Тени между нами

      День был обычным. Таким же, как сотни предыдущих, но в то же время совсем другим. Чонгук вновь тонул в этом дне, но теперь с улыбкой, которой не могло быть раньше. Омега сидел на уроках, внимательно слушая профессоров, делая пометки в тетрадях, разбирая сложные темы, но стоило хоть на мгновение отвлечься, как его мысли снова уносило вдаль. Ведь там всплывало море, волны. Они поднимались и опускались, плыли одна за другой, бесконечно сменяя друг друга, но на фоне этих волн всегда было одно и то же лицо. Смоляные волосы, в которых, наверное, уже навсегда поселился запах йода и морской соли, глаза цвета затенённой воды, улыбка, всегда чуть насмешливая, но в ней было что-то ещё. Чонгук мог бы сказать, что это было тепло, но оно пряталось, скрывалось за маской лёгкого высокомерия. А ещё был запах. Зелёные яблоки. Неизменные. Омега скучал. Этого уже невозможно было отрицать, это констатировала даже Мина, которая, кажется, окончательно разобралась в том, что творилось в голове её друга.       — Ты влюблён, — просто сказала она за обедом, внимательно наблюдая за тем, как Чонгук в третий раз бездумно размешивает ложкой суп, не замечая, что его давно никто не ест.       Юноша вздрогнул и поднял на неё глаза, будто только сейчас понял, что она здесь.       — Чего?       — Влюблён, — повторила девушка, пожимая плечами. — Это очевидно.       Чонгук поджал губы, но даже не смог соврать. Потому что она была права. Ведь, юноша думал о нём. Слишком часто, и, казалось, слишком много.       — Чисто гипотетически, — начала Мина, глядя в сторону, будто бы рассуждая, — а куда вообще может привести такая влюблённость?       Чонгук посмотрел на неё внимательнее, чувствуя, как внутри что-то сжалось.       — В смысле?       — Ну… Даже если эти чувства взаимны… — Она сделала паузу, подбирая слова. — …Ты же понимаешь, что ты наследный принц, верно? — Чонгук ничего не ответил. — Как минимум у Короля должны быть другие кандидатуры на твою руку. Всё-таки мы живём не в таком уж свободном мире, где ты можешь просто в тайне любить одного человека, а потом выйти за другого.       Её голос был мягким, не обвиняющим и не насмешливым. Просто констатация факта. Принц стиснул зубы, да, он думал об этом. Но всё это… слишком рано. Правда, всё равно мысли касались этой темы. Потому что даже если забыть, что Чимин старше… Даже если забыть, что он офицер, моряк, человек, который не живёт на суше… Даже если представить, что альфа действительно испытывает к нему что-то… Всё равно была Корона. Монархия всегда стояла между ними. Даже если бы принц не хотел этого признавать. Его пальцы сжались на краю стола.       — Гук, — мягко позвала Мина, но тот только покачал головой.       — Это неважно.       Она нахмурилась, но не стала спорить. Однако Чонгук знал. Знал, что это важно. Но пока не хотел думать об этом. Пока омега просто хотел скучать. Хотел, чтобы это чувство принадлежало только ему, только этим дням, этим тихим вечерам, когда вновь открывал письма, вчитывался в строчки, искал намёки, зацикливался на словах, не всегда понимая, что в них спрятано. Ему нравилось это ожидание, нравилось думать, что где-то далеко, в другой части мира, где бесконечные воды соединяются с небом, один человек открывает его собственное письмо, также перечитывает, пытается понять что-то, вглядывается в текст и, возможно, на мгновение улыбается.       Но надолго ли хватит этого? Сможет ли омега жить в мире, где Корона всё решает за него, где на его плечи в один момент ляжет бремя власти, где его жизнь уже давно расписана без его участия? И где Чимина точно нет. Чонгук тяжело вздохнул.       — Это неважно, — повторил юноша, но на этот раз и сам услышал, как слабо это прозвучало.       Или же это просто будет сном? Ведь что может измениться? Наследный принц давно не получал ответа на своё письмо. Прошло уже слишком много времени, а корабли, кажется, не торопились доставлять весть. Может, не следовало отправлять фотографию? Может, омега ошибся? Может, просто не понял ту часть игры, в которую решил сыграть офицер? Или… Чимин просто достаточно наигрался?       Чонгук смотрел в окно, в серое осеннее небо, в морось, что покрывала стекло тонкими каплями, чувствовал, как мысли плавно, но настойчиво возвращаются туда, откуда их не выкинуть. Он был юнцом, мальчишкой, которому совсем скоро исполнится восемнадцать, но который всё ещё чувствовал себя ребёнком. Глупым, наивным, впервые ощутившим, как по-настоящему стучит сердце. Это было так странно, непривычно и по-детски чисто, но в то же время — неправильно.       Мина была права в некоторых моментах. Что, если это лишь сказка? Что, если это просто иллюзия, в которую тот сам захотел поверить? А отец всё равно выдаст его в супруги какому-то важному министру, герцогу или лорду Королевства. Ведь Чонгук наследный принц, а его судьба уже давно написана за него. Он знает историю — она писалась веками, не менялась, она была фундаментом, на котором держалось его государство. Омег выдавали за альф. Но не за тех, кого они любили. За тех, кого выберет Корона. За тех, кого требовала политика. Так было всегда. Это был закон.       Омега знал, что Королевство Эдринес было древним, законы уходили корнями в те времена, когда династии закрепляли власть через браки, кровь, фамилии, что значили больше, чем чувства. Он знал, что когда-нибудь этот момент настанет и для него. Ведь даже его родители не любили друг друга. Это был союз — политический шаг, что принёс мир, укрепил власть, связал две страны, предотвратил войну. Его мать была омегой благородных кровей, его отец — сильным альфой, правителем. Это был идеальный брак: выгодный, правильный, безупречный с точки зрения политики. Да, родители Чонгука не любили друг друга, но они были близки, жили вместе, уважали друг друга, поддерживали, стали хорошими друзьями, возможно, даже семьёй, но не парой, которая когда-либо мечтала быть вместе… возможно, даже вместе с другими людьми.       