Луч солнца золотого

В час грусти и печали Ты голос мой услышь

Серёжа умело сделал вид, что не обеспокоен и не задал ни одного лишнего вопроса, завидев на пороге Арсения бледнее стены за ресепшеном и темными мешками под глазами, только крепко обнял и демонстративно посмотрел на часы, когда времяпровождение Арсения в зале пошло на 4 час. Арсений тоже умело делал вид, что не обеспокоен. Ни тогда, когда закрывая дверь собственной квартиры воздуха хватило на прерывистый вдох и полегче не стало до тех пор, пока тазовые косточки больно не уперлись в балконное настежь открытое окно. Ни тогда, когда сообщения в чате труппы оставались непрочитанными, вызывая только приступ обессиленного сочувствия, потому что «никто ничего не знает, а я и подавно». Даже когда счетчик проигнорированных звонков от Димы перевалил за десяток, а любое времяпровождение дома сводилось к бездумному залипанию в телек — Арсений старался убедить сам себя, что он не обеспокоен. Прижало уже в тот момент, когда часы и календарь смешались в один сплошной поток цифр и чисел. Трехнедельный перерыв между спектаклями был заполнен упахиванием в зале до белых пятен перед глазами, любой социальный контакт сведен к минимуму, с поблажкой на какую-то примитивную еду и получасовой сон. Организм был вымотан и истощен, двигаясь на одной силе воли и кофе, порождая перманентную жалость и ненависть к самому себе и всему вокруг, когда от бессонницы на стены хочется лезть, параллельно затыкая уши, дабы мысли заглушить безмолвным криком, стоя на коленях на кафеле в ванной и стараясь угомонить дрожащие руки — не отпустило. А когда ладонь, как ошпаренная, оторвалась от входной двери в назначенный репетиционный день, Арсений обнаружил себя забитым в угол между улицами, сидящем на корточках и рыдающим в трубку своему психотерапевту. Валентин что-то отвечал, определенно отвечал, но Арсений слышал только орущие по сотому кругу одни и те же мысли. Мимо кто-то проходил и кидал на него максимально отвращенный и жалостливый взгляд. Интересно, узнай что Арсений еще и «мерзкий пидорас», досталось-ли ему сильнее? Валентин кое-как через телефон привел Арсения в чувства и сказал приходить завтра и в любое время. Возвращаться к помощи постороннего, — хоть и специалиста, но все же постороннего, — не хотелось вовсе, но стоило переступить порог светлого просторного кабинета и обессилено рухнуть на мягкое кресло, как слова полились ручьем вместе со слезами и надрывными вздохами. Арсений вывалил все — как слова, сказанные даже не лично в лицо, раскрошили его, словно бабочку в кулаке живодера; как дом перестал дарить ощущение дома, вызывая только перманентную тревогу и удушье; как бессонница накрыла своими огромными когтистыми лапами и периодически больно царапает по грудной клетке; как мысли жужжащим шумом не глушатся ни спортом, ни телевизором, ни сигаретами. И про паническую атаку, которую вызвала одна обычная входная дверь в театр тоже рассказал. И о том, насколько осточертело собственное отражение в зеркале, отчетливо выделяясь явными изъянами и пороками, грязными отпечатками давно забытых прикосновений, испепеляя кожу до гнойных ран. Чашка чая приятно грела ладони, Валентин напротив смотрел прямо и спокойно, заряженный метафорический пистолет у виска с противным лязгом был отброшен на пол. Пришлось начинать сначала — с самого начала. Выколупывать из пучин собственного разума детские воспоминания, ворошить не то что давно забытое, а то, о чем Арсений даже не догадывался. Глубина подсознания как миленькая подсовывала яркие вспышки юношеского максимализма и храбрости, еще оттуда, из Омска, когда на словах ты Лев Толстой, а на деле сердце сжимается в болезненном спазме, заставляя прикусить губу, лишь бы позорно не скулить. Дверь за собой Арсений закрывал с чувством разодранной в мясо коленки, когда ты летишь с велосипеда в канаву, а потом сидишь в травматологии и слышишь страшное «перелом со смещением», где приходится гортанно орать от того, что сначала вправят, а потом загипсуют. А лучше бы отделался коленкой. В голове было неожиданно чисто и пусто, впервые за несчастные три недели. Очевидно, болючая блядская тоска догонит снова, когда кулак занесется над валентиновской дверью, чтобы острием ножа вскрывать давно зажившие шрамы. Но силы ответить на сообщения о собственном отсутствии на репетиции нашлись. Как и перезвонить Диме.

***

Видимо, Дима действительно сожалел о случившемся, — толку-то правда от его сожаления, — но всю репетиционную неделю перед спектаклем разрешил Арсению не приходить, лишь мягко намекнул, что на генеральную стоит явится хотя бы из-за уважения к Алёне. Удовлетворил ли его неоднозначный фырк в трубку Арсения, объективно, не ебало, но подставлять коллег действительно не хотелось, в первую очередь ту самую Алёну, которая свою роль Принцессы холила и лелеяла на равне с собственным сыном, и была заряженной и активной, а еще очень дружелюбной и понимающей, и… Коллеги были потрясающими. Каждый по отдельности и как единый живой организм, пыщащий яркостью и уникальностью, неуемной энергией и заряженностью. Между ними всеми были весьма теплые приятельские взаимоотношения, с легкой гранью субординации, что не мешало периодически ходить отмечать успешный сезон или летом сваливать на базу отдыха с шашлыками и бадминтоном. Интересно, они будут скучать по Арсению, когда он уйдет? Эту новость придется сообщать Арсению или Стас и здесь проявит свою сущую натуру? Найдутся ли новые разочарованные? Все эти вопросы Арсений задал Валентину днем накануне генеральной репетиции. Через три часа его ждали на сцене, а сейчас напротив — чистосердечного, кажется. — Я понял, что боюсь увидеть в их глазах отвращение, стоит им узнать. Как выяснилось минут через 20, это была не боязнь разочаровать коллег, а убогая проекция разочаровать самого себя. И ведь если копнуть глубже, очевидно что это так — когда ты отличаешься от общей социальной массы, волей-неволей проскочит мысль «а какого хуя?» и понесет за собой самокопание, искусственное исправление и искривление собственной душевной организации, ведь «а что люди скажут?». Это было больно, но на момент четвертого посещения валентиновского кабинета хотя бы очевидно. Вообще, заново начатая терапия действовала вполне успешно: Арсений со скрипом в зубах, но вывернул ребрами наружу перерубленное нутро и начал долгий путь принятия себя как личности, которой предстоит мириться с новыми реалиями и окружением; перестал злиться на Диму и с легкой душей окончательно отпустил Сашу, туманным флером ностальгической тоски похоронив этого человека где-то в чертогах разума, в очередной раз убеждаясь в правильности импульсивного решения. Вопрос с театром стоял костью поперек горла и решить с Валентином его было нельзя. Как и бессонницу. Если мысли назойливым роем и перестали жалить мозг изнутри, мучая мигренями и тревогой, то сон категорически не шел. Ни после изнурительных тренировок в зале, ни после хорошей еды. Таблетки не помогли тоже — возможно, Арсений рано сдался, но соотношение цены и качества оказались неэффективными и пришлось продолжить мучаться короткой дремой между рассветом и первым будильником. Валентин пообещал подумать над более качественным способом, и отпустил восвояси. Погода теплилась по-майски приятно и свежо, оседая запахом свежескошенной травы на легких. Намеренная почти часовая пешая прогулка в театр зудела неприятным комариным укусом на локте и перманентным покалыванием в районе солнечного сплетения — люди вокруг не вызывали панику, но одно их присутствие на периферии способствовало желанию залезть в пакет и передвигаться как-то так. Валентин объяснил причинно-следственную связь и почему улица стала одним из неприятных триггеров, и Арсений, вроде как, даже попробовал двигаться в сторону его устранения, специально вечерами выгуливая себя по двору и скверу под домом, глубоко дыша. Работало ровно через раз, но раз в год и палка стреляет. Дверь в театр открывал резко и быстро, как пластырь, чтобы ни одна лишняя мыслишка не успела проскочить. Внутри все было как обычно — светло, просторно, прохладно. Резные поручни на широких лестницах блестели в лучах солнца, яркой бронзой отражаюсь в зеркалах и плитке. Легкий шелест лиственных растений в больших горшках задевал ушные раковины особым тенором, а запах, такой умопомрачительный и насыщенный, специфический, деревянно-лаковый и кожаный, настраивал душевные струны на правильный лад, напоминая о том, что вот она, искренняя и чистая любовь, досягаемая мечта, смысл жизни. То, ради чего Арсений вообще существовал все свое осознанное время. Зубы больно сжались на обратной стороне щеки и во рту осел металический прикус — без слез не взглянешь, но может, в этом и особенность теперь? Оставшийся отпечаток тоски пронести с собой, превратиться в боль полностью, стать ее верным спутником и соратником? Показать всему залу, — а в первую очередь самому себе, — истерзанную душу. И будь что будет. Ноги сами неслись к общей гримерке, стараясь игнорировать разность голосов за стенами. Коллеги определенно заметят и уставший взгляд, и глубокие тени под глазами, и заострившиеся скулы, и объясниться придется хотя бы минимально ради приличия. Арсений поймал себя на робости, стоило ладони взяться за ручку. Сам того не осознавая, он постучал. — Все свои, — раздалось звонко голосом Алёны через толщину двери. Глубокий вдох-выдох. В гримерке все было как обычно: вещи небрежными кучами были раскиданы где попало, столы ломились от разнообразия грима и косметики, спертый воздух не разбавляла даже приоткрытая створка окна. — Арсений! — восклицает все та же Алёна и в секунду возникает перед лицом, широко улыбаясь. — П-привет, — голос ломается и приходится прокашляться. — Привет всем, да. Помимо Алёны в гримерке находятся Максим с Денисом и Соня, не соизволившая даже оторваться от нанесения туши. Никто с отвращением не кидается — уже успех. — Как ты? Все в порядке? — Алёна все так же стоит близко и внимательно всматривается в арсеньевские глаза. — Мы беспокоились. Стаса не видно, Дима как грозовая туча ходит, одна Катя тут сохраняет мнимую адекватность и старается делать вид, что ничего не случилось. Но что-то же случилось, да? Плечи неоднозначно дёргаются. Чужая энергичность пугала. — Прости пожалуйста, не хотела давить, — предплечье сжимают длинные женские пальцы. — Тебе нужна какая-то помощь? — Не знаю, — голос напоминает наждачку. — Конечно, — Алёна убирает руку и отступает назад. — Если тебе что-то понадобиться, что угодно, дружеское плечо или бутылка виски — мы рядом. Не чужие люди же. И, изящно скрутившись на пятках, она возвращается к зеркалу и хватается за расческу, оставляя Арсения ахуевше продолжать стоять на пороге и хватать воздух ртом. Пальцы быстро сжимаются и разжимаются, обеспечивая минимальное заземление — свалиться в истерику перед коллегами не хотелось вообще. Никто ему больше ничего не говорит, хотя обеспокоенные взгляды всех оставшихся выглядывают из зеркальных поверхностей. Это все напоминает какой-то сюр, и оставаться здесь становится невыносимо — Арсений в нынешнем состоянии не вписывается к атмосфере этих прекрасных людей, просто не сейчас, не сегодня. Он быстро находит среди банок и тюбиков нужный себе, оглядывает гримерку быстрым нечитаемым взглядом, бурчит что-то похожее на «спасибо, я у себя» и мышью шмыгает за дверь. В стенах личной гримерки накрывает. Без слез и надрывов, просто дрожащие пальцы почти сворачивают и так еле живой кран в раковине, чтобы холодные капли отрезвили. Что-то среднее между в омут с головой и прыжком с парашютом, и за свою реакцию, объективно, становится совестно — ребята проявляли беспокойство, а в ответ получили бегство. Арсений с силой проводит влажными ладонями по лицу и утыкается глазами в зеркало: кошмарный видок, как загнанный в ловушку зверь. Стыд не затапливает лишь потому, что принятие и смирение это сделали первым — Валентин самым первым делом помог разобраться в собственной травме и признать ее наличие, а значит искоренить любое самонаказание за испытуемые эмоции и чувства. За сломанную руку не ругают же себя, незачем и за сломанную душу. Он обязательно объяснится и извинится за этот кошмарный период перед коллегами, как только сможет цивилизованно себя вести, а пока только остается надеяться, что его окружение понимающее и адекватное. В дверь стучат тогда, когда утащенный из общей гримерки бежевый тон ложится под глаза жирным слоем. — Кто? — получается рычаще-устало. — Я могу войти? — голосом Димы раздается снаружи. Легкий холод проходится позвоночником, заканчиваясь резким выдохом — Арсений не знает, как отреагирует на Диму, но и вечно прятаться от него не сможет. — Входи. Дверь приоткрывается совсем немного, и сначала появляется обеспокоенное чужое лицо, а потом и весь Дима. Он выглядит неуверенным, — заметно, как волнение выдает пот над верхней губой, — и очень, прям очень раскаивающимся. — Как ты? — спрашивает тихо и упирается спиной в закрытую дверь. Арсений дергает плечами, снова, и возвращается к замазыванию последствий блядской бессонницы. — Прости меня, Арсений, — продолжает Дима. — Искренне прости, я так сожалею о своих словах. Я не должен был… давить на больное. И прогибаться под Стасом в такой аморальной хуйне тоже не должен был. Я все это время пытался вразумить его, лишился зарплаты и… — Успешно? — Арсений перебивает. — Успешно что? — Ну, вразумил, — хмыкает. Даже взгляда на Диму переводить не стоит — его молчание сдает его с потрохами. — Не беспокойся, — тюбик откладывается на стол. — Переживу. — Я не хочу, чтобы ты переживал! — эмоционально вскрикивает Дима и в два шага подходит ближе, вынуждая на него хотя бы обернуться. — Мне ужасно стыдно, что такой человек, как ты, пострадал. И очень, очень пострадал. — Да брось, какой человек, — лавина усталости буквально рухнула на плечи. — Умный, добрый, отзывчивый, ответственный, вовлеченный, энергичный, талантливый в конце концов. — Да ладно, Дим, — костяшка большого пальца упирается в переносицу. — Не льсти, это не анкета для друзей. Это было бы приятно, если бы не нивелировалось в 0 от того, что мне нравятся мужики. На этой фраза Арсений замечает, всего на секунду замечает, как дергаются чужие брови, и этого становится достаточно, чтобы вскинуть руками и отступить назад. — Вот видишь, Дима, оказывается и для тебя это проблема, — угол стола больно упирается в поясницу. — Нет! — возглас. — Абсолютно не проблема. То есть, конечно, я придерживаюсь других принципов и мнений, но мне абсолютно все равно, с кем ты предпочитаешь спать. Мне скорее неловко и все еще пиздец как стыдно, и даже в такой ситуации я беру всю ответственность на себя, хотя, ну, кое-кто определено заслужил по ебалу. Я не могу обещать, что все решу или исправлю, но я хочу хотя бы попробовать. А если моих действий окажется недостаточно, чтобы вернуть твое доверие, то просто помни, что я выбираю тебя. Тебя и твою сторону добра. Пусть это будет стоить мне работы, — чужая рука опустилась на арсеньевское плечо, — достатка, да чего угодно, ты должен знать, я с тобой. Мне больно видеть тебя таким, больно осознавать свою вину, но я попробую доказать, хотя бы самому себе, что я лучше и выше зла. Можешь не верить, просто слушай. И не плачь, пожалуйста. Арсений и не заметил, как слезы пошли. Слова Димы определенно куда-то попали, и сказать Валентину, что простил, и самому простить оказывается абсолютно разными вещами, потому что когда тыльная сторона димыной ладони проходится по его щеке, стирая слезы, все силы заканчиваются, подгибая колени. Лоб упирается в изгиб чужой шеи и Арсений тряпичной куклой оседает в услужливо подставленных объятиях. Дима гладит его между лопаток и шепчет что-то успокаивающее, а Арсений плачет, наверняка стирая все косметические труды. Даже думать не хочется о том, сколько впереди изнурительной работы над собой, собственной болью, а дальнейшие действия пугают самыми страшными кошмарами, и, возможно, хорошо что у Арсения бессонница, иначе видеть подобный тихий ужас сквозь сон было бы еще хуже. — Тише, Арсений, тише, — шепот Димы долетает до ушей. — Как тебе помочь? — Не могу спать, — вырывается вместе со всхлипом последняя мысль. — Бессонница? — Дима медленно отстраняет его от себя и заглядывает в глаза. — Таблетки? Голова заходится в отрицании. — Когда моя дочь была совсем маленькой, — и улыбается коротко. — Была очень беспокойная, плакала часто, от любого шума вздрагивала и просыпалась. А колики… ух, мы с Катей чуть не поседели. Но мы нашли выход — читали ей сказки. Разные абсолютно. А, бывало, и сами придумывали. Даже сейчас иногда возвращаемся к подобному, например, когда у нее температура и плохо спится. Может, тоже попробуешь? Ты, конечно, не девятилетняя девочка, но тоже нуждаешься в красочных снах. — Я посоветуюсь со своим психотерапевтом, — кивок. — Обязательно, — Дима настойчивее заглядывает в глаза. — Полегче? — Нет, но я справлюсь. — Обязательно справишься. — Обязательно. — Я готов еще сотню раз попросить прощение, — продолжает Дима. — Но эффективнее будет просто помочь. Ты примешь мою поддержку, Арсений? Не как заглаживание вины, а как искренний порыв. — Я… попытаюсь, — тихо в ответ. — Должен попытаться. Ради самого себя. — Я тобой горжусь. Готов выходить на сцену? — Всегда готов. — Я рад, что ты вернулся, — Дима двигается к двери. — Без тебя театр не театр. Сил хватает, чтобы закатить глаза и криво улыбнутся. — Чтобы не случилось дальше, и какой бы не был исход, не оставляй себя без этого всего. Тебе без актерства нельзя, а актерству без тебя и подавно. И это понимают все. Абсолютно все. — Хорошо, — кивок. — Жду тебя через 10 минут за кулисами, — Дима подмигивает и берется за ручку. — Дим, — вырывается раньше, чем Арсений успевает сообразить. — Что? — взгляд через плечо. — Я тебя прощаю.

***

Репетиция проходит вполне сносно, потому что стоит начать прогон, как все лишнее в голове закупоривается и остается место только безупречно выученному тексту и качественной игре. Арсений скачет по сцене, смеется заливисто, выкладывается на все 100 и буквально кожей чувствуется димин взгляд — не жалостливый, а скорее печальный, как хозяева смотрят на своих умирающих животных, ведь все понимают, а сделать ничего не могут. В общей гримерке происходит привычный разбор полетов, Катя что-то чиркает в блокноте, пока Дима коротко и лаконично обозначает основные замечания каждому. Арсению тоже достается — в момент общей сцены забылся и позволил себе выпасть из роли, и завтра стоило бы не допускать подобного. Вот так сидеть в кругу коллег и телепать ногой очень здорово и приятно: будто не существует жизни за этими стенами, да и вообще после этого разговора, только эта минута и это место. Без переживаний и проблем, без бессонницы и щемящего сердца, без самого Арсения даже. Расходятся почти к полуночи, и, прощаясь, Арсений видит полное понимание в глазах коллег, безмолвное и элементарное, но оно есть. Блестит в прищуре и складывается в легкой улыбке, в крепком рукопожатии читается невербальное «мы рядом». Никто не задает вопросов, никто ничего не говорит — просто прямой взгляд в глаза и всё предельно ясно. Кажется, называть этих людей просто коллегами уже давным-давно не уместно. Ночь облизывала голые предплечья темной прохладой и побуждала идти домой пешком — раз повадился гулять наедине с собой, отличный повод попробовать еще раз. В голове было пусто и тихо: репетиция, родной коллектив и разговор с Димой поселили внутри такое желанное спокойствие. Лучик надежды, что Арсений справится, становился толще и ярче, совсем тусклым свечением пробиваясь сквозь грудную клетку. Арсений шел по тротуару и был вполне удовлетворен: завтра спектакль и, вероятно, все пройдет великолепно. Даже мысль о том, что по факту, предпоследний спектакль в этом театре с этими людьми пора брать на счет и… нет. Арсений понял, как откровенно устал, когда даже не смог воспроизвести в голове логическую цепочку раздумий, что неизменно трансформируются в страхи. Кстати о страхах: идея Димы со сказками звучала как вполне себе, и даже если она не сработает, дополнительное дело для загрузки мозга пойдет. Бессонница реально ломала хуже всего: если с сердцем можно договориться, то с головой не получается, и заваривая на кухне чай, Арсений почувствовал, прям физически и каждой клеточкой тела — плохо. Хорошее перманентное здоровье и регулярное посещение зала сделали свое дело, но руки ощущались в два раза тяжелее, а лицо — угрюмее. Спасибо, что хоть мешки под глазами возможно замазать. Живучий Арсений, конечно, просто как одуванчик, что пробивает асфальт и растет дальше. Хотелось бы быть тепличной розочкой, но он не выбирал. Матрас спружинил под всем арсеньевским весом. Свежий воздух из настежь открытого балкона телепал занавески, гладил голые ступни и окутывал легкостью. В запасе было еще часов 5, пока организм просто не выключится от переутомления, и бездумно пялиться в потолок, почему-то, не хотелось. Арсений перекатился на бок и разблокировал телефон. Писать Валентину ночью он не будет, — как минимум, его жена не обрадуется, как максимум, Арсений не последний мудак, — но в интернет залезет. Насколько эффективно сказки сработают от бессонницы толком никто не ответил, но и не высказывался негативно. Не то что доверять людям из интернета была такая прерогатива, но Арсению, если честно, глубоко плевать. Все же из детства, да? Сайты книжных магазинов предлагали огромное разнообразие электронных книг со сказками, но просматривая уже четвертый вариант, все было каким-то не таким: то обложка дурацкая, то сами сказки не нравятся. Объективно — это настоящие придирки и начать можно было с чего-то элементарного, но… Взгляд зацепился за картинку. Ничего специфического, обычный зимний пейзаж, но нарисован он настолько искусно и точно, что при ближнем рассмотрении оказались и детальные снежинки, и пушистые елки под бликами солнца. Без мультяшных животных и уродских шрифтов — в самый раз. «Волшебство» оказалось аудиокнигой в виде сборника 6 двадцатиминутных сказок о природе и чем-то подобном, а еще стоила условное копейки, так что уже через каких-то три нажатия на телефон загрузился файл. Первой сказкой оказалось что-то под названием «Жар-птица» и, легко хмыкнув, Арсений нажал на старт и отложил телефон на соседнюю подушку. Из динамиков сначала раздалась очень тихая и спокойная мелодия, а следом от комнатных стен отскочил мужской голос. Спокойный, ровный такой, глубокий, с раскатистым тенором и четким произношением. Диктор вещал что-то о полевых цветах и мечте, но Арсений не слушал — точнее не вслушивался. Каждой клеточкой своего тела он впился в чужую речь, такую успокаивающую и заземляющую. Валентин говорил вкрадчиво и все же серьезно, то здесь слова лились как патокой в мозг, а дальше в сердце. Обладатель такого голоса определенно знает, что делает, вынуждая взглянуть в телефон и упереться в нижнюю строку. Озвучивает: Антон Шастун. Кем бы не был этот некий Антон Шастун, его, — ну, по факту не его, скорее всего, — сказки творили что-то невообразимое: Арсений улавливал лишь суть о стремлении и победе над злом, но, откровенно, залипал на чужом голосе. На этом мягком произношении, на грамотных интонациях, на гладком тембре и идеальной скорости повествования. Арсений и не заметил, как «Жар-птица» закончилась. Стоило фоновой музыке затихнуть, как пальцы уже засуетились, чтобы включить ее снова. Включить его снова. На середине 4 раза сон накрыл Арсения с головой.