край, Арсений впервые этому радуется — освежиться ему не помешает. Холодные капли падают мутными брызгами, смывая собой и грим, и слезы, и весь в хлам испорченный вечер. Ногти скребут по щекам с остервенелым отчаянием — больно, но не больнее того, что буквально вытащило его сердце и швырнуло в помойку. Арсений собирается домой под звенящую пустоту в голове — мыслей столько много, что они сворачиваются в один огромный комок и смазываются, вырывая из недр глотки глухой выдох. Парик был поднят с пола и сложен на место вместе с костюмом, удачливо не пострадавший от грязных слез. Нужно забрать цветы, но там явно лазит Дима, или кто-то из труппы, или, еще хуже, Стас, так что Арсений просто натягивает кепку и двигается к выходу. Может, чем быстрее он откажется на свежем воздухе, тем быстрее полегчает?

***

Нет. Не легчает вообще, а только усугубляется. Арсений не помнит, как добирается домой, но помнит, как легкий ветерок щипает голые предплечья, вынуждая разозлиться на то, что забыл в гримерке худи и выперся в одной футболке. Не помнит, как журчала вода в душе, но помнит, как голова коснулась подушки. Не помнит, как сбросил звонок Саши, но помнит, как одно его имя на экране вызвало приступ тошноты и болезненных спазмов, а комок отчаяния застрял в горле так плотно, что дышать стало невозможно, и хватаясь ладонью за шею, Арсений старался заполучить хоть немного кислорода, чтобы в носу не щипало, глаза не слезились, руки не дрожали, в груди не горело. Что угодно, чтобы боль не отдавалась от висков до пальцев ног. Чтобы не чувствовать себя опустошенным сосудом, из которого сначала выкачали всю воду, а потом хорошенько так разъебали кувалдой. Тело само несется на кухню, — если прерывистый шаг по стенке можно таким назвать, — в поисках воды. Арсений свободной рукой открывает холодный кран и припадает губами к струе прямо так. Ком в горле рассасывается медленно и болюче, провоцируя слезу скатиться из уголка глаза. Арсений не успевает даже кран закрыть, как все выпитое просится наружу. Крайняя дверь, сильное столкновение коленей о кафель, опустошающийся желудок. Его выворачивает над унитазом одновременно с крупными слезами, и осознанием бьет прямо в лоб — мерзость. И жалость. Во рту остается противный привкус желчи, утренней овсянки и глубокого разочарования. Слезы градом катятся по щекам, собираются под носом, но все равно срываются и разбиваются о подрагивающие губы. Арсений ладонями закрывает глаза, но это не помогает — слезы не заканчиваются, а колени как будто привинчены к плитке. Какофония звуков сливается в один глухой писк, и шумящая вода на кухне, собственные надрывные всхлипы, колотящееся сердце — просто теряются в пространстве. Мерзким пидорасам не место среди людей. А где им место? У унитазов, очевидно. Кто мог подумать, что такой максимально неважный человек в жизни Арсения, как Стас, откажется тем, кто разрушит его в щепки? Никто. Он в театр попал за компанию и сразу к Диме, и лишь потом узнал что, оказывается, начальник-то у них не Дима. Бюрократическую хуйню решали буквально на ходу и плохопишущей ручкой, но пока золотая антилопа не превращала все в черепки, никого ничего не волновало. А оказывается устойчивые принципы и закостеневшая в каждой клеточке гомофобия взяли вверх над прибыльным и талантливым человеком, лишь бы не вылазить из скорлупы средневековья, где женщина, мужчина, охапка детей, домашнее насилие и алкоголизм. Стереотипы, разумеется, но каждый раз, стоило Арсению увидеть Стаса, он вызывал именно такие мысли, и если бы… Колени начинают неприятно саднить. Арсений отрывает ладони от лица и грузно выдыхает через рот — отвратительно. Запах противный, глаза заплывшие, лицо влажное. Неизвестно, чего хочется больше: доказать самому себе, что сильнее собственной боли или утопиться в унитазе перед собой. Да, во всей этой мерзости. Прямо под стать перерубленной душе. Ноги дрожат, вырывая очередной всхлип. Жалость, мелкими пузырями бурлящая где-то в глубине селезенки, не выдерживает и выплескивается наружу очередным потоком слез. Это становится физически невыносимо. Арсений старается поднять свое в секунду потяжелевшее тело хотя бы как-то, но ступни делают один короткий шаг, и в лопатки бьет невидимая сила, подгибая колени. Руки удачливо хватаются за раковину и все оставшиеся силу уходят на то, чтобы не разъебать себе голову о керамический прямоугольник. Лицо в отражении — чужеродное. Совсем минимальная щетина кажется грязью, придавая лицу неестественной серости и угрюмости. В глазах лопнули сосуды, нижние веки опухли, ресницы слиплись. Губы побледнели и потрескались— вылитый наркоман. Плечи горбились под натиском звучащего в черепной коробке набатом «мерзкий пидорас», и даже не голосом Димы, а Стаса, такого противного, как пенопластом по стеклу, неразборчивого, будто изо рта не вытаскиваются ложки. Или хуи. Его хочется забыть, выколупать ногтями из памяти, дабы он не произносил на повторе: мерзкий, мерзкий, мерзкий. Пидорас, пидорас, пидорас. Да, и что? Это сидело внутри с самого раннего детства, когда записанный на кассету мультфильм «Русалочка» заинтересовал маленького Арсения не только прикольными рыбками, заставляя маму купить целую морскую энциклопедию позже, а еще и принцем Эриком. А в начальной школе стало понятно, что это не просто так: одноклассники обижали и задирали девочек, в то время как Арсений боялся их, словно огня, испытывая только необоснованную злость на то, почему его друг Витя предпочитает сидеть с Соней, а не с ним. Понадобилось несколько лет, чтобы осознать — обоснованную: потеряться в очень внезапной и, очевидно, невзаимной симпатии к новому практиканту-физруку, ввязаться в спор и поцеловать в щеку парня с параллели, чтобы всю оставшуюся неделю затыкать уши от едкого «педик» со всех сторон, прорыдать на материнских коленях почти сутки, наткнуться на драку и лечить сломанный нос, но осознать. Принять себя. Не расправить крылья, но хотя бы ими зашевелить. Дышать стало легче только тогда, когда поезд Омск—Санкт-Петербург закрыл свои металические двери. Мама махала рукой и сдерживала слезы, отец крепко держал ее за плечо, а Арсений, до ужаса перепуганный, но взбудораженный, смотрел в окно и внутренне ликовал. Экзамены сданы, впереди маячило очень туманное, но желанное актерское будущее, неизвестность притягивала и шептала: «свобода». Шептала тихо-тихо, одними губами, чтобы не спугнуть, но в кончиках пальцев покалывала надежда. Большой и абсолютно незнакомый город встретил дождем и метафорическим принятием. Арсений стоял на выходе из вокзала, подставлял лицо крупным каплям, и был спокоен: никто из прохожих не знает его. Никто не тыкает пальцем в отвращении, никто не грозится убить его, никто не замахивается с кулаками. Все прошлое и противное смывалось по тротуару вместе с сотней капель, освещая извилистую, но четкую тропинку в будущее. Все вокруг кричало и новых возможностях, и найти единомышленников оказалось в разы проще. И уйти в отрыв. В долгий, осознанный, увлекательный. Прочувствовать всю прелесть первобытного сексуального влечения и одноразовых связей. Распробовать и быстро, и медленно, и грубо, и с оттяжкой. И с владельцем бара, отношения с которым не зашли дальше обычного желания. И с бывшим одногруппником, когда Арсений опомнился, что возвращается с театра в устаканенный быт. И с кем-то незнакомым в туалете ресторана, спонтанно и грязно, а потом прятать глаза в пол и не суметь объяснить: тогда ушли молча и без эксцессов, оставили напоследок поцелуй в лоб и пожелание удачи. Свалиться в глубокую депрессию собственной омерзительности, не выходя две недели из дома и алкогольного запоя. Решиться на психотерапевта и стороннюю помощь. Понять и простить в первую очередь себя. Дать сердцу новый шанс на новую попытку, с новыми силами и новыми стремлениями быть лучше хотя бы в своих глазах. И это все ради чего? Ради осколков сердца в руках? Да таких, что прямо сейчас их можно сжать в ладони до кровавых порезов и смыть в канализацию. Это что-то новое. Сильное. Невыносимое. Не смотря на все сложности и проблемы, метафорическую скорлупу и связанные руки, Арсений гордился тем, каким он является: искренним, вовлеченным, умеющим любить и быть любимым, творческим, эрудированным, отзывчивым, совсем не идеальным, но по-своему прекрасным. Актером. Геем. Самим собой. Глубокими полосами перечеркнулись все душевные струны. В зеркале находилось чудовище. Не то, от которого воротят нос случайные прохожие, заметив сцепленные мизинцы. И не то, которого вдоль и поперек полощут в новоиспеченных законах. Это чудовище было абсолютно идентично Арсению — его голубым глазам в обрамлении пушистых ресниц, родинкам на щеках, тонким губам, темным прядям на лоб спадающих, длинной шее и узким плечам. Оно было им самим и с огромным удовольствием пожирало свой человеческий облик. Зубной щеткой хотелось удавиться, а вода стекала за шиворот и расплескивалась во все стороны. Слезы не шли, — они просто закончились, — но все тело мелко дрожало и тоской, словно щипцами, все выше и выше поднимаясь и сжимая ребра. Казалось, что весь скелет находится где-то за пределами арсеньевского тела, — или этой квартиры вообще? — а вся кожа лишь тонкая оболочка, искусственная такая, почти невидимая, как у персика — смыть и не заметишь. Вот бы с людьми также работало. Ногти вцепляются в предплечья и с силой проводят выше — до локтей от запястий, резче, яростнее, а вдруг сработает? Избавиться от этого тела, засунуться в какое-то другое, подходящее, не тошнотворное. Как Арсений оказывается на кровати снова — он, очевидно, не понимает. Телефон мигает уведомлениями от Саши и еще десятком различных важных чатов, но взгляд фокусируется только на конкретной строчке. Диалог открывается не то что дрожащими пальцами, буквально треморными, и закрепленное сообщение с их первой и единственной совместной фотографией выстреливает прямо и в голову, и в сердце. Мерзость и ничего другого. Обычное селфи на фоне каких-то елок, сделанное как раз в тот злополучный день, светится улыбкой и игривым прищуром, а в груди огромным экскаватором вырывается котлован — мерзость. И вся их недопрогулка-полусвидание, и очаровательное топтание под чужим подъездом, и осторожный поцелуй, и пальцы на пояснице, и лопатки об стену прихожей, и слюнявый минет, хриплые стоны от резких толчков, смущенное утро, глупое хихиканье и намеренные прикосновения, неожиданная робость на прощание и услышанное «фу» — тоже мерзость. Тогда Арсений закатил глаза и крепко обнял чужие плечи, а сейчас бегает глазами по этим самым плечам и внутренне воет — мерзость. Когда к горлу снова поступает тошнота, заблокированный номер высвечивает краткое «удалить диалог у двоих». Мерзость. Арсений обессилено и вяло откидывает телефон на вторую половину кровати. Пустую, холодную. Может, такую, какую предстоит видеть до конца жизни? Запуганной жизни, разрушенной, закупоренной в бутылку и выкинутой в океан. В океан, где нет места мечтам, где невиданно о любви. Где Арсений будет дрейфовать на волнах безнадежности, захлебываться в пучинах чужой ненависти, быть покоренным всем — и системой, и самим собой. Не станет Славой Куриловым и не доплывет до Филиппин, а окажется сожраным акулой в первые же секунды, потому что опустит руки по швам и сдастся. Уже сдался, получается. Как та лягушка в кувшине с молоком — не получается масло. Получаются только слезы. Снова. Легкий сквозняк сифонит по голым ступням, вынуждая подогнуть колени к груди и уткнуться носом в подушку. Арсений недавно стирал постельное, и оно до сих пор пахнет слабой лавандой и свежей травой, тонкой нитью пробиваясь в сознание и отрезвляя. Во рту остался отдаленный привкус рвоты, в солнечном сплетении расцарапанная душа, а в телефоне — похороненная надежда. Прикрывая глаза, Арсений позорно надеется, что хотя бы на утро ему полегчает.

***

Не отключенный будильник трезвонит стандартной айфоновской мелодией, резким спазмом отдаваясь в висках. Глаза Арсений так и не сомкнул. Сначала тело знобило, бесконечный круговорот от одной мысли к другой только усугублял усталость, дрейфующей лодкой полной тоски по всему телу распространяя. Было то холодно, то жарко, то слезно. Не помогла ни таблетка от головы, ни две сигареты. На них Арсений и не рассчитывал, но выработанная привычка хвататься за пачку в момент эмоциональных всплесков, чтобы если не прийти в себя, то хотя бы руки занять, дала осечку, обеспечив только прерывистые вдохи в темноту майского Питера и жжение в груди. В какой-то момент стало настолько тошно, что невидимая сила подняла Арсения с кровати и отправила пройтись по квартире. Шурша босыми пятками по ковролину и глядя куда-то сквозь, он дотрагивался пальцами к гладким стенам, столу на кухне, подоконникам, обивке дивана, торшеру, входной двери, шторам — любая точка соприкосновения дарила ощущение того, что он дома и в безопасности. Не в той, что обеспечивает легкое дыхание, а в той, когда сквозит минимальная уверенность, что прямо из-за угла тебя не пырнут ножом. И то не факт. Потому что на утро перекрученный через мясорубку собственной жалости мозг воспринимал домашние углы как тюремную камеру: светлые стены, будто механизмом движимые, сдвигались и сужали все пространство. Вода из-под крана ощущалась фактурным ничем и проходила сквозь пальцы, еда на вкус напоминала картон, отражение в зеркале демонстрировало призрака с тенями под глазами и гнездом волос. Ворс ковра цеплял ступни наждачкой, солнечный цвет проходил мимо, а вид с балкона — размытое пятно. Арсений нашелся на диване в гостиной, бездумно пялясь в какой-то подкаст на телевизоре — зачем он его включил? Сегодня был выходной от театра и единственным делом было дойти до зала на тренировку. Звучало отлично, там работал Серёжа, а Серёжа друг, и одно его присутствие всегда нивелировало любые тревоги, и даже не придется расшаркиваться и выворачивать душу, потому что… Телефон отвлек своим уведомлением — в чат труппы сбросили ссылку на фотографии со вчерашнего спектакля. Настя была профессионалом своего дела, подмечала мелкие детали, отлично работала и со светом, и с ракурсами, улавливала эмоции и чувства, но сейчас, листая цветные картинки, Арсений надеялся, что она больше никогда не возьмет в руки фотоаппарат — смотреть на свою яркую улыбку, легкие движения и прямой взгляд невыносимо тошно. И мерзко. А ведь неделю назад Арсений показывал подобные фотографии Саше и тот восхищался его четкой передачи роли и пониманию своего персонажа, а сейчас и Трубадур вызывает только чувство обмана и разочарования, и Саша больше не посмеет сказать таких слов. Сердце предательски заныло, вызывая неконтролируемый порыв побиться головой об стену. Больно, но могло быть больнее, и даже не ему. Внутренний альтруист верещит о правильности, Арсений просто верещит. От отчаяния и разочарования, в который раз за последние сутки, глухой рыбой открывая рот и быстро моргая, лишь бы очередные слезы не посмели коснуться щек, иначе новая истерика поведет за собой разодранное горло и сбитые костяшки. Все он сделал правильно: себя не жалко уже, а хорошего и привлекательного парня не стоит тащить в омут собственного страдания и корить потом себя же за невозможность взглянуть на него без отвращения. Все у Саши будет хорошо. Хорошо-ли будет у Арсения? Отвечать на этот вопрос не хотелось и не моглось. Было же, и когда-то точно снова будет. Но не сегодня. И, вероятно, не завтра. Душ, кофе и сигарета отрезвили достаточно, чтобы поднять с пола все свое раскрошенное сознание и двинуться в зал. Недолгая дорога прошла куда-то сквозь, смазывая улицу со всеми ее зданиями, людьми и деревьями в одно сплошное неразборчивое месиво из размытых красок. Тротуар казался тонкой тропинкой, а любой человеческий разговор — насмешкой. Мозг намеренно подсовывал почти забытые картинки из прошлого: обычные слова прохожих искажались в оскорбления, хмурое выражение лица в злобу и отвращение. Руки сами сцепились на локтях, будто импровизированный кокон способен защитить от плевков и кулаков. Это было плохо. Очень плохо.