Чонгук знал это, знал с самого детства. Часто видел, как отец смотрел на мать не с любовью, но с особым теплом. Как мать никогда не испытывала тоски, когда супруг уезжал, как они проводили вечера вместе, но никогда — ночи. Принц видел их мирный, но холодный брак и понимал: в этом заключается суть Короны. Это не было счастьем — это был долг. И он, Чонгук, тоже был частью этого долга. Хотел ли он такой участи? Нет. Отнюдь. Но сможет ли он избежать её?       Наследный принц закрыл глаза и сжал пальцы в кулак. Он мог обманывать себя сколько угодно. Мог смотреть на письма, перечитывать их до дыр, вглядываться в снимок, где Чимин улыбается на фоне моря, но факт оставался фактом. В этой истории не могло быть счастливого конца, как в любимых книжных романах. Корона не позволит. Корона никогда не прощает слабости. Чонгук мог бы забыть, мог бы выбросить всё из головы, заставить себя перестать думать, чувствовать, а главное — ждать. Но всё равно ждал, всё равно скучал, всё равно смотрел в окно, высматривая корабли, которые не шли в этот порт. И самое ужасное… омега всё равно надеялся.       На что надеялся-то? Чонгук сам не мог ответить. Даже сейчас, сидя у окна, смотрел на увядающий день, на то, как последние тёплые лучи солнца плавно растворялись в сгущающихся сумерках, как лето уходило, уступая место осени. Осень всегда была его любимым временем года — была особенной, прохладной, полной новых книг, знаний, тишины и лёгкой меланхолии. Ведь осенью он родился, а ещё должен был стать совершеннолетним. Совсем скоро ему исполнится восемнадцать, и вскоре после этого омега покинет стены пансиона, оставив позади привычную жизнь, растворившись в неизбежном взрослении. Но даже сейчас, в последние летние дни, когда казалось, что само небо плакало вместе с ним, Чонгук не знал, что делать. Лишь смотрел на фотографию, вновь и вновь перечитывал письма, пальцами проводил по знакомым чернилам, но так и не получал долгожданного ответа.       Сколько прошло времени? Недели? Месяцы? Омега уже не помнил, просто потерялся во времени. Потерялся в этих письмах. Потерялся в ожидании, в мыслях, в надежде. Он просто хотел знать, что не ошибся. Что всё это не было выдумкой. Что он не придумал этого человека в своей голове. Поэтому Чонгук одной поздней ночью и вышел на улицу, ступая по знакомой дорожке, наблюдая за тем, как лето покидает мир, оставляя позади жухлую траву, первые жёлтые листья, влажный после дождя воздух, прохладный ветер, что ласково касался его кожи.       Было прохладно, но не настолько, чтобы вернуться в долгожданное тепло. Принц дошёл до лавочки, и просто сел, не думая, опустился на деревянное сиденье, чуть сгорбившись, чуть сжавшись, так, будто пытался спрятаться от ветра. Фонарь мерцал жёлтым светом, ровным, тёплым, но сейчас казалось, что тот горит тусклее.       Здесь Чонгук попросил украсть свой первый поцелуй. И даже не подумал тогда о том, что сможет привязаться после него. Как глупо. Как смешно. Чонгук вскинул голову, глядя в тусклый свет, и почувствовал, как по щекам скатились первые слёзы. Омега даже не сразу понял, что плачет. Просто ощутил, как влага касается кожи, как прохладный ветер сушит капли, оставляя после себя лишь солёный привкус на губах. Он вздохнул глубже, закусил губу, провёл рукавом по лицу, но это не помогло. Глаза продолжали плакать сами по себе. От чего? Омега не знал, или всё же не понимал. Или… понимал, но не хотел этого признавать.       — Ваше Высочество?       Голос был тихим, но в этот момент раздался громче всех его мыслей. Чонгук вздрогнул, словно его окатили холодной водой, слёзы застыли на щеках, дыхание сбилось, сердце пропустило удар, а затем понеслось в сотню раз быстрее, гулко отдаваясь в висках. Омега резко повернул голову, всматриваясь в темноту, не сразу понимая, откуда пришёл чужой голос.       И застыл, ведь не мог поверить. Перед ним стоял офицер Пак. Как? Почему? Глаза лихорадочно пробежались по фигуре мужчины, цепляясь за каждую деталь, пытаясь осознать, что омега не просто его придумал. Чимин стоял перед ним, дыша тяжело, будто долго бежал, растрёпанные волосы неровными прядями падали на лоб, одежда выглядела так, словно тот даже не подумал переодеться после долгого плавания: белая рубашка слегка помята, рукава закатаны до локтей, тёмные штаны, заправленные в сапоги, длинный парадный пиджак, что казался неуместным, как будто кто-то поспешно накинул его перед тем, как сбежать с корабля. Альфа выглядел так, словно только что сошёл с палубы и сразу направился сюда, не заботясь о внешнем виде, не думая ни о чём, кроме одной цели.       Чонгук чувствовал, как сбивается дыхание. Офицер смотрел на него в ответ. На его заплаканное лицо и покрасневшие глаза. Альфа слышал, точно ведь услышал, как кто-то плачет в этом саду. И после прибежал. Стоял, всё ещё чуть согнувшись вперёд, восстанавливая дыхание после долгого бега, но даже это казалось неважным. Потому что Чонгук смотрел на него так, будто перед ним привидение, будто он не верил своим же глазам.       — Офицер Пак? — Голос был сорванным, едва слышным.       Чимин сглотнул, собираясь ответить, но в ту же секунду юноша просто не думая сорвался с места. Омега подался вперёд, не думая, не осознавая, просто двинулся на инстинктах и врезался в него с такой силой, что чуть не сбил альфу с ног, руки сжались на спине, пальцы стиснули ткань странного пиджака, прижимаясь к нему так, будто пытался спрятаться. Вдохнул глубоко, утонул в пьянящем аромате, который так долго омега не чувствовал. Долгожданные зелёные яблоки… и соль, морская соль.       Чонгук уткнулся лицом в его плечо и… заплакал. Глухо, так тихо, и в тоже время слишком надломлено. Сильнее, чем прежде. Словно он ждал, но и не верил. Не верил в то, что это правда. Офицер Пак замер. Его руки сначала повисли в воздухе, но через мгновение альфа медленно опустил их на спину юноши, чуть сжав пальцы, неуверенно, но крепко. Мужчина не сказал ни слова, просто стоял, позволяя ему держаться за него, позволяя ему чувствовать, позволяя себе на мгновение забыть, что они должны были быть далеки друг от друга. Чимин стоял неподвижно, давая юноше сжимать его сильнее, прятаться в плечо, цепляться, словно за единственный якорь, который мог удержать его в этом моменте. Он чувствовал, как горячее дыхание Чонгука тяжело вырывалось из его груди, как тело вздрагивало от тихих, сдавленных рыданий, и не понимал, что делать.       Отголоски солёного ветра всё ещё ощущались на его коже, дыхание сбивалось после долгого пути, а в груди расползалось странное, непрошеное тепло. Альфа вернулся не за этим. Он не думал, что найдёт омегу здесь, в эту ночь, в этом саду, у того самого фонаря, под которым когда-то случился их первый поцелуй. Чимин думал, что Чонгук спит в своей комнате, что его нет в этом тёмном уголке пансиона, что он по-прежнему тихий, гордый, закрытый, не показывающий своих эмоций.       Но Чимин ошибся. Сейчас перед ним был не наследный принц, не будущий Король, не тот гордый юноша, что скрывал чувства за безупречно ровной осанкой. Сейчас перед ним был просто Чонгук. Обычный, живой, тёплый. И омега скучал. Слишком сильно. Чимин стиснул зубы, ощущая, как собственные руки медленно, почти неосознанно сжимаются крепче, как пальцы пробираются к тонкому затылку, касаясь кожи, чувствуя, как мягкие пряди волос щекочут ладонь. Он должен был сказать что-то.       — Вы… — голос сорвался, неожиданно даже для него самого. Пак хрипло прочистил горло, но не отстранился. — Принц.       Юноша не двигался.       — Чонгук, — альфа повторил мягче, смакуя чужое имя, но всё так же настойчиво.       И только тогда тот чуть приподнял голову, отстраняясь совсем немного, ровно настолько, чтобы Чимин смог заглянуть в его глаза. Они были тёмными, влажными, блестящими от слёз, но при этом… осмысленными. Глубокими. Полными эмоций, которые тот не мог скрыть.       — Вы… — его голос дрожал, будто боялся, что если скажет что-то лишнее, этот момент рассыплется, исчезнет, растворится в ночном воздухе. — Вы правда здесь?       Чимин смотрел в эти глаза. Смотрел и понимал, что он действительно здесь. И что не собирается уходить. Альфа вдохнул глубже, медленно подаваясь вперёд, так, что их лбы почти соприкоснулись, чувствуя, как по коже пробегает едва уловимый холод.       — Вы сомневаетесь?       Чонгук смотрел на него, всё ещё не мигая. И затем вдруг медленно, почти незаметно покачал головой.       — Нет.       И в этот момент офицер понял сам для себя — он был здесь, и это все точно не его сон. Чонгук чувствовал, как его дыхание постепенно выравнивается, но сердце всё ещё стучало неровно, будто не успело догнать его сознание. Он не отпускал Чимина сразу, боясь, что если отстранится слишком быстро, то офицер просто исчезнет, будто мираж, созданный его тоской. Чимин первым разорвал расстояние, слегка отстраняясь, чтобы взглянуть на лицо юноши. Тот поспешно провёл ладонью по щекам, стирая следы слёз, но не мог скрыть красноту глаз и дрожь в плечах. Альфа внимательно посмотрел на него, на мгновение задумавшись, а затем, не говоря ни слова, снял с себя пиджак и накинул его на чужие плечи.       — Вы дрожите, — спокойно пояснил тот, когда Чонгук хотел было возразить, но замолчал, почувствовав, как тепло ткани окутало его, даря ощущение защищённости.       Офицер сел рядом, когда тот опустился на скамью, не слишком близко, но ближе, чем за эти месяцы позволял себе даже в письмах. Альфа скрестил руки на груди, бросил короткий взгляд на юношу, после чего, чуть склонив голову, негромко спросил:       — Что случилось?       Чонгук молчал, не зная, что ответить, ведь и сам не был уверен в том, что привело его сюда, почему сидел на этой лавочке, глядя на тусклый свет фонаря, позволяя слезам катиться по щекам. Принц мог бы соврать, сказать, что просто устал, что тяжёлый день выбил из него силы, но не стал.       — Почему наследный принц плачет сидя в саду в столь поздний час? — Чуть мягче, но с той же глубокой интонацией уточнил Чимин.       Чонгук невольно сжал пальцы на ткани пиджака.       — Я… — Он не знал, как сказать это вслух. Но уже поздно было притворяться. — Я думал, что Вы больше не ответите, — честно признался омега, не глядя на офицера, а устремляя взгляд в сторону ночного неба. Чимин чуть прищурился, но не перебил. — Долго не было вестей. Я… — Чонгук выдохнул, подбирая слова. — Я просто не знал, стоит ли ждать.       Офицер медленно кивнул, на секунду опустив глаза, будто что-то обдумывал.       — Я бы ответил, даже если бы мне пришлось пересечь океан, чтобы передать письмо лично.       Юноша резко повернул голову, изумлённо глядя на него.       — Вы шутите?       Чимин усмехнулся, но в его взгляде не было привычной насмешки.       — Разве я похож на человека, который говорит вещи, не имея на них оснований?       Чонгук сглотнул, отворачиваясь, чувствуя, как его сердце вновь пропустило удар. Он не знал, как реагировать. Не знал, хотел ли слышать такие слова или же, наоборот, боялся, что они проникнут глубже, чем должны.       — Я скучал, — признался принц, едва слышно.       — Я тоже, — наконец произнёс офицер, а затем, посмотрел на него чуть внимательнее, на секунду задержавшись взглядом, будто оценивая каждую деталь, замечая то, что раньше не бросалось в глаза. Он привык к тому образу, что остался в его памяти — юный принц, омега, который был полон жизни, смелости, пусть и слегка наивной, но всё же отчётливо просматривающейся во взгляде.       Но сейчас…       — Вы изменились, — негромко сказал альфа, глядя на чуть удлинившиеся волосы, которые Чонгук машинально заправил за ухо. На более чётко очерченные скулы, на то, как ткань рубашки казалась чуть свободнее на его фигуре.       Юноша прикусил губу, не отводя взгляда.       — В плохую сторону?       Чимин медленно качнул головой.       — В другую.       Чонгук чуть улыбнулся, но улыбка вышла слабой.       — Вы тоже.       — В какую?       Юноша задумался, затем выдохнул, чуть крепче сжимая в пальцах ткань чужого пиджака, что продолжал согревать его.       — Вы словно стали ближе.       Чимин не ответил сразу, лишь смотрел на него, будто действительно осознавая, что это правда. Что между ними больше нет расстояния в письма, в месяцы, в тысячи километров.       — Я думал, что скучать — не про вас, офицер Пак, — добавил Чонгук, чуть насмешливо, но в голосе была лёгкая дрожь, будто сам не до конца верил в свои слова.       Чимин усмехнулся.       — Моряки не могут скучать. Мы в вечном движении, у нас нет времени на это.       Юноша чуть наклонил голову, пристально всматриваясь в него.       — Но Вы ведь скучали, не так ли?       Офицер не отвёл взгляда.       — Может быть.       И Чонгук впервые за этот вечер почувствовал, как внутри разливается тепло. Юноша моргнул, все еще пытаясь успокоить дыхание, влажные ресницы дрожали от плохо сдерживаемых эмоций, когда он, наконец, задал вопрос, который крутился в голове с самого момента, как увидел офицера:       — Что… что Вы здесь делаете?       Чимин выдохнул, откидываясь на спинку лавочки, словно только сейчас позволил себе немного расслабиться.       — Мы остановились в городе для пополнения провизии. Поутру отбываем.       Принц нахмурился, не понимая.       — Но…       — Я подумал, что раз уж мы здесь, то почему бы мне не заглянуть в окно того, кто так усердно пишет мне письма? — Офицер склонил голову набок, улыбаясь легко, с привычной насмешкой в голосе. — И передать одну вещь лично, вместо письма с ответом.       Юноша нахмурился сильнее, все еще сжимая в пальцах рукава пиджака, ощущая его вес на плечах, но даже не подозревая, что в нем что-то есть. Чонгук всё ещё утирал влажные глаза, смаргивая остатки слёз, когда слабо нахмурился, пытаясь осмыслить сказанное.       — Я не понимаю… — голос был ещё дрожащим, тихим, словно он говорил не для офицера, а для самого себя.       Чимин чуть качнул головой, сдерживая лёгкую усмешку, а затем, чуть склонившись вперёд, негромко произнёс:       — Загляните во внутренний карман пиджака.       Чонгук медленно опустил взгляд, всё ещё не понимая, но машинально поднял руку, нащупывая внутренний карман. Его пальцы наткнулись на что-то мягкое, лёгкое, и когда он вынул это наружу, в слабом свете фонаря показалась… Белая лента. Чистая, гладкая, из дорогой ткани, длинная, но при этом аккуратно сложенная, как будто Чимин хранил её у себя какое-то время. Чонгук замер, его дыхание стало чуть тише.       — Что это?.. — шёпотом спросил омега, проводя пальцами по ленте, чувствуя её прохладу.       Чимин чуть выпрямился, на этот раз его взгляд стал спокойным, без насмешки, без привычного оттенка лёгкой дерзости.       — Это… считайте просто лента, — ответил альфа, голос был ровным, почти будничным. — У моряков есть традиция. Иногда, когда хочется оставить что-то за собой, они привязывают ленту к руке или запястью… чтобы помнить.       Юноша поднял взгляд, вглядываясь в черты офицера, пытаясь понять, пытаясь выловить в словах что-то большее.       — Помнить что? — Спросил он осторожно.       Чимин задержался на секунду, затем медленно кивнул на ленту:       — Это уже зависит от Вас, Ваше Высочество.       Чонгук снова опустил взгляд на ткань, пальцы чуть сильнее сжали её, и в этот момент вдруг понял, что даже ветер, раньше казавшийся холодным, теперь ощущался иначе.       — Так Вы хотели подарить мне кусочек белой ленты? — Чонгук наконец нарушил недолгую повисшую тишину, скромно улыбнувшись, но в этой улыбке сквозила лёгкая неуверенность. Он чуть приподнял ленту, позволяя её краям мягко свисать между пальцами, словно ещё не до конца понимал, что с ней делать.       Чимин слегка усмехнулся, но на этот раз без дерзкой насмешки, которая обычно мелькала на его лице. Он медленно наклонился ближе, опираясь на спинку лавочки, и, будто бы невзначай, заглянул в глаза юноши.       — Вам не нравится подарок, Ваше Высочество?       Голос звучал мягко, но в нём было что-то… слишком спокойное. Чонгук даже не успел ответить. Потому что в следующий момент офицер протянул руку и неожиданно, но невероятно бережно, убрал за ухо длинную прядь волос, что выбилась вперёд, мягко коснувшись пальцами его щеки. Юноша не дышал. Не мог. Потому что дыхание Чимина замерло тоже. На короткое, едва ощутимое мгновение, но тоже замерло.       — Вы знатно похудели, — вдруг негромко проговорил офицер, пальцы задержались у его виска, но тут же плавно отступили. — Я являюсь тому причиной?       Чонгук приоткрыл губы, но не успел ничего сказать, потому что в глазах офицера промелькнула искорка, а затем тот медленно, очень медленно отстранился, будто давая принцу возможность ответить, но в то же время оставляя его в этом моменте. Омега прокрутил белую ленту между пальцами, чувствуя её гладкость, мягкость, лёгкую шелковистость, но взгляд всё ещё был прикован к офицеру, к его глазам, в которых пряталась эта неизменная полуулыбка, лукавая, но не насмешливая.       — Я… даже не знаю, что мог бы подарить вам в ответ, — принц чуть склонил голову, всё ещё удерживая ленту, не зная, куда её девать, но ощущая, что просто так вернуть её назад — значит нарушить какой-то негласный закон их странной игры.       Чимин не сразу ответил, лишь посмотрел на него внимательно, чуть склонив голову набок, затем улыбнулся шире, но уголки губ тут же дрогнули, будто он сам не хотел, чтобы его эмоции были столь очевидны.       — Вы, кажется, уже кое-что мне подарили.       Чонгук замер, непонимающе нахмурился.       — Что?       Офицер опустил взгляд на его запястье, затем снова поднял на лицо, чуть приблизившись, но не слишком, ровно настолько, чтобы его дыхание ощущалось ближе, чем следовало бы.       — А разве я ошибаюсь? — Он медленно поднял руку и, не касаясь, провёл пальцами в воздухе вдоль его шеи, где ещё несколько минут назад дрожали тонкие жилки, выдавая, насколько Чонгук был взволнован. Юноша чуть сильнее сжал ленту. — Воспоминание, Ваше Высочество.       Чонгук сглотнул, чувствуя, как что-то странное оседает в груди.       — Воспоминание?       — Да, — Чимин не отвёл взгляда, легко, но уверенно. — Например, о том, как юный принц выбежал в сад в поздний час, чтобы поплакать в одиночестве… а вместо этого оказался в чужих объятиях.       Чонгук резко поднял на него глаза, ощущая, как по телу пробежала странная дрожь.       — Вы…       — Я?       — Вы ужасный человек, офицер Пак, — буркнул омега, отворачиваясь, но упрямо не отдал ленту, наоборот, сжал её крепче, не решаясь никуда убрать.       Чимин хмыкнул, его плечо чуть качнулось в расслабленном жесте.       — Возможно. — Он снова взглянул на принца. — Но я рад, что Вы не опровергли мои слова.       И Чонгук почувствовал, как уши начинают гореть. Тишина между ними повисла неожиданно. Не неловкая, но весомая, наполненная теми словами, что не были сказаны, и теми эмоциями, что застряли где-то между дыханием и взглядом. Чонгук опустил глаза на ленту в своих руках, прокручивая её между пальцами, словно та могла дать ему ответы, которых он не знал. Чимин не двигался, просто сидел рядом, спокойно, почти расслабленно, но его присутствие ощущалось слишком явственно. Оно окутывало так же, как чужой пиджак, что согревал плечи омеги. Казалось, они могли так сидеть долго, просто молча, просто вдыхая воздух прохладной ночи, просто слушая, как где-то вдалеке раздаётся стрекот сверчков. Но тишину прервал офицер.       — Расскажите мне что-нибудь, — его голос был низким, спокойным, вкрадчивым.       Чонгук приподнял голову, вопросительно глядя на него, но офицер не смотрел в ответ. Он откинулся на спинку лавочки, чуть прикрыв глаза, будто позволял себе просто быть здесь, просто чувствовать этот момент.       — Что угодно? — Переспросил принц, чуть сжав ленту, словно проверяя её на ощупь, словно пытаясь сосредоточиться на чем-то физическом.       — Что угодно, — Чимин улыбнулся уголками губ, но глаза всё ещё оставались закрытыми.       Чонгук задумался. Что он мог рассказать? О пансионе? О скучных уроках, которые тянутся бесконечно? О том, как он мечтает сбежать в город, чтобы просто гулять по улицам и чувствовать жизнь вне этих стен? Или о том, как каждый день смотрит на море, надеясь увидеть что-то, чего не увидит? Он глубоко вдохнул и, сам не понимая, почему именно эти слова, прошептал:       — Осенью я стану совершеннолетним.       Чимин медленно открыл глаза, лениво, неторопливо.       — Уже?       — Уже, — принц кивнул, его пальцы всё ещё теребили ленту, но теперь движения стали медленнее. — Это странное чувство.       — Почему?       Чонгук прикусил губу, а затем чуть ухмыльнулся, не глядя на него.       — Потому что я не чувствую себя взрослым.       Чимин усмехнулся.       — Взрослые никогда не чувствуют себя взрослыми, — альфа чуть наклонил голову в его сторону, наблюдая. — Просто со временем привыкают притворяться.       Принц тихо выдохнул, чувствуя, как губы дрогнули в лёгкой улыбке.       — Вам ли не знать.       Чимин не ответил сразу, лишь чуть сильнее прищурился, снова взглянув на белую ленту, всё ещё зажатую в его пальцах.       — Возможно. Но что плохого в том, что вам исполнится восемнадцать лет, принц?       Чонгук чуть вздрогнул от его слов, не сразу находя ответ. Он смотрел перед собой на темноту, что растворялась между деревьями, на отблеск света от фонаря, и снова закрутил белую ленту в пальцах, будто та могла помочь ему разобраться в своих мыслях.       — В этом возрасте… — тот сделал паузу, медленно выдыхая. — Это уже своего рода намёк. — Чимин молчал, позволяя ему говорить дальше. — Намёк на брак, — продолжил Чонгук, сжимая губы. — На будущее. На то, что когда-нибудь… скоро… я буду обязан обручиться.       Чимин не ответил сразу. Только слегка приподнял бровь, наблюдая за ним пристально.       — И? Разве это такая большая проблема?       — Проблема в том, что… — Чонгук запнулся, но затем всё-таки сказал, — …кажется, я уже влюблён.       Омега произнёс это негромко, но в тишине сада слова прозвучали слишком отчётливо. Офицер медленно перевёл на него взгляд, и на его лице промелькнуло что-то, что Чонгук не успел разобрать. Но следующий момент лишил его любых попыток осмыслить происходящее.       — Влюблены? — Чимин чуть подался вперёд, его губы тронула лёгкая улыбка. — Так можно Вас поздравить?       Чонгук моргнул, не сразу понимая, к чему он клонит.       — С чем?       — С лёгким чувством нервно колотящегося сердца.       Чонгук тут же нахмурился, осознав насмешку в его тоне.       — Вы издеваетесь.       — А разве нет причины? — Чимин прищурился, легко усмехнувшись. Принц сжал ленту в кулаке, отворачиваясь, но не успел сказать что-то в ответ, как офицер добавил уже тише. — И всё же… не могу не задаться вопросом. — Чонгук не стал смотреть на него, но слушал. — Вы сказали «кажется», — принц снова прикусил губу, — это значит, что Вы не уверены?       — Это значит, что… — Чонгук замешкался, — я не знаю, как это должно чувствоваться.       Принц не осознавал, что его дыхание стало чуть быстрее, что пальцы всё ещё сжимали тонкую ленту, как будто та могла сдержать его дрожь.       А Чимин просто смотрел. И осознавал.       Принц влюблён.       И не в кого-то. В него.       Альфа не двигался, просто смотрел на него изучающе, внимательно, почти бесцеремонно. В его глазах не было прежней насмешки, не было лёгкой игривости, но что-то проскользнуло в них — что-то опасное, что-то, что принц, возможно, ещё не мог осознать до конца.       Признание.       Юноша неосознанно накрутил ленту на палец, сам не замечая, что делает это, не знал, что ожидал услышать в ответ. Может, что-то нейтральное. Может, что-то, что заглушило бы его собственные слова, перевело бы разговор в другое русло. Но Чимин молчал. И в этом молчании было куда больше смысла, чем в любой фразе, что он мог бы сказать. Прошло несколько секунд. И затем… Чимин чуть наклонился ближе. Не настолько, чтобы пересечь границу, но ровно настолько, чтобы Чонгук ощутил его дыхание, чтобы расстояние между ними сократилось до той самой тонкой черты, которая делала любой жест многозначительным.       — Ваше Высочество, — голос был низким, хрипловатым, спокойным, но в нём была едва уловимая нотка… чего? Вожделения? Заинтересованности? Развлечения? Или, может быть, ответа? Чонгук сглотнул. — Я ведь не ошибся? — Медленно спросил офицер, приподняв бровь, его пальцы легко, едва-едва коснулись ленты, что всё ещё была зажата в ладони принца.       Юноша даже не понял, как задержал дыхание. Чимин медленно намотал кончик ленты на свой палец так же, как несколько минут назад это делал сам принц, но его прикосновение было другим. Осмысленным. Тонким. Почти интимным.       — Я… — Чонгук хотел сказать что-то, но язык вдруг стал непослушным, и слова застряли где-то в горле.       Чимин улыбнулся. Но эта улыбка была другой, больше не была насмешливой. Она не была безразличной. Она была той, что обещает. Обещает нечто большее, чем просто молчаливое понимание.       — Вы сказали, что не знаете, как это должно чувствоваться.       Альфа медленно опустил взгляд к его губам, но лишь на секунду.       — Значит, Вы не уверены. — Чимин задержался на мгновение, словно что-то обдумывал, прежде чем заговорить. — Тогда, перед тем как Вы определитесь, могу я кое-что попросить? — Чонгук моргнул, его пальцы сильнее сжали ленту на другом конце, а дыхание так и осталось застывшим в горле.       — Попросить?.. — Омега не понял сразу. Чимин чуть улыбнулся, но в его взгляде было что-то другое.       — Могу попросить кое-что украсть у Вас?       Принц не успел даже осознать, что тот имеет в виду. Не успел придумать ответ, не успел задать вопрос. Потому что Чимин уже двинулся вперёд. Рывок — и их губы соприкоснулись. Мягко. Легко. Словно офицер не просил разрешения, а просто взял, казалось, своё. Как будто украл этот момент, как когда-то по чьей-то просьбе украл первый поцелуй, но в этот раз всё было иначе. Этот поцелуй был не таким, как в тот раз — неловким, робким, детским. Этот был осознанным. Этот был взрослым.       Альфа двигался медленно, но уверенно, давая Чонгуку шанс понять, прочувствовать, осознать, что именно сейчас происходит. Юноша не отстранился. Просто замер. Его сердце пропустило удар, а затем забилось так быстро, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Чимин не спешил, целовал его так, будто хотел, чтобы этот момент запомнился. Будто хотел, чтобы тот прочувствовал каждое движение, каждый оттенок эмоций, каждое лёгкое нажатие губ. Его рука медленно поднялась, скользнув к затылку принца, пальцы осторожно зарылись в длинные пряди волос, лёгким движением притягивая его ближе.       Чонгук не сразу понял, как ответить, но он ответил. Неуверенно. Робко. Но, чёрт возьми, искренне. И Чимин ощутил это. Его губы дрогнули в едва заметной улыбке, прежде чем сам же углубил поцелуй. Не слишком, но ровно настолько, чтобы Чонгук почувствовал разницу. Разницу между тем, что было раньше. И тем, что происходит сейчас. Чонгук сначала был напряжён. Неосознанно, но ощутимо. Его губы дрожали, дыхание было сбивчивым, пальцы крепко сжимали белую ленту, словно это могло удержать его в реальности. Но Чимин не торопил его, лишь целовал так, будто у них было всё время мира. Легко, но настойчиво, уверенно, но не властно, давая юноше пространство для осознания, для принятия, для ответа.       И Чонгук расслабился.       Волна ощущений захлестнула его с головой, когда понял вкус, уловил каждую деталь, прочувствовал лёгкую, но такую заметную разницу между поцелуем, который был первым, и этим, который теперь был настоящим. Он открылся, позволил себе не думать, а просто чувствовать. Запах соли и йода ударил в ноздри, и ему показалось, что он снова на берегу где-то далеко, где ветер пахнет морем, где горизонты уходят за пределы понимания, где свобода — это не слово, а чувство. На губах офицера была морская соль, лёгкий солоноватый привкус, что смешивался с чем-то терпким, с чем-то горячим, почти обжигающим, от чего у Чонгука по спине пробежала дрожь. Чимин, чувствуя, как юноша постепенно сдаётся этому ощущению, чуть глубже наклонился, сильнее сжал ладонь на его затылке, но не давил, не требовал, просто поддерживал, создавая иллюзию, будто этот момент — их тихий, неизменный, будто он всегда должен был случиться.       Чонгук сам подался вперёд, впервые осмелившись взять чуть больше, чем ему дали. Чимин почувствовал это, чуть улыбнулся в поцелуй, не сдержав лёгкого довольного судорожного вздоха. А затем, прежде чем этот момент мог перерасти во что-то большее, медленно отстранился, позволяя губам замереть всего в нескольких миллиметрах от чужих, оставляя ощущение недосказанности, чего-то незавершённого. Альфа не спешил открывать глаза, омега тоже, просто дышали. А затем, когда воздух снова наполнился звуками ночи, когда фонарь снова стал отбрасывать мягкие тени, когда сердце всё ещё билось слишком громко, офицер тихо, с едва заметной улыбкой, произнёс:       — Кажется, у меня теперь два украденных поцелуя, Ваше Высочество.       Чонгук распахнул глаза, встретившись с его взглядом, и осознал, что его уши горят, что щеки предательски вспыхнули, а дыхание всё ещё сбивалось. Но больше всего его поразил сам Чимин. Его глаза. Серые, затенённые, наполненные чем-то, что принц не мог сразу понять. Там было тепло, но не только. Был азарт, но не вызов. Было что-то глубокое, ускользающее, то, что не давало возможности оторваться, то, что тянуло его всё ближе. Юноша неосознанно подался вперёд, почти инстинктивно, не желая разрывать этот момент, и осторожно прислонился лбом к чужому подбородку, выдыхая горячо, медленно, с каплей смятения.       — Во что мы играем, офицер Пак? — Голос был едва слышным, больше похожим на дыхание, чем на слова.       Чимин не ответил сразу, поэтому чуть склонил голову, позволяя волосам юноши мягко скользнуть по его щеке, давая себе секунду на осознание. На вкус этого момента. Пальцы, что до этого держались за плечи Чонгука, двинулись медленнее, чуть сильнее сжав ткань собственного пиджака, прежде чем лёгкими, почти ленивыми движениями пройтись вверх, по линии рук, затем по плечам, не спеша, осторожно, будто запоминал чужое тело на ощупь.       — Не знаю, мой юный романтик… — голос прозвучал ниже, тише, в нём скользнула хрипотца, не грубая, а тёплая, как море в солнечный день.       Офицер наклонился чуть ниже, губы почти неощутимо коснулись чужого лба — не как поцелуй, а как ещё один украденный момент, слишком короткий, чтобы придать ему значение, но слишком явный, чтобы проигнорировать.       — Не знаю… — повторил альфа, чуть сильнее проведя руками вниз, по спине, будто бы убаюкивая, будто позволяя принцу расслабиться, почувствовать себя не наследником, а просто юношей, который ещё не обязан делать выбор.       Чонгук прикрыл глаза, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит что-то неясное. Это было странно. Слишком странно. Но ещё сильнее это было правильно.

***

      «Ваше Высочество,       Я надеюсь, что Вы всё же нашли время отдохнуть после столь насыщенного вечера. Или, быть может, ночь оказалась столь же беспокойной, как шторм в открытом море? В таком случае я выражаю свою искреннюю поддержку — морская болезнь может быть неприятной, но она лечится. Вопрос лишь в том, хотите ли Вы её лечить? Я не планировал писать сразу — но, признаться, удержаться от этого оказалось сложнее, чем мне хотелось бы. Это должно Вас позабавить: кто бы мог подумать, что молодой принц окажется столь сильным ветром в жизни человека, который привык к настоящим штормам?       Наше плавание проходит спокойно, и, смею сказать, даже слишком. Команда довольна, курс уверенный, небо ясное. Честно говоря, это пугает меня больше, чем буря. Как Вы думаете, почему? Наверное, потому что штиль всегда предвещает перемены. Я привык к переменам, но не к таким, которые невозможно предсказать.       Мне хотелось бы написать что-то важное, что-то, что Вы смогли бы перечитывать, сидя у окна в своём пансионе, снова и снова, но боюсь, что каждое слово здесь звучит не так, как нужно. И всё же… Как Вы себя чувствуете, Ваше Высочество? Не знаю, зачем спрашиваю. Это ведь неуместно, не так ли? Но что-то подсказывает мне, что ответ для Вас был бы важнее, чем мне кажется.       Перед отъездом я так и не сказал Вам, почему выбрал именно белую ленту. Но, думаю, Вы и сами догадались. Она символизирует что-то чистое. Невинное. Светлое. Как светлячок в ночи.       Но это всего лишь мысли моряка, привыкшего видеть мир сквозь солёную воду. А какие у Вас мысли?       До новой встречи, мой юный романтик.

      Ваш Офицер Пак»

***

      «Офицеру Паку,       Я должен признаться — Ваше письмо застало меня врасплох. Я думал, что после нашей встречи мне придётся ждать долгие недели, прежде чем вновь увидеть чернила, выведенные Вашей рукой. И, признаться, ожидание казалось мне не таким страшным, как осознание того, что, возможно, ответа бы вовсе не было. Но он есть. И теперь я сижу над листом бумаги, держа перо в руках, и не знаю, с чего начать.       Вы спрашиваете, как я себя чувствую. Не думаю, что у меня получится ответить на это коротко. С тех пор как Вы уехали, мне казалось, что я снова остался один, но теперь я знаю, что это не совсем так. Вкус соли всё ещё сохраняется в памяти. Это странное ощущение — будто морской воздух осел внутри меня, будто я чувствую его даже в стенах пансиона, вдалеке от побережья. Как будто частица Вас осталась со мной, даже когда корабль ушёл за горизонт.       Я перечитывал Ваше письмо несколько раз. И каждый раз ловил себя на мысли, что Ваши слова, как и Ваш голос, обладают одной и той же особенностью: они звучат по-разному, в зависимости от того, как на них смотреть. Штиль пугает Вас больше, чем буря? Как странно. Мне всегда казалось, что штиль — это покой. А покоя так не хватает мне в последние дни. Я думал, что, став старше, научусь легче разбираться в собственных чувствах. Но, похоже, возраст здесь ни при чём. Потому что, несмотря на прошедшее время, несмотря на все Ваши насмешки, несмотря на то, что я не должен был привязываться… Я всё равно скучаю.       Вы скажете, что это глупо. И, наверное, будете правы. Но есть вещи, которые невозможно изменить, как невозможно приказать морю не волноваться, а светлячку — не светить. Кстати, о светлячках. Вы ведь знаете, что они светятся не просто так? Их свет — это зов. Зов для того, кто способен его увидеть. Не знаю, к чему я это написал. Просто подумалось.       Берегите себя, офицер.       С нетерпением жду Вашего ответа.

      Чонгук»

***

      «Юному романтику.       Вы когда-нибудь чувствовали, как сердце бьётся не в груди, а где-то в горле, где-то в висках, где-то под кожей? Как будто внутри тебя нет больше ничего, кроме этого глухого, пульсирующего ритма, который сбивается от одного взгляда, от одного прикосновения, от одного воспоминания. Я не знаю, зачем пишу это, но почему-то не могу остановиться.       Море сегодня особенно шумное. Ветра нет, но волны бьются о корпус корабля так, будто что-то хотят мне сказать. Как будто кто-то зовёт, но я не слышу слов. Они накатывают одна за другой, разбиваясь о доски, будто хотят утянуть меня в свои глубины, будто шепчут, что я не там, где должен быть.       Я не люблю штиль, Чонгук. Он слишком обманчив. Он заставляет тебя думать, что всё спокойно, но в любой момент может ударить буря. И ты даже не успеешь к ней подготовиться. Вы написали мне, что штиль — это покой. Я усмехнулся, когда читал это. Покой — это то, чего нет внутри меня уже давно. Я должен был написать Вам формально, сдержанно, с лёгкой улыбкой между строк, но вместо этого… Вместо этого я думаю о Вас.       И мне плевать, как это звучит. Я держу в руках Ваше письмо, и оно греет пальцы, как будто бумага ещё хранит тепло ваших рук. Я перечитываю его снова и снова, вглядываясь в каждую букву, и чувствую, что солёный воздух пахнет не только морем, но и чем-то другим. Чем-то летним. Чем-то липовым. Чем-то, что я не должен был запоминать. Но запомнил.       Я помню, как дрожало Ваше дыхание, как горячая кожа касалась моего плеча, как ваши пальцы судорожно вцепились в ткань моего пиджака. Помню, как дрожали губы, как вы пытались что-то сказать, но слова не находились, и вместо них говорило сердце. Я не знаю, что со мной происходит. Не знаю, почему эти строки выходят из-под пера так, будто я пьян. Возможно, так и есть. Возможно, меня опьянил не ром, а что-то другое. Я закрыл глаза, когда писал это. И увидел вас.       Так странно, так неожиданно чётко, будто вы стояли передо мной. Я запомнил ваш взгляд. Запомнил, как в нём отражался свет фонаря. Запомнил, как в нём было слишком много вопросов, на которые у меня не было ответов. Вы говорите, что светлячки светят, чтобы их заметили. Знаете, иногда они светят, даже когда их никто не видит. Просто потому что иначе не могут. Я не знаю, к чему это написал. Просто подумалось.       Я отправляю Вам веточку пальмы. Она уже, наверное, засохла, пока письмо добралось до Вас. Но мне хочется, чтобы у Вас было что-то, что было со мной.       Хотя бы однажды. Берегите себя, юный романтик.

      Офицер Пак Чимин»

***

      «Офицеру Пак Чимину.       Я получил Ваше письмо, и с ним… что-то ещё. Что-то, что заставило мои пальцы сжимать края бумаги чуть крепче. Что-то, что мешало дышать ровно, когда я перечитывал его раз за разом. Я не сразу понял, что именно. Я… не привык к таким словам, офицер. Я читал их, и передо мной не было Вас, какого я привык видеть — уверенного, насмешливого, с неизменной полуулыбкой и лёгким взглядом, от которого невозможно было понять, что творится у Вас внутри. Нет.       Передо мной был кто-то другой. Кто-то, кто пишет мне о море, но не о его безграничности, а о том, как оно его держит. Кто-то, кто называет меня юным романтиком, но в этом прозвище уже нет ни лёгкой иронии, ни укрытого за словами подтекста. Кто-то, кто говорит, что не должен был запоминать. Но запомнил. Я перечитывал письмо снова и снова, и у меня кружилась голова. Я не знал, что мне с этим делать. Как это понимать. Как на это отвечать. Но если Вы позволили себе быть честным, то, наверное, я тоже имею на это право.       Я не знаю, кто пишет мне — офицер Пак или человек, что тонет в своих собственных мыслях. Не знаю, что заставило Вас взять перо — желание или ром. Но если это было желание… то я позволю себе поверить, что оно действительно существовало. И знаете, мне было бы проще, если бы Вы продолжали дразнить меня, офицер. Было бы проще, если бы Вы снова написали что-нибудь лёгкое, завуалированное, с улыбкой между строк. Но нет.       Вы прислали мне веточку пальмы. И теперь она лежит у меня на столе, рядом с письмом, и я почему-то боюсь её тронуть. Вы сказали, что хотели, чтобы у меня было что-то, что было с Вами. Если это так… Если мне позволено просить что-то в ответ… То, может быть, в следующий раз Вы отправите мне кусочек неба?       Или Вашего смеха? Или соль, что осталась на Ваших губах после моря? Вы же знаете, что штиль — это не всегда покой. Но иногда это возможность услышать что-то важное.       Я буду ждать следующего письма.

      Чонгук»

***

      «Чонгуку.       Я не знаю, сколько времени я смотрел на это письмо, прежде чем решился ответить. Кажется, штиль действительно позволяет услышать то, что важно. Но ты ошибся. Ты просишь у меня кусочек неба, моего смеха, соль, что осталась на губах после моря… Но ты даже не представляешь, что ты уже забрал всё это, юный романтик. Я держу в руках твои письма и чувствую, как воздух становится другим. В комнате пахнет не морем, не древесиной корабля, не солью и ветром.       Пахнет тобой. Как это возможно? Я не знаю. Но с каждым новым листом, развернутым конвертом, с каждой строчкой твой запах становится отчётливее. Я читаю твои слова и думаю, что впервые в жизни тоскую не по морю. А по суше. Впервые не по палубе, а по земле. Впервые не по горизонту, а по человеку.       Впервые чувствую, как каждый день отдаления приносит мне не свободу, а сжимает пространство внутри, делая его тесным, невыносимым. Впервые я хочу, чтобы ветер был сильнее, чтобы паруса натянулись крепче, чтобы корабль шёл быстрее, чтобы время не растягивалось, а сокращалось. Я впервые хочу вернуться. Я не могу объяснить этого иначе. Не могу найти слов, которые сказали бы точнее. Я просто знаю, что каждый раз, открывая твои письма, я чувствую твоё присутствие сильнее, чем ветер в лицо.       И это пугает меня сильнее, чем любой шторм. Потому что если штиль всегда обманчив, то, кажется, я только что попал в самый опасный.       Береги себя.

      Чимин»

***

      Чонгук получил письмо в тот вечер, когда стоял у окна, наблюдая, как последние отблески заходящего солнца медленно исчезают за горизонтом. Осень уже полностью вступила в свои права — воздух стал резче, небо глубже, а дни короче. Ветер гулял по коридорам пансиона, проникая сквозь щели окон, но он дрожал не от холода. Конверт в его руках был тёплым, будто хранил в себе что-то живое, пульсирующее. Омега даже не сразу решился его открыть, просто смотрел на него, ощущая, как внутри всё переворачивается. Но затем пальцы сами разорвали печать. Листы бумаги развернулись под его рукой, и когда глаза пробежались по первым строкам, понял — что-то изменилось.       Этот почерк он уже знал наизусть. Ровные, чёткие буквы, но не идеальные, с лёгкими помарками, чернила, местами растёкшиеся, словно кто-то держал перо чуть дольше, чем следовало. Чонгук читал, перечитывал, водил пальцами по словам, пытаясь осознать их вес, пытаясь пропустить их сквозь себя.       «Смотрю на фото и впервые тоскую по суше».       «Касаюсь каждого письма».       «От него пахнет тобой».       «Чонгук».       «Ты».       Сердце глухо ударило. Слишком сильно, слишком громко, слишком быстро. Его впервые назвали по имени. Не «Ваше Высочество». Не «юный романтик». Просто Чонгук.       Как будто граница между ними была размыта, стёрта, уничтожена. Как будто это был шаг, от которого невозможно было отступить. Омега снова провёл пальцами по бумаге, будто пытаясь ощутить её текстуру, будто мог прикоснуться к тому, что было сказано. Но в голове гулко стучало только одно. Ты. Ты. Ты. Что это значило? Ему не говорили «я люблю тебя», но разве эти слова не кричали об этом громче, чем любые признания? Разве в этих строках не было всего, что принц боялся услышать и одновременно хотел? Омега зажмурил глаза, стиснул пальцы на письме, чувствуя, как пальцы дрожат. