Тени между нами

      Наступал глубокий вечер, медленно перетекающий в ночь. Тёмное небо раскинулось над пансионом, глубокое, бездонное, без единого проблеска облаков, будто в нём растворились все звуки, весь дневной шум, вся суета. Уже давно прозвучал отбой, в некоторых зданиях погасли фонари, и только редкие отблески света ещё цеплялись за окна, где горели свечи. Воздух был свежим, прохладным, полным ночных запахов: влажной земли, чуть подгнившей листвы, слабого аромата цветущих кустов в саду. Пансион медленно погружался в тишину, утопая в спокойствии.       Но наследный принц не спал. Он лежал на спине, уставившись в тёмный потолок своей комнаты, чувствуя, как его мысли идут по кругу, раз за разом возвращаясь к одной и той же точке. Принц не мог объяснить себе, почему именно тот разговор не даёт ему покоя, почему голос офицера, его лёгкие усмешки и манера держаться не выходят из головы. Он мог бы убедить себя, что это просто любопытство, но даже самому себе он не мог лгать настолько нагло. Это было нечто большее. Чувство, которого омега раньше не испытывал, настойчивое, липкое, держащее его в странном состоянии, будто между явью и сном.       Тихо высунувшись из здания пансионата, омега нырнул в тень, двигаясь бесшумно, стараясь быть незаметным. Шёл быстро, уверенно, слишком хорошо зная маршрут, потому что уже однажды приходил туда. Но на этот раз он не знал, зачем. Встреча не была назначена. Не было определенной договорённости. Принц не знал, придёт ли офицер, но почему-то ему казалось, что Чимин тоже может подумать об этом, тоже может решить прийти. Или нет? Зачем взрослому мужчине идти на поводу у подростка, который ещё даже не переступил черту совершеннолетия?       Это абсурдно.       Чонгук понимал это. Пак Чимин — мужчина, офицер, человек, прошедший через жизнь, через войны, через боль и потери. Он жил по другим законам, его мир был иным. Тот видел вещи, о которых юноша мог только догадываться, чувствовал то, чего Чонгук ещё не успел понять. А он? Он был всего лишь мальчишкой, замкнутым, тихим, тем, кто привык прятаться за книгами, вчитываться в строчки, в которых находил больше смысла, чем в реальной жизни. Что общего могло быть между ними? Молодым омегой, ещё даже не вышедшим за пределы своей защищённой жизни, и человеком, для которого небо и море были единственными границами?       Но омега всё равно упрямо, но боязливо шёл. Потому что хотел быть там. Потому что хотел увидеть его. И, возможно… потому что где-то глубоко внутри верил, что Чимин подумает также. Но стоило ли приходить?       Ветер гулял среди деревьев, раскачивая ветви, заставляя листья шуршать, будто сама ночь нашёптывала ему что-то. Чонгук сразу заметил фонарь и пустую лавочку. В груди что-то едва ощутимо дрогнуло — не разочарование, но что-то близкое к нему. Он не был уверен, что офицер придёт, но всё же надеялся. А теперь, глядя на пустое место, чувствовал себя глупо. Но прежде чем развернуться и уйти, его взгляд зацепился за тень. Чёрный силуэт, сливающийся с ночью, неподвижно стоял чуть в стороне, не выделяясь среди темноты. Офицер, услышав чужие шаги, медленно повернул голову. Лёгкая, едва заметная улыбка тронула его губы, когда тот увидел юношу, но в следующую секунду он уже чуть кивнул, приветствуя его с тем же сдержанным уважением, что и всегда.       Принц, не зная, что сказать, подошёл ближе чуть медленнее, чем обычно, будто сомневаясь. Остановился возле фонаря, затем неловко опустился на край лавочки, ощущая, что пространство вокруг вдруг стало странно напряжённым.       — Зачем Вы пришли? — Спросил омега, не поднимая глаз. Офицер чуть прищурился, затем почти лениво откинулся спиной на фонарь, не отводя взгляда от юноши.       — Подумал, что Вы будете наивно ждать меня тут.       Чонгук резко вскинул голову, сузив глаза.       — Я настолько предсказуем?       Офицер улыбнулся шире, но не ответил сразу.       — Не так, как море, Ваше Высочество.       Чонгук снова вспыхнул, но ничего не сказал.       — Я думал, Вы уже уехали, — спустя мгновение добавил он, сглотнув. Чимин чуть качнул головой.       — Завтра.       — Тогда зачем?..       — А Вы зачем пришли?       Юноша замер, понимая, что сам не может ответить. Почему он здесь? Почему его так тянет к этому человеку? Почему не хочет, чтобы этот вечер заканчивался?       — Вам нравится испытывать людей? — Спросил омега вместо ответа.       — Мне нравится наблюдать, — спокойно ответил офицер.       — Наблюдать?       — Да.       — За чем?       Чимин слегка наклонился вперёд, задерживая взгляд на нём дольше, чем следовало бы.       — За тем, как кто-то осознаёт что-то важное.       Чонгук сглотнул.       — И что же, по-вашему, я осознаю?       Офицер выдохнул коротко, улыбаясь.       — Пока не знаю.       Но офицер знал. Наследный принц тоже знал, просто не был готов это признать. Чонгук медленно втянул воздух, ощущая, как что-то внутри него сжимается. Разговор не должен был заходить так далеко, не должен был переходить в эту опасную зону, где слова уже значили больше, чем просто набор букв.       — Тогда почему Вы пришли? — Спросил тот снова, теперь уже не так резко, но более настойчиво.       Офицер Пак медленно, неторопливо, будто изучая свои собственные мотивы, присел рядом. Не так близко, чтобы нарушить границы, но ближе, чем когда-либо за эти дни.       — Я уже ответил.       — Нет, — Чонгук покачал головой. — Это был уклончивый ответ.       Офицер усмехнулся.       — Вам нравится получать честные ответы?       — Да.       — А Вам нравится давать честные ответы?       Юноша отвёл взгляд, почувствовав, как сильно этот человек его читает. Чимин чуть подался вперёд, опираясь локтями о колени, пальцами лениво скользнув по изгибу фонаря, за которым стоял ещё минуту назад.       — Хорошо, — наконец сказал альфа, чуть склонив голову. — Я пришёл, потому что хотел.       Чонгук почувствовал, как эти слова, простые и одновременно такие важные, ударили куда-то в самую глубину.       — Почему?       — А почему Вы ждали?       Юноша снова отвёл взгляд, но в этот раз Чимин не дал ему уйти в себя.       — Вы ведь не пришли сюда просто так, Ваше Высочество, — он снова сказал это с той лёгкой усмешкой, но теперь в его голосе не было насмешки, только что-то глубокое, цепляющее. Чонгук сжал пальцы, чувствуя пульсирующее напряжение между ними.       — Вы всегда так ведёте себя?       — Как?       — Как будто точно знаете, что сказать.       Чимин на это тихо усмехнулся, почти довольно.       — Нет. Только если человек действительно меня интересует.       Юноша замер. Он сказал это так, будто это было чем-то очевидным, даже естественным.       — И я Вас интересую?       Офицер чуть сильнее склонил голову, не спеша с ответом, но в его глазах уже была эта чёртова уверенность.       — Вы хотите услышать ответ?       Принц знал, что да. Но не знал, готов ли он его услышать. Омега замер, ощущая, как его сердце вдруг забилось быстрее. Эти слова — простые, но весомые — повисли в воздухе, будто бросая вызов его собственной смелости. Он смотрел на офицера, но не мог сказать ни слова. Потому что да, он хотел услышать ответ, но боялся того, что он мог означать. Офицер же чуть прищурился, наблюдая за его реакцией, затем слегка усмехнулся, едва заметно, почти невесомо, но всё же.       — Ваше Высочество, — тихо произнёс он, наклоняя голову чуть ближе, но всё ещё держась в рамках приличия, — если бы Вы не хотели этого ответа, Вы бы не задавали вопрос.       Чонгук почувствовал, как его дыхание начало сбиваться.       — Так что же? — Офицер выпрямился, но не отодвинулся, оставаясь так же близко, как никогда прежде. Юноша проглотил ком в горле, не зная, что сказать. Он чувствовал тянущее напряжение, будто внутри него что-то кричало, но не могло прорваться наружу. Альфа тоже видел это. — Вам не обязательно говорить вслух, — добавил чуть тише, будто знал, что Чонгуку нужен был выход.       Юноша отвёл взгляд.       — Это нечестно, — выдохнул он. Офицер усмехнулся чуть шире.       — В чём же я нечестен?       Чонгук сжал губы.       — Вы… слишком уверены в себе.       — Возможно, потому что я старше Вас? — Офицер лениво вытянул ноги вперёд, скрестив лодыжки, а затем медленно перевёл взгляд на юношу. — Думаю, с годами к каждому человеку приходит уверенность. И он понимает, что даже в этом мире есть то, за что стоит держаться.       Чонгук напряг пальцы, ощущая, как его слова снова застревают в горле.       — А за что держитесь Вы?       Чимин чуть усмехнулся, медленно, так, будто этот вопрос его не удивил, но всё же заставил задуматься.       — За ветер.       — Ветер? — Юноша приподнял бровь, склонив голову в сторону.       — Он всегда меняет направление. Но если знать, как поймать его, то можно попасть туда, куда тебе действительно нужно.       — Вы говорите как человек, который думает, что контролирует судьбу.       — Я говорю, как человек, который научился доверять своей интуиции.       Чонгук почувствовал, как снова задержал дыхание, но быстро отвёл взгляд, не позволяя себе слишком глубоко уйти в этот разговор. А ведь офицер вновь заметил это.       — Вы, кажется, не верите в такие вещи.       — В какие?       — В предчувствия.       Юноша слегка пожал плечами.       — Я не привык доверять тому, что не могу объяснить.       — Значит, Вы не знаете, как позволять себе просто чувствовать.       — Чувства могут быть ошибочны.       — Разве? — Чонгук посмотрел на него уже более внимательно, чувствуя, как в разговор снова прокралась эта странная, едва уловимая напряжённость.       — Вы говорите так, будто точно уверены, что они всегда верны.       — Не всегда. Но некоторые вещи не требуют доказательств.       Юноша замер, осознавая, что Чимин снова говорит не только о словах.       — Например?       Офицер чуть медленнее склонил голову вбок, почти оценивающе, прежде чем ответить:       — Например, то, что я Вам нравлюсь.       Чонгук подался назад, судорожно сглатывая, когда кровь резко прилила к лицу.       — Вы…!       — Разве я не прав?       Он сказал это так спокойно, так уверенно, будто ему даже не нужно было подтверждения. Юноша отвёл взгляд, натягивая шарф выше, потому что, чёрт возьми, он точно покраснел. Офицер тихо рассмеялся слегка опуская голову вниз, от чего пряди смольных волос упали на лоб.       — Вы слишком легко читаетесь.       — Я… Я не…       — Каждый раз, когда Вы рядом, я вижу, как Вы вдыхаете мой аромат.       Чонгук замер, его пальцы невольно сжались на краях шарфа, а взгляд дрогнул, прежде чем он быстро отвёл его в сторону, не думал, что это так заметно. Принц даже не осознавал, что делал это, но офицер заметил. Чимин наблюдал за ним всё это время.       — Что?.. — Выдавил юноша, но голос его прозвучал слишком сдавленно.       Офицер чуть ухмыльнулся, но не с той насмешливой лёгкостью, с которой обычно играл словами, а с чем-то другим, более изучающим.       — Вы не замечали?       Чонгук проглотил ком в горле, пытаясь взять себя в руки.       — Я…       Чимин чуть склонил голову, позволяя себе разглядеть его внимательнее.       — Вы каждый раз чуть глубже вдыхаете, когда я подхожу ближе.       Юноша вспыхнул, резко втягивая воздух, будто это могло помочь ему спрятать реакцию, но понял, что это лишь подтвердило слова офицера. Чимин тихо засмеялся.       — Даже сейчас.       Чонгук хотел провалиться сквозь землю.       — Это… не значит ничего.       — Разумеется, — спокойно ответил альфа, но его глаза говорили обратное. Юноша нахмурился, чувствуя, как эта ночь снова приобретает совсем другой оттенок.       — Вы специально выводите меня из себя.       — А Вы слишком легко читаетесь, — Чимин усмехнулся, — это делает игру интереснее.       Чонгук сжал кулаки.       — Это не игра.       — Тогда что?       Юноша не знал, что ответить. Но его взгляд всё равно непроизвольно задержался на мужчине дольше, чем следовало бы.       — Но Ваш аромат не менее отталкивающий, — продолжил Чимин, будто и не замечая, как напряжённо юноша сжал губы. — Даже наоборот, как по мне, он притягивающий.       Чонгук не смог сдержать растерянного взгляда, но офицер продолжил, не давая ему опомниться.       — Вы пахнете летом. Жарким летом и нотками липы… что мне почему-то напоминает дом.       Чонгук напрягся. Слова офицера ударили прямо в самую глубину, вызвав внутри странный отклик. Он не знал, почему это задело его сильнее, чем следовало бы. Дом. Чимин говорил, что его запах напоминает ему дом. Юноша не мог понять, что именно в этом смутило его больше всего — то, что офицер заметил его аромат, или то, что он связал его с чем-то настолько личным.       — Вы… — он сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло. — Это… странное сравнение.       — Разве?       — Вы же… не знаете, какой у меня дом.       — Возможно, — Чимин легко пожал плечами. — Но запахи — это память. И Вы пахнете чем-то тёплым, чем-то, что не хочется отпускать.       Чонгук не знал что сказать. Он чувствовал, как его щеки снова начинают гореть, и резко отвёл взгляд, пытаясь взять себя в руки. Но всё же…       — Можно… кое-что попросить?       Офицер слегка склонил голову, пристально разглядывая его.       — Опасный вопрос.       — Кажется, это будет глупостью века, — юноша судорожно выдохнул, но взгляд его не дрогнул.       — Теперь мне стало любопытно.       Чонгук замолчал. Потому что теперь он и сам не был уверен, действительно ли осмелится сказать это вслух. Альфа чуть подался вперёд, сложив руки в замок и опершись локтями на колени. Теперь он смотрел напрямую на омегу, не позволяя ему спрятаться, уйти от ответа, но в то же время не давил. Юноша опустил глаза, пальцы нервно сжали ткань шарфа, как будто это могло помочь ему собраться с мыслями.       Как сказать? Как выразить то, что крутилось в голове уже не первый день?       — Вы можете… украсть что-то, — омега проговорил это чуть тише, чем хотел бы, но уже не мог остановиться. Чимин не шелохнулся, но его брови едва заметно дрогнули.       — Украсть?       Чонгук сглотнул.       — Да.       Офицер ждал.       — Что именно?       Юноша выдохнул.       — Поцелуй.       Чимин замер, его лёгкая полуулыбка мгновенно исчезла, будто кто-то резко убрал всю игру из его взгляда. Он нахмурился, едва заметно, но достаточно, чтобы Чонгук понял — он его по-настоящему ошарашил.       Молчание.       Тягучее, вязкое, слишком долгое, будто воздух вдруг стал тяжёлым, будто между ними повисло что-то невидимое, что даже офицер не знал, как разрезать. Чимин не ответил сразу, просто смотрел. Словно пытался прочитать юношу, понять, насколько тот серьёзен, насколько далеко готов зайти в своих словах. Был ли это наивный юношеский порыв? Или осознание, которое Чонгук не мог выразить иначе? А после, спустя несколько долгих секунд, офицер медленно встал.       — Уже поздно, — спокойно произнёс альфа.       Чонгук резко встал и подался вперёд, прежде чем успел подумать. Его пальцы инстинктивно схватили запястье офицера, удерживая его, прежде чем тот смог сделать хотя бы один шаг назад. Офицер почувствовал этот хват. Сильный. Уверенный. Почти отчаянный. Он посмотрел вниз, на его руку, затем медленно поднял взгляд. И встретился с глазами юноши. Чонгук смотрел на него так, словно тот был его спасением.       — Я хочу, чтобы мой первый поцелуй украли Вы.       Воздух в груди Чимина стал тяжёлым. Офицер не дышал, просто смотрел, но в его глазах мелькнуло что-то необъяснимое. Что-то, что он не хотел показывать. Опасность. Не в том смысле, в каком он привык её чувствовать. Другая опасность. Та, что была намного глубже.       — Ваше Высочество… — его голос был тихим, слишком тихим, почти предостерегающим.       Но Чонгук не отпустил его руку. И он не отвёл взгляд. В этом и было отличие. Он не сомневался. Чимин видел это: искренность, отчаянное желание, видел, как губы юноши дрогнули, как его плечи чуть напряглись, как в глазах вспыхнуло что-то тёплое и настоящее. Но альфа знал, знал что это неправильно.       — Вы не понимаете, о чём просите, — его голос звучал ровно, почти холодно, но не отталкивающе. Чонгук нахмурил брови, словно это его задело.       — Почему?       — Потому что первый поцелуй — это не то, что можно попросить у любого встречного человека.       — Но я не прошу у любого.       Именно эта фраза заставила альфу замереть. Он чувствовал, как что-то внутри него сжалось, будто этот разговор уже давно вышел за пределы просто наивного любопытства. Чонгук понял, что попал в точку, видел, как выражение лица офицера стало сложнее, как его пальцы чуть сильнее напряглись. Но офицер всё равно не ответил. Он просто стоял слишком близко, слишком напряжённо. И когда альфа снова заговорил, его голос был едва слышным.       — Вам… стоит идти спать, принц.       Но Чонгук не отпускал его. Он не собирался уходить первым. Но офицер медленно, без лишнего усилия разжал чужие пальцы, освобождая своё запястье. Сделал это нежно, но уверенно, так, словно просто убирал чью-то руку с плеча, а не прерывал то, что уже начало становиться чем-то большим. Чонгук почувствовал, как пальцы соскользнули, оставляя странное ощущение пустоты. Чимин сделал маленький шаг назад, чуть выпрямился, пытаясь выдавить из себя хоть что-то похожее на улыбку. Но улыбка не вышла, просто зависла на губах слишком натянуто, словно ему приходилось её вернуть на лицо, потому что так было нужно. Альфа развернулся, собираясь уйти. Но не смог.       В тот момент, когда его тело уже подалось вперёд, когда ноги уже собирались сделать следующий шаг, просто застыл на месте. Чонгук не знал почему, лишь смотрел на его спину, чуть напряжённые плечи, что затаились под пальто, и чувствовал странную тишину, которая вдруг рассекла воздух между ними.       Омега не понимал, что делать. Что дальше? Говорить? Сделать шаг вперёд? Попытаться снова? Стоит ли? А если да, то почему? Ведь это же просто встреча. Просто разговор. Просто вечер в саду у фонаря, который, возможно, не значил бы ничего, если бы не вот этот момент. Но Чимин… Чимин не двигался. Офицер сам не понимал, что его остановило. Это не был приказ. Не было ни единого крика, не было чужих голосов, зовущих его. Был только запах. Тёплый и такой обволакивающий. Липа и лето. Чужой аромат ударил сильнее, чем раньше, будто воздух вокруг внезапно стал плотнее, будто тот впитывался в него, проникая глубже, чем следовало бы. Чимин сжал зубы.       Чёрт.       Альфа не должен был чувствовать этого так остро. Это ведь просто запах. Просто чужая аура, просто природная химия, объяснимая наукой, на которую офицер никогда не обращал внимания. Но почему-то именно сейчас, именно в этот момент не мог её игнорировать. Чимин хмурит брови, закрывая глаза, позволяя себе хотя бы на мгновение уйти в себя, скрыться от этого странного жара, который не должен был чувствовать. Но не уходит. Просто остаётся здесь.       И это было намного страшнее, чем всё остальное.       Поэтому офицер Пак, развернувшись на пятках своих сапог, в два уверенных шага сократил расстояние между собой и омегой. Принц не успел отреагировать, не успел даже осознать, что происходит, когда офицер уже наклонился к нему, заглядывая прямо в его карамельные, такие большие глаза. Взгляд альфы не смягчился, на лице не было привычной улыбки, офицер даже не сделал намёка на прежнюю лёгкость в голосе или движениях. Его брови по-прежнему были нахмурены, а взгляд — неясным, мутным, полным противоречий, которые, казалось, переплетались внутри него, словно морские волны, сталкивающиеся во время шторма. Чонгук видел это. Видел, что Чимин сомневается. Видел, что тот не уверен. Видел, что в его глазах нет ни одного ответа.       Но это его не останавливало.       В этом было что-то честное, что-то настоящее, чего не было во всех тех сказанных сегодня словах, которые можно было интерпретировать как игру, лёгкий флирт, обычное веселье. Но это не было игрой. Сейчас — точно нет. Чонгук сглотнул, чувствуя, как сердце замерло где-то в районе горла. А Чимин медленно, почти лениво поднял руку, будто проверяя, насколько далеко сам может зайти. Пальцы остановились у края чужой щеки, так и не касаясь кожи, но достаточно близко, чтобы Чонгук почувствовал тепло его руки. Это было как предупреждение, как вопрос, на который он уже знал ответ.       Наследный принц не дышал. Офицер тоже. Между ними оставались считанные сантиметры, но они уже чувствовали друг друга. Тело Чонгука задрожало от напряжения, но он не отстранился от альфы, не отвернулся. Он просто стоял, позволяя себе ощущать это присутствие, призрачное прикосновение к своему лицу, позволяя себе быть в этом моменте, даже если разум говорил, что всё это — неправильно. Пальцы Чимина медленно соскользнули с воздуха и ощутимо легли на чужую щеку, едва ощутимо, будто он всё ещё колебался, будто это касание должно было быть последним предупреждением. Но оно не стало им. Чонгук волнительно прикрыл веки, будто позволял себе на мгновение забыть, что происходит, позволял себе просто чувствовать. И вдруг его накрыло осознание — омега не знал, что будет дальше. Не знал, сделает ли Чимин последний шаг, возможно просто отстранится, разорвав всё прежде, чем это случится.       Но затем… Затем принц почувствовал чужое дыхание. Тёплое. Лёгкое. Слишком близко. Губы офицера замерли в считанных миллиметрах от его собственных.       Чонгук чувствовал, как грудь судорожно вздымается от вздохов, которые пытался скрыть, как колотится сердце, как пальцы бессознательно сжимаются в кулаки, будто пытаясь хоть за что-то зацепиться, чтобы не провалиться в этот момент полностью. И в этот момент время перестаёт существовать.       Они были только здесь. Только в этом мгновении. Только в этом тихом уголке пансиона, где даже ночной воздух не осмеливался нарушить их хрупкое равновесие. Губы Чонгука дрогнули, дыхание сбилось, и он сам не понял, в какой именно момент граница между ними исчезла. Просто почувствовал касание, такое лёгкое, едва ощутимое, почти невесомое, как мимолётный порыв ветра, как первый робкий дождевой каприз, который ещё не осмеливается превратиться в ливень. Омега не успел осознать, что именно происходит, пока тепло чужого дыхания не смешалось с его собственным.       Поцелуй был… неловким.       Чонгук не знал, как правильно. Не знал, как двигаться. Омега не имел опыта, не знал, как должны ощущаться чужие губы, не знал, как правильно отвечать, не знал, что с ним вообще происходит в этот момент. Всё казалось каким-то неправильным, не таким, как он представлял. Он был слишком зажат, слишком осторожен, слишком… переполнен этим моментом. Казалось, Чонгук даже забыл на мгновение как дышать. Но прежде чем смог запаниковать, прежде чем его разум смог решить, что всё это — ошибка, прежде чем его страхи смогли забить тревогу, альфа отстранился на считанные сантиметры, его взгляд коснулся юного лица, выискивая что-то в выражении юноши, прежде чем тихо выдохнул, почти с мягкой усмешкой.       — Расслабься, — голос альфы прозвучал совсем рядом, настолько низким, что отдался тёплым эхом в груди. — Ты слишком напряжён.       Чонгук всхлипнул, осознав, что и правда весь сжался — плечи подняты, пальцы вжаты в бока, губы чуть поджаты, будто он всё ещё не уверен, как должно быть правильно. Но прежде чем успел сказать хоть слово и обдумать этот момент, его снова поцеловали. Смелее. Глубже. Так, будто Чимину самому понравилось. Губы офицера двигались уверенно, но не требовательно. Он не форсировал, не торопил, не пытался навязать что-то, чего юноша мог бы испугаться. Альфа просто давал омеге почувствовать. Просто давал ему прожить этот момент так, как тот сам хотел.       Чонгук дрожал. Но в этот раз он не пытался сопротивляться собственным ощущениям. В этот раз просто чувствовал. Он чувствовал, как мягкие, слегка полные губы чуть двигаются, как лёгкие касания проникают глубже под кожу, как тело будто поддаётся неведомому магнетизму, заставляя наклониться ближе, словно тянет к себе. Чувствовал, как одна из тёплых ладоней офицера скользит чуть выше, ложась на шею, но не надавливая, не забирая воздух, а просто удерживая, давая поддержку, давая возможность дышать в этом поцелуе. Одна ладонь альфы уже лежала на его шее, нежно, почти бережно, не сжимая, но напоминая о своём присутствии, а вторая, будто по инерции, скользнула ниже, забравшись под распахнутое пальто, коснувшись талии, едва ощутимо. Омега вздрогнул, но не отстранился, только крепче сжал пальцы в ткани чужого пальто, неосознанно, словно боялся, что этот момент может исчезнуть, если сейчас ослабит хватку.       Поцелуй был медленным, но глубоким, будто Чимин сам не хотел спешить. Он не торопил его, не забирал воздух, не требовал от него чего-то, к чему тот ещё не готов, но касался. Касался нежно, уверенно, так, будто сам хотел прочувствовать этот момент, будто хотел, чтобы Чонгук тоже почувствовал.       Юноша не сразу понял, как отвечать, его губы дрожали, были слишком неловкими, слишком неопытными, но офицер не спешил, не требовал от него большего, лишь двигался медленнее, давая возможность привыкнуть. Он чувствовал, как юноша задержал дыхание, как пытался понять ритм, ощущения, как осторожно перебирал свои собственные эмоции, будто впервые сталкивался с чем-то подобным. Чимин чуть сильнее прижал его к себе, но не властно, а просто чтобы поддержать, чтобы юноша не потерял равновесие, не рухнул в этой сумасшедшей эмоции, которая его накрыла. Чонгук почувствовал, как чужие пальцы крепче сжались на его талии, нежно, тепло, будто он сам не до конца понимал, как далеко можно зайти.       Чонгук наконец осмелился ответить. Неумело. Неуверенно. Но искренне. Чуть подался вперёд, позволив себе открыться. Позволил губам научиться, позволил этому ощущению проникнуть глубже, позволил себе не думать, а просто быть в этом моменте. Офицер ощутил это сразу. И отозвался ещё мягче, будто улыбнулся в этот поцелуй, будто почувствовал что-то настоящее.       Тёплые губы двигались неспешно, но уверенно, будто они подбирали язык друг друга, будто искали свой ритм, будто хотели понять, насколько они могут совпадать, насколько могут прочувствовать друг друга через одно лишь касание. Чонгук затаил дыхание, он не знал, правильно ли делает, но почему-то в этот момент это не имело значения. Офицер не спешил, не подгонял, не заставлял, только направлял, позволяя юноше самому осознать этот момент. Где-то в груди нарастало странное тепло. Оно не жгло, не давило, но распространялось медленно, будто согревая всё внутри. Чонгук чувствовал, как пальцы офицера чуть сильнее сжались на его талии, как его вторая ладонь, что до этого лежала на шее, прошлась по лицу, едва касаясь, изучая. Это было так нежно, так неожиданно бережно, что внутри у Чонгука всё сжалось от непонимания, от волнения, от слишком новых эмоций, что накрывали его с головой.       Юноша дрогнул, пальцы сильнее вжались в ткань пальто, губы приоткрылись чуть больше, он неосознанно потянулся ближе, словно сам хотел быть ближе, хотел продлить этот момент, ещё не понимая, почему. Чимин почувствовал это сразу. Его губы задержались на чужих, ещё немного, ещё несколько секунд, прежде чем он наконец медленно отстранился, но не сразу, не резко.       Воздух вдруг показался слишком холодным. Чонгук не знал, что сказать, не знал, как дышать, не знал, что делать с собой, но не мог заставить себя отстраниться. Офицер смотрел на него, его взгляд был странным, чуть более мягким, чем раньше, будто что-то в нём поменялось, будто он сам не осознавал, что произошло, и не знал, как правильно реагировать. Но он не убрал руки. Они всё ещё были там — одна на талии, другая чуть выше, касаясь скулы, будто он и сам не мог пока разорвать этот момент. Чонгук сглотнул, грудь резко поднялась от судорожного вдоха.       — Вы… — голос дрогнул, и омега даже не знал, что хотел сказать.       Офицер смотрел на него несколько секунд, взглядом изучая, будто пытаясь зафиксировать этот момент в памяти, будто пытаясь решить, стоит ли ему сделать ещё один шаг или наоборот — отступить. Но прежде чем альфа успел принять решение, его тело уже действовало само. Это было чистым порывом, не подкреплённым разумом, не обдуманным до мелочей, не взвешенным и не просчитанным, как обычно. В его жизни всё должно было быть логичным, выстроенным, понятным, но в этом моменте не было ничего логичного. Был только он, и был только этот юноша, что смотрел на него глазами, в которых было так много доверия.       Он притянул его ближе, одной рукой, уверенно, без лишней суеты. Его ладонь скользнула по спине, обхватила талию, легко, без нажима, но так, что Чонгук почувствовал, как его тело мгновенно отреагировало на тепло чужой близости. Юноша не отстранился. Всё было наоборот — будто искал этого касания, будто сам хотел почувствовать это до конца, как будто пытался разобраться в своих ощущениях, изучить их, понять, что именно с ним происходит. Омега уткнулся носом в чужую шею. Вдохнул. Глубже, чем следовало бы. Этот запах… Чонгук чувствовал его с самого первого момента, с самой первой встречи, но только сейчас осознал, как он глубоко в нём осел. Зеленые яблоки — чистые, терпкие, но в то же время тёплые, как что-то, что сразу становится привычным, что будто всегда было рядом. Это был запах офицера, его естественный аромат, тот, что останется в памяти даже тогда, когда Чимин уйдёт. Он не хотел, чтобы тот уходил.       — Могу я Вам писать? — Шёпот прозвучал очень тихо, почти неуверенно, но офицер его уловил.       Чимин не ответил сразу. Он позволил себе замедлиться, позволил ладони чуть мягче скользнуть по спине юноши, ощутил, как тот невольно напрягся, но не от страха — от чего-то другого, от чего-то, что офицер пока не мог назвать.       — Попробуйте, — его голос смешался с ночной прохладой, прозвучал ровно у самого уха принца, и юноша затаил дыхание.       Его пальцы дрогнули, плотнее сжимая ткань чужого пальто, будто тот мог исчезнуть, будто это всё могло раствориться в ночи, если он ослабит хватку.       — Это не будет навязчиво? Это не будет глупостью?       Чимин усмехнулся, коротко, негромко, чуть шершаво, как человек, который уже знает ответ, но позволяет другому задать вопрос.       — Вы уже навязались.       Чонгук встрепенулся, задержал дыхание, будто эта фраза имела больше веса, чем должна была.       — Это неправильно?       Чимин не ответил сразу. Лишь чуть сильнее сжал юношу в объятии, позволяя себе вдохнуть его аромат, этот лёгкий, мягкий запах липы и лета, который почему-то с самого начала ощущался настолько близким, настолько правильным, настолько тёплым, что офицер позволил себе запомнить это мгновение.       — Не знаю, — наконец сказал тот тихо, так, что это прозвучало почти как секрет. — Мне почему-то даже нравится.

***

      Вечер сменялся утром, утро — вечером. Время текло, но словно потеряло свой настоящий ход, будто кто-то умышленно переворачивал календарные страницы быстрее, чем следовало, смешивая дни, недели, месяцы в одно сплошное, размытое полотно. Жизнь пансиона не останавливалась, студенты спешили на занятия, обсуждали новости, смеялись, кто-то влюблялся, кто-то писал письма домой, но Чонгук чувствовал себя застигнутым в зыбком промежутке, где ничего не менялось. Время для него замерло там, в той ночи, когда он провожал офицера, когда ещё не знал, каково это — скучать по кому-то так сильно, что даже воздух становился тяжелее.       Теперь всё вокруг казалось выцветшим, блеклым, будто кто-то стер из этого мира все оттенки. Он видел, как деревья расцветают, как солнце поднимается над горизонтом, как тёплый ветер приносит запахи цветущих садов, но для него всё это стало лишь картиной, на которую он смотрел издалека, не чувствуя настоящего присутствия. Его мысли были где-то в другом месте. Вдали. Там, где уходило море. Там, где исчез офицер. Каждый раз, когда омега невольно поднимал голову к окну, взгляд его ускользал в сторону горизонта, к тем краям, где однажды утром растворился в тумане корабль. Он не должен был ждать. Не должен был задумываться. Не должен был тосковать. Они не давали друг другу обещаний. Офицер не сказал: «я вернусь». Не дал ему никаких зацепок, но оставил что-то большее, чем просто воспоминание. Глубже. Сильнее.       Чонгук скучал.       Скучал болезненно, выматывающе, неправильно. Он не мог точно сказать, по чему именно. По голосу, который звучал в его голове даже спустя недели? По той лёгкости, с которой офицер смеялся, напоминая о свободе? По взгляду, который застрял где-то внутри, отдаваясь эхом в груди? Или по тому, каким он чувствовал себя рядом с ним? Он не знал. Но знал одно — ему хотелось снова услышать его голос. Снова вдохнуть этот запах зелёных яблок, который теперь не давал ему покоя. Снова увидеть его взгляд, уверенный, спокойный, чуть насмешливый, но цепляющий.       Но вместо этого омега ощущал только пустоту.       Тоска просачивалась в кожу, оседая на губах, словно морская соль, разъедая мысли, как шторм, который невозможно остановить. Она была во всём. В ночах, когда он лежал, уставившись в потолок, следя за звёздами, что плыли по небу, но ни одна из них не показывала ему путь обратно. В книгах, что он читал, надеясь найти в строках что-то, что могло бы унять этот холод. В голосе Мины, что продолжала говорить, но он всё реже слышал её по-настоящему. Подруга стала лишь фоном. Пансион стал фоном. Всё стало фоном. Чонгук пытался бороться с этим, и каждый вечер садился за стол, разворачивал чистый лист, подносил к нему перо, но каждый раз замирал.       Что писать? Какие слова могли бы описать то, что жгло его изнутри? Как объяснить, что человек, с которым он провёл всего несколько вечеров, поселился в его мыслях так, будто всегда был там? Как передать всё то, что разрывалось в груди от одного только воспоминания? А главное… куда отправить это письмо?       Это было глупо. Даже как-то нелепо. Но разве не в этом суть моря? Вода забирает, но всегда что-то оставляет. Чонгук не мог избавиться от ощущения, что Чимин оставил ему что-то большее, чем просто память о той ночи. Что-то, что требовало ответа. Но что это было? Омега ещё не знал. Чувствовал лишь одно — своё упрямство и упорство, и оно всегда было с ним, с самого детства. Это было то, что заставляло его часами сидеть над книгами, добиваясь идеального понимания текста, что не позволяло ему сдаваться даже тогда, когда казалось, что выхода нет. И теперь это же упрямство не давало ему покоя. Ему ведь не запретили писать. Попробуйте. Чонгук смаковал это слово на губах, прокручивал в голове, раз за разом возвращаясь к тому, как именно оно прозвучало из уст офицера. Не как разрешение, не как обязанность. Просто… возможность.       И, набравшись смелости, принц всё же сел за стол, развернул чистый лист бумаги и, сделав глубокий вдох, выровнял осанку. Письмо неожиданно написалось сразу, без колебаний, но тщательно, старательно выводя каждую букву, следя, чтобы почерк был ровным, красивым, чётким. Писал, перечитывал, думал, исправлял, проверял снова. Чонгук не мог позволить, чтобы в его словах было хоть малейшее сомнение, так же не мог позволить, чтобы письмо не передало всего, того, чего так хотелось сказать.       Было написано два крупных листа. Когда омега закончил, то перечитал его ещё раз, затем второй, третий, проверяя, нет ли ошибок, всё ли точно и ясно, всё ли звучит так, как он хочет. Его не должны были услышать. Его должны были понять. Он аккуратно сложил письмо, вложил его в конверт, заклеил, прижал к груди. И только тогда понял, насколько глупо то, что собирался сделать. Это был, пожалуй, самый безрассудный поступок в его юной, но такой уже обреченной, жизни. Всё ещё держа письмо в руках, направился к кабинету профессора Поло. Ноги казались тяжёлыми, шаги — неуверенными, но он не позволял себе остановиться. Когда он постучал, его охватило странное волнение, будто он вот-вот совершит что-то недозволенное.       — Ваше Высочество? — Профессор вскинул брови, на его лице читалось лёгкое удивление. — Что привело Вас ко мне в столь поздний час?       Чонгук чуть крепче сжал письмо, затем выдохнул и поднял взгляд.       — Я хотел бы передать письмо.       Профессор нахмурился, но жестом пригласил его войти.       — Письмо?       — Да. Офицеру Пак Чимину.       Наступила тишина. Профессор посмотрел на него внимательнее, затем медленно опустился в кресло, сцепив пальцы в замок.       — Вы хотите, чтобы я отправил Ваше письмо офицеру Пак Чимину?       — Да, профессор.       — Позвольте спросить… — мистер Поло чуть склонил голову, изучая юношу с лёгкой полуулыбкой, в которой сквозило нечто большее, чем обычное любопытство. — Почему юный наследный принц пишет принцу Павшего Королевства и офицеру Вражеской Державы, которая в любой момент могла бы напасть на Нашу Корону?       Чонгук почувствовал, как уши заложило от этих слов, но всё же не отвёл взгляда.       — Я… — принц на мгновение запнулся, затем, напрягшись, ответил. — Я просто поблагодарил его. От имени Короны. За визит в наше Королевство.       Профессор молчал, глядя на него с лёгким, почти незаметным интересом.       — И рассказал о его подвигах?       Чонгук сжал губы, но упрямо кивнул. Профессор усмехнулся.       — Мудрый ход. — Затем, не говоря больше ни слова, протянул руку. — Я с радостью отправлю письмо давнему приятелю.       Чонгук, чуть замешкавшись, вложил конверт в протянутую ладонь. Теперь пути назад точно не было.

***

      Время на Азанских островах текло иначе. Здесь не существовало привычного хода дней, их мерил не календарь и не городские колокола, возвестившие начало нового утра. Здесь всё определяли приливы и отливы, дыхание моря, смена ветра. Течение жизни здесь было таким же изменчивым, как волны, что мягко бились о борт корабля, как солнечные лучи, преломляющиеся в бирюзовой воде, как крики чаек, которые поднимались высоко в небо и исчезали в бескрайности горизонта. Здесь всё жило по своим законам — размеренным, но непредсказуемым, позволяющим расслабиться, но не терять бдительность.       Пак Чимин любил это место. Любил, как тёплый воздух, насыщенный солью, впивается в кожу, оставляя на ней липкий след от морского ветра. Любил, как песок приятно хрустит под сапогами во время спуска с трапа, как лёгкий бриз подхватывает края мундирного плаща, словно пытаясь унести его обратно в море. Любил, как палящее солнце оставляет на его коже новые тени загара, подчёркивая следы жизни, прожитой среди волн и бурь. Любил эту свободу, бескрайний простор, открытые горизонты, за которыми всегда ждёт что-то неизведанное. Любил то, как море всегда принимает его таким, какой он есть, без лишних вопросов и ожиданий.       Но именно в последние дни что-то изменилось. Альфа не знал, что именно, но в какой-то момент стал замечать странные вещи. Он был здесь уже достаточно долго, чтобы узнать здешний ритм, чтобы подчиниться законам этого края, но почему-то ощущал себя иначе. Каждый раз, выходя на палубу, ловил что-то неуловимое — не звук, не движение, а ощущение. Что-то, чего здесь не могло быть.       Запах.       Лёгкий, едва уловимый, но слишком знакомый, слишком неуместный для этих мест. Чимин не сразу понимал, что это было. Лето и липа. Тёплые нотки, что неожиданно проявлялись в воздухе, словно их приносил ветер с необитаемой суши, хотя он прекрасно знал, что на Азанских островах нет липовых деревьев. Здесь пахло иначе — солью, водорослями, пряными тропическими растениями, смолой корабельных досок. Но среди всего этого хаоса запахов каким-то странным образом появлялся тот, что не должен здесь существовать. Чимин морщился, пытаясь списать это на усталость, на напряжение последних месяцев, на то, что тело играет с ним странные шутки. Офицер привык ко всему, что связано с морем: к долгим плаваниям, к дням без отдыха, так же к бесконечным ночам на палубе, когда внизу слышался лишь размеренный плеск воды, привык к тому, что пальцы часто пахли кожей корабельных канатов, а волосы — солью, к тому, что жестяная фляга с ромом иногда заменяла ему сон.       Но альфа не привык к тому, что, засыпая, вдруг ловит себя на мысли о чём-то другом. О чём-то далёком. О чём-то, что не имело ничего общего с морем. Ведь никогда не привязывался к суше. Никогда не позволял себе быть зависимым от чего-то, что может в любой момент исчезнуть. Чимин свыкся жить так, будто за спиной всегда дует попутный ветер, привык верить, что привязанности опасны, потому что море не терпит тех, кто держится за берег. Но почему теперь альфа чувствовал, будто часть его осталась там, за горизонтом? Мужчина не давал этому имени, не пытался разбираться в том, что это значит. Просто шёл дальше, выполнял обязанности, командовал людьми, проверял карты, планировал маршруты, управлял судном так, как делал это всегда.       И всё же… Иногда, стоя у борта и глядя в бескрайнее море, ловил себя на мысли, что впервые за много лет его сердце хочет вернуться куда-то не из-за приказа, не из-за особого чувства долга, а потому что где-то там его действительно ждут. Где-то на Севере. Ощущение, что его кто-то ждет, стало намного сильнее, когда офицеру пришло письмо спустя долгие недели. Конверт появился неожиданно, когда командор уже привык к тому, что время здесь не движется, дни сменяются ночами, а потом снова тают в одинаковых горизонтах. Альфа сперва удивился, когда ему доложили, что письмо, скорее всего, личного характера. Кто мог писать ему? Все его друзья на суше знали, что бывший принц не любил переписок, писем, ожиданий. Он ведь никогда не ждал ничего от чужих слов, никогда не хотел привязываться к строчкам, которые могли стереться и потонуть вместе с военным судном.       Родители давно покинули этот мир, вместе с ними ушла и последняя связь с чем-то действительно важным. Отец, судя рассказам, был не тем человеком, который стал бы писать письма. Мать… офицер её даже ни разу и не видел, а дедушка-король — человек, чьё имя всё ещё произносили с уважением, ушёл так, как уходят настоящие короли — молча, не оставляя ничего после себя, кроме памяти в сердцах тех, кто его знал.       Чимин принял конверт, слегка нахмурившись. Офицер не ждал письма, не ждал вестей, не ждал, что кто-то вспомнит о нём, пока он рассекает морские просторы, едва следя за временем. Но когда увидел, от кого письмо, то усмехнулся, медленно проведя ладонью по лицу, зачёсывая влажные от морского бриза волосы. Юный принц. Тот самый юный принц, который стоял перед ним в саду, запах которого всё ещё цеплялся где-то в его памяти, мягкий, сладковатый, тёплый, как воздух перед штормом.       Альфа разорвал конверт, не медля и секунды. Ушёл в глубину корабля, туда, где можно было укрыться от палящего солнца, нашёл тень, сел, закинув одну ногу на другую, закатал рукав рубашки выше, открывая загорелую кожу предплечья, и развернул два сложенных листа. Аккуратный почерк, ровные чёткие буквы, выведенные с осторожностью и тщательностью. Чимин улыбнулся, то ли от неожиданности, то ли от упрямства, которое чувствовалось в каждом слове, прежде чем он даже начал читать…

***

      «Дорогой офицер Пак Чимин,       Надеюсь, что моё письмо дойдёт до Вас без задержек, и что океан не утащит его к берегам далёких земель, как уносит тот корабли в неведомые края. Я долго думал, стоит ли мне писать, ведь наше прощание не было обещанием продолжения. Однако Вы позволили мне попробовать, а я, как человек, привыкший цепляться за каждую возможность, решил воспользоваться этим шансом.       Прошло несколько недель с тех пор, как вы покинули город, и, наверное, я не должен был считать дни, но почему-то ловлю себя на мысли, что делаю это. Время здесь течёт иначе, чем в море, и, возможно, Вы правы, когда говорите, что оно гораздо более предсказуемое. Утро сменяется вечером, день становится ночью, и всё идёт своим чередом, но иногда мне кажется, что что-то потерялось в этой череде дней.       Я пишу вам не ради формальностей, хотя мне следовало бы выразить благодарность от имени Короны за Ваш визит. Думаю, это был бы самый правильный повод, если бы не ещё один — куда более личный. Мне интересно, как проходят ваши дни. О чём вы думаете, когда стоите у борта, всматриваясь в горизонт? Ощущаете ли вы одиночество среди бескрайнего простора или же оно даёт вам ту самую свободу, которую вы так цените? Я не хочу показаться навязчивым, но мне бы хотелось услышать ваш ответ. Не знаю, правильным ли будет сказать, что мне не хватает ваших историй, но, думаю, это именно так. Иногда, засыпая, я ловлю себя на мысли, что снова слышу ваш голос, рассказывающий о море, о его капризах, о его красоте. Это странное ощущение.       Я никогда не был в открытом море, но, кажется, я скучаю по нему. Или, быть может, по чему-то другому.       Если у вас будет время, напишите мне в ответ. Хотя бы несколько строк. Я знаю, что вы не любите письма, но, возможно, сделаете исключение.

С уважением,

                  Чонгук»

***

      Пак пробежался глазами по строчкам, затем перечитал их вновь, медленно, вдумчиво, будто пытаясь убедиться, что действительно прочитал правильно. Пальцы, державшие письмо, чуть сильнее сжали бумагу, но не настолько, чтобы оставить на ней складки. Он не знал, что ожидал увидеть в этом письме, но, наверное, точно не этого. Юный принц писал ему. И писал не формально, не как наследник престола, и не как человек, воспитанный в мире правил и ограничений. Принц писал как тот, кто искренне скучал.       Офицер почувствовал, как внутри что-то сжалось, будто волна ударила о борт корабля слишком резко, оставляя за собой лишь солёную пену. Альфа привык к разным письмам: получал официальные донесения, приказы, иногда очень редкие весточки от старых друзей, но никогда… никогда прежде не получал таких писем. Писем, в которых звучало что-то личное. Что-то, что касалось не только отправителя, но и его самого. Командор выдохнул, слегка покачав головой, и отвёл взгляд на горизонт. Океан был спокоен, его тёмная поверхность переливалась под светом заходящего солнца, но Чимин вдруг ощутил, что внутри у него неспокойно.       Юноша спрашивал его о море. О том, что он чувствует, глядя в горизонт. О свободе. Один лишь этот вопрос заставил его задуматься дольше, чем он хотел бы. Свобода. Он жил в ней, был её частью. Вся его жизнь — это постоянное движение, постоянное изменение, постоянные переходы от одного порта к другому. Он никогда не задерживался нигде дольше, чем того требовала служба. Никогда не привязывался к чему-то, кроме корабля, который служил ему домом, кроме моря, которое служило ему дорогой. Но вот этот мальчишка, этот юный принц, сидящий в своей богатой, защищённой, предсказуемой жизни, писал ему, что скучает.       Не по офицеру. Не по человеку. И Чимин вдруг поймал себя на мысли, что ему… нравится это. Нравится знать, что кто-то на суше, в далёком городе, смотрит в окно и думает о море. О нём. Пальцы чуть дрогнули, когда он снова пробежался по строчкам, на этот раз замедляя шаг, смакуя слова, чувствуя их вес.       «Я никогда не был в открытом море, но, кажется, я скучаю по нему».       Или, быть может, по чему-то другому. Чимин почувствовал, как уголок губ дрогнул в лёгкой усмешке. Это было настолько тонко, настолько невесомо, что он не был уверен, понимает ли юноша сам, что только что сказал. Он вздохнул, запрокидывая голову к небу. Он не должен был отвечать. Не должен был даже думать об этом.       Но, чёрт возьми, альфа уже тянулся к чернильнице.

***

      «Ваше Высочество,       Признаюсь, я не ожидал, что когда-нибудь получу от Вас письмо. Тем более письмо, в котором так много слов, которые, казалось бы, не должны быть обращены ко мне. Я привык к официальным посланиям, сухим и выверенным, к приказам, в которых нет места чувствам, и к формальностям, за которыми всегда прячется дистанция. Но в Ваших строках дистанции не было. Они были честными.       Я не знал, что кто-то на суше может скучать по морю, никогда его не видев. Обычно люди, которые живут в покое и безопасности, боятся его. Моряков называют безрассудными мечтателями, они с улыбкой говорят, что мы — рабы приливов, ведомые ветром. Но Вы… Вы написали, что скучаете. Не знаю, понимаете ли Вы сами, что это значит.       Я пишу этот ответ, находясь посреди бушующего океана, среди волн, что выше мачты. Наш корабль переживает шторм, но я давно привык к этому. Вода — непостоянная стихия, иногда она ласкова, а иногда требует жертв. Но даже сейчас, даже когда паруса рвутся под напором ветра, я ловлю себя на мысли, что впервые за долгое время хочу, чтобы этот шторм закончился скорее.       Потому что тогда мой ответ доберётся до Вас быстрее. Знаю, это займёт недели, возможно, месяц, возможно, больше. Но когда-нибудь Вы получите это письмо. Может быть, тогда, когда Ваши мысли уже забудут о нём. Может быть, в тот день, когда Вы впервые перестанете смотреть в окно, ожидая горизонта. Может быть, Вы даже усмехнётесь, вспомнив, что однажды написали письмо человеку, которого вряд ли увидите снова.       Но если вдруг это не так.       Если вдруг Вы действительно хотите узнать о море, тогда я расскажу Вам. Расскажу, как оно пахнет, как оно поёт ночами, как оно меняется от цвета заката до цвета чернил. Расскажу, как оно зовёт и почему однажды, почувствовав его зов, уже невозможно не вернуться. Я не знаю, будет ли у меня возможность отправить Вам ещё одно письмо. В море редко бывают случайные встречи, и корабли не пересекаются просто так. Но если будет — тогда я продолжу.       Однажды Вы спросили меня, что значит свобода. Может быть, когда-нибудь я смогу ответить Вам по-настоящему.       До тех пор — берегите себя, Ваше Высочество.

      Пак Чимин»

***

      «Дорогой офицер Пак Чимин,       Вы пишете, что не ожидали получить от меня письмо. Но что, если я скажу, что я сам не ожидал его написать? Не ожидал того, что слова лягут на бумагу так легко, что мысли потекут свободно, будто и не были прежде заключены в рамки. Что я буду перечитывать Ваш ответ снова и снова, ловя себя на мысли, что мне этого мало.       Вы говорите, что моряков называют безрассудными мечтателями. Но чем я лучше? Я — человек, что ни разу не видел океан, но влюбился в него через чужие рассказы? Я, что до сих пор помню, как пахнет море на Вас — солью, ветром, чем-то терпким, чем-то, что не забывается? Разве я не мечтатель? Разве я не безрассуден?       Вы сказали, что шторм бушевал, когда Вы писали мне. Я представляю это. Представляю, как корабль раскачивается, как мачты скрипят под натиском ветра, как паруса трепещут, сопротивляясь стихии. Но чаще всего я представляю, как Вы стоите на палубе, глядя в горизонт, и в этот момент, кажется, впервые в жизни завидую морю.       Я никогда не испытывал зависти. Это чувство чуждо мне. Но если бы я мог, я бы обменял целый день в своей жизни на минуту на палубе рядом с Вами в этот шторм. Только чтобы увидеть, как Вы смотрите на воду, как морской ветер играет в Ваших волосах, как Вы вдыхаете этот солёный воздух полной грудью, будто ничего другого в этом мире не существует.       Вы сказали, что однажды объясните мне, что значит свобода. Я хотел бы услышать этот ответ не на бумаге, а голосом.       Потому что мне кажется, что Ваши слова теряют что-то важное, пока добираются до меня через расстояние.

      Чонгук»

***

      «Дорогой наследный принц,       Вы удивили меня снова. Вы пишете, что не ожидали ответа, что даже успели пожалеть о своём первом письме. Но если бы Вы видели, с каким выражением лица я читал Ваше второе… думаю, Вас бы позабавило, насколько Вы на самом деле умеете заставить человека задуматься.       Вы спрашиваете о море, но, признаться, мне кажется, что Вы уже слышите его зов, даже если сами этого не понимаете. Ведь если бы это было не так, если бы Вам не было важно, Вы бы не писали снова. Говорят, что океан выбирает тех, кто принадлежит ему. Я никогда не встречал принцев, которых море звало так рано.       Но, быть может, передо мной исключение? Вы хотите знать, как пахнет море? Солью. Ветром. Дождём. Иногда тёплым деревом корабельного трюма, иногда свежестью после шторма. Но в основном… свободой.       Вы спрашиваете, почему одни люди связывают свою жизнь с морем, а другие — нет. Думаю, дело в том, что для одних оно слишком непредсказуемо, а для других — слишком живое. Оно требует тебя всего. Без остатка. Если ты выбираешь море, оно больше не отпускает тебя.       Но разве это плохо? Вы спрашиваете, есть ли у меня любимое место в море. Да. Это место, где горизонт кажется бесконечным. Где не видно ни берега, ни другого корабля, ни единого знака, что где-то рядом люди. Только ты, тёмная вода под ногами и небо над головой. Это место, где можно закрыть глаза и забыть, что ты принадлежишь чему-то ещё. Хотя, признаться…       В последние недели я впервые поймал себя на мысли, что, кажется, кое-кому удалось отнять у моря часть моего внимания. Но, возможно, это просто эффект долгих плаваний. Вы хотите знать, как я провёл свой день? Сегодня был штиль. Вода спокойная, почти стеклянная, солнце светило слишком ярко. Люди на палубе лениво переговаривались, я позволил себе немного отдыха — редкая возможность. Читал Ваше письмо под тенью паруса, пил крепкий ром, который, наверное, Вам бы не понравился.       Вы кажетесь мне человеком, который предпочёл бы вино. Или чай. Вы пьёте чай?       Пишите снова, если захотите.

      Чимин»

***

      «Дорогой офицер Пак,       Мне не стоило перечитывать Ваше письмо так много раз. Я уже знаю его наизусть, но почему-то каждый раз, когда беру в руки этот лист, мне кажется, что между строк спрятано что-то ещё. Что-то, чего я не понял сразу. Вы говорите, что я слышу зов моря. Что если бы это было не так, я бы не писал снова. Вы правы.       Я не знаю, почему. Я не знаю, что именно меня тянет туда, где меня никогда не было. Но каждый раз, когда я читаю о воде, о ветре, о Ваших горизонтах, я чувствую, что мне хочется быть там. Вы спрашиваете, пью ли я чай. Да, пью. Но не подумайте, что я делаю это потому, что во дворце принято проводить долгие вечера в окружении политиков, слушая сухие речи, приправленные терпкостью чёрного чая. Я люблю чай по-другому. Тот, что заваривают на траве, на цветах, что пахнут летом. Липа, жасмин, иногда что-то с нотками цитруса. Мне нравится, как он согревает ладони, как запах остаётся на пальцах, когда я держу чашку.       Вы правы, ром мне бы не понравился. Но, возможно, однажды я попробую. С Вами, если на то будет воля судьбы. Вы написали, что в последние недели кое-кому удалось отнять у моря часть Вашего внимания. Я не знаю, почему эти слова не выходят у меня из головы.       Как и то, что Ваше любимое место в море — там, где нет людей, где только вода и небо. Вы сказали, что там можно забыть, что принадлежишь чему-то ещё.       А кому принадлежите Вы, офицер? Мне почему-то хочется знать.

      Чонгук»

***

      «Дорогой принц,       Прежде всего, позвольте мне выразить восхищение тем, как Вы умеете задавать вопросы. Казалось бы, совершенно невинные, но стоит мне прочитать их вслух — и я начинаю подозревать, что Вы ловко плетёте интригу, даже сами того не осознавая.       Вы спрашиваете, кому я принадлежу. Мне нравится этот вопрос. Но боюсь, мой ответ Вас разочарует. Я принадлежу морю. Оно было моей первой любовью, моим первым домом, моей первой слабостью. Оно не спрашивает меня, хочу ли я вернуться — оно просто зовёт. И я иду.       Но знаете, в последнее время у него действительно появился конкурент. Неожиданно, правда? Я получил Ваше письмо вечером, когда солнце садилось за горизонт, и всё было окрашено в тёплый, золотистый свет. Я подумал, что это красивое совпадение, потому что Ваш почерк тоже напоминает мне солнечный свет — чёткий, яркий, оставляющий след.       Возможно, я бы сказал, что это был несерьёзный жест, обычная вежливость, но… Вы отправили второе письмо. Значит, я не ошибся. Как же мне теперь Вас называть, Ваше Высочество? Юный романтик? Непослушный принц? Или человек, который решил испытать терпение моряка?       Не беспокойтесь, у меня много терпения. К слову о терпении. Раз уж мы начали этот странный обмен, я позволил себе небольшую вольность. Вы говорите, что никогда не были в море, что оно кажется Вам чем-то далёким.       Пусть это не заменит живого ощущения, но, может быть, поможет Вам представить его чуть ближе. Я вложил в этот конверт фотографию. Это, конечно, не так романтично, как письмо, написанное под светом фонаря, но, возможно, Вам будет любопытно увидеть, как выглядит человек, которому Вы уже дважды написали письмо.       Если решите ответить, скажите мне — он оправдал Ваши ожидания?

      С уважением (и, пожалуй, с лёгкой усмешкой),

      Офицер Пак Чимин»

***

      Чонгук получил письмо вечером, когда солнце уже почти исчезло за горизонтом, оставляя на стекле его окна лишь золотистый отблеск уходящего дня. Конверт лежал в его ладонях, бумага была слегка шероховатой, тёплой после долгого пути, и юноша провёл по ней пальцами, будто одно только это касание могло рассказать ему больше, чем написанные внутри слова. Почерк, который он увидел, был всё тот же — ровный, уверенный, слегка размашистый, в точности таким, каким он запомнил его в первый раз. И почему-то это заставило его сердце биться быстрее.       Омега вскрыл конверт осторожно, аккуратно поддевая край ногтем, будто боялся, что, если он сделает это слишком резко, магия момента развеется. Бумага приятно шуршала под пальцами, когда он разворачивал её, и первые строчки, выведенные уверенной рукой, сразу же заставили его брови слегка приподняться в недоумении. В этих словах скользила лёгкая насмешка, тонкий оттенок чего-то, что он не сразу смог определить. Перечитал их ещё раз, медленно, вдумчиво, и только тогда понял.       Чимин флиртовал. Альфа сделал это так легко, что Чонгук сначала даже не осознал, что именно его зацепило.       «Как же мне теперь Вас называть, Ваше Высочество? Юный романтик? Непослушный принц? Или человек, который решил испытать терпение моряка?».       Юноша почувствовал, как губы непроизвольно дрогнули, но даже не знал, в улыбке это было или в растерянности. Он не мог понять, играл ли офицер или говорил всерьёз. Возможно, это была просто его манера общения, лёгкая, чуть насмешливая, но Чонгуку почему-то казалось, что в этих словах было что-то ещё.       Что-то живое. Он сделал глубокий вдох, стараясь выровнять дыхание, и только тогда заметил, что в письме было ещё нечто. Фотография. Сначала он подумал, что это снимок моря. Может быть, корабля, может быть, заката, который Чимин видел с палубы, или волн, о которых он так часто говорил. Что-то безличное, далёкое, нейтральное. Но когда он перевернул карточку и увидел изображение, то застыл. Его дыхание сбилось. На фоне моря был он. Офицер Пак Чимин. Это был не постановочный снимок. Не фотография, на которой человек смотрит прямо в объектив, зная, что его снимают. Это был случайный кадр, сделанный, кажется, в самый обычный момент. Но именно этим он и был особенным.       Чимин стоял на палубе под солнечным светом, слегка прищурив глаза от яркости дня, и улыбался. Эта улыбка была настоящей, лёгкой, искренней, в ней не было ни толики привычной офицерской сдержанности. Такой он был другим. Чонгук смотрел на это изображение слишком долго, не отрывая взгляда, словно пытался вглядываться глубже, увидеть что-то большее, чем просто очертания фигуры, чем просто черты лица. Пальцы прошлись по краям снимка, чувствуя шершавую текстуру бумаги, и где-то в глубине груди что-то неприятно сжалось.       Он не знал, как на это реагировать. Не знал, почему его сердце вдруг начало стучать быстрее. Но знал одно. Чонгук точно ответит.

***

      «Офицеру Паку Чимину, который слишком часто улыбается на фотографиях и, вероятно, уверен, что может очаровать кого угодно.       Ваше письмо я получил вечером, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, оставляя на стекле моего окна лишь слабое отражение уходящего дня. Должен признаться, к тому моменту я уже почти смирился с мыслью, что никакого ответа не будет. Подумал, что это всё действительно глупость, что мне не стоило писать первым, что, возможно, это выглядело… как юношеская прихоть.       Но Вы всё же ответили. И, кажется, с таким же намерением проверить моё терпение, как я проверил Ваше. Ваше письмо я перечитал трижды, что, конечно же, совершенно не говорит о моём интересе. Просто я пытался понять, действительно ли Вы написали всё то, что написали. Ваше Высочество, юный романтик, непослушный принц? О, неужели я произвожу именно такое впечатление? Что ж, я вынужден признать, что, возможно, Ваше терпение действительно стоит испытаний.       Ведь раз Вы позволяете себе вольности, то почему бы не позволить их и мне?       Прошло много месяцев. Время текло, сменялись дни, и даже в пансионе всё постепенно меняется. Учителя становятся строже, студенты взрослеют, а сам воздух в этих коридорах кажется другим. Но самое интересное в том, что, когда я читаю Ваши письма, мне кажется, что я слышу не просто строки, написанные рукой офицера, а голос, которому они принадлежат. Я слышу, как Вы произносите их, с этой присущей Вам интонацией, с той самой лёгкой усмешкой, которую я видел на Вашем лице в день нашей последней встречи.       И раз уж мы говорим о вольностях… Вы отправили мне своё изображение. Я не сразу понял, что смотрю не просто на закат, не просто на море, а на Вас. Но, признаться честно, это было… неожиданно. Не знаю, был ли этот кадр случайным или же преднамеренным, но, полагаю, это не так уж и важно. Раз уж Вы захотели, чтобы я увидел Вас, то, возможно, и Вам стоит увидеть меня. Изменился ли я? Хм, как Вы думаете? Прилагаю фотографию, которую сделали в пансионе несколько недель назад. Посмотрите и скажите мне честно: узнали бы Вы меня на улице, если бы встретили снова?       Пожалуй, на этом я завершу своё письмо, но, боюсь, что в нём опять слишком много слов.       Что ж, надеюсь, Вы не против.

      Ваш юный романтик, который не уверен, стоит ли теперь писать под этим именем»

***

      Чимин получил письмо быстрее, чем ожидал. Это было странно. Почта никогда не спешила, особенно когда корабли зависели от капризов погоды и ветра, но этот конверт оказался в его руках всего через две недели. Почти молниеносно, если учитывать расстояние. Альфа провёл пальцами по знакомому почерку, на миг задержавшись, ощущая едва заметную улыбку, что скользнула по его губам прежде, чем он сам это осознал. В этом было что-то забавное, что-то почти личное, будто письмо само знало, как ему быстрее добраться до адресата.       Он медленно разорвал печать, развернул листы и начал читать. Почерк был всё таким же ровным, чётким, без единой дрожащей линии, словно юноша писал его не торопясь, взвешивая каждое слово, но в то же время не скрывая эмоций. Чимин провёл взглядом по первым строкам и не удержался от тихого смешка. Всё также — лёгкость, дерзость, немного насмешки, но теперь в словах скользило что-то новое, что-то более открытое, чем раньше. Он почти слышал этот голос в своей голове, почти видел, как юноша склоняется над листом, поджимая губы, пока выводит очередную строчку.       «Ваше терпение действительно стоит испытаний».       Офицер выдохнул короткий смешок, покачал головой, чувствуя, как в уголках губ дрожит улыбка. Этот мальчишка… Он не изменился, но в его словах было что-то иное. Может, уверенность? Или желание проверить границы дозволенного? Чимин не знал, но ему почему-то нравилось разгадывать эти нюансы.       Но затем…       Его пальцы на секунду замерли, едва заметно сильнее сжав письмо. Он дочитал дальше. И в конце нашёл фотографию. Несколько секунд он просто держал её в руках, не переворачивая, не глядя на изображение, будто интуитивно знал, что увидит, и готовился к этому. Это был своеобразный вызов, и, похоже, юный принц решил принять игру.       Чимин не был уверен, что именно он чувствует в этот момент. Ожидание? Интерес? Или что-то более глубокое, что пробиралось сквозь него, оставляя тёплый след? Он медленно перевернул снимок.       И застыл. На фотографии был Чонгук. Не тот мальчишка, каким он помнил его в пансионе. Не тот, кого он видел в первый раз — с округлыми чертами лица, с чуть растерянным взглядом, с той робостью, что выдаёт возраст. Перед ним был юноша. Спокойный. Уверенный. Чуть повзрослевший. Он изменился, но при этом был всё таким же. Чимин заметил, как волосы стали чуть длиннее, как он заправил их за ухо, как взгляд стал немного мягче, но в то же время в нём промелькнуло что-то новое — что-то почти дерзкое, испытующее, словно принц спрашивал не только в письме, но и в самом снимке: «Узнали бы Вы меня на улице, если бы встретили снова?»       Альфа медленно выдохнул, наклонился ближе к лампе, снова взглянул на изображение, задержался на нём дольше, чем следовало бы. Провёл подушечками пальцев по краю фотографии, словно пытаясь прочувствовать разницу между тем, кем юноша был, и тем, кем он становится. Это ощущение было странным, почти нереальным, но в нём не было ничего отстранённого. Наоборот, оно было чертовски личным. Чимин убрал письмо в стопку других, но фотографию не спрятал. Пак оставил её перед собой, прислонив к карте, разложенной на столе. Он не должен был задумываться о таких вещах. Не должен был задерживать взгляд на снимке. Не должен был разбирать по деталям, как изменилась линия губ, как иначе легли скулы, как свет играл на его коже. Не должен был задаваться вопросом, а каково это — снова встретить этого мальчишку? Узнать его по-другому? Увидеть, что ещё изменилось? Но, кажется, он уже думал об этом слишком много.       Чимин провёл кончиками пальцев по краю фотографии, медленно, задумчиво, едва касаясь. Альфа неосознанно поднёс её ближе к лампе, разглядывая игру теней на лице юноши, замечая, как свет выделял его скулы, как волосы падали на лоб, придавая образу некую небрежность. Глаза принца смотрели прямо в объектив, но было ли это случайностью? Или знал, кому отправит этот снимок, знал, что Чимин рассмотрит каждую деталь, знал, что этот взгляд, возможно, скажет больше, чем все написанные слова?       Какого чёрта…       Чимин тяжело выдохнул, отклонился назад, откинув голову на спинку кресла. Вдохнул глубже, чтобы избавиться от ощущения, которое странно осело в груди. Это не было тревогой, не было волнением. Это было чем-то другим. Лёгкое, почти невесомое чувство. Тёплое, как летний вечер. Непрошенное, как запах липы, что витал в его памяти все эти месяцы. Он знал, что не должен придавать этому значения. Что это просто фотография. Просто письмо. Просто переписка с мальчишкой, который слишком рано увидел в нём нечто большее, чем он сам в себе видел.       Но всё же… Чимин поднёс палец к уголку губ, осознавая, что улыбается. Совсем чуть-чуть.       — Командор Пак.       Голос за дверью был ровным, но за ним скрывалось ожидание. Чимин моргнул, медленно отрывая взгляд от фотографии.       — Мы прибыли в Биумор.       Командор задержался на мгновение, взгляд снова упал на снимок, на мягкую тень волос, на лёгкий изгиб губ, на тот самый взгляд, который казался почти вызывающим. Как же, морской чёрт дери, вовремя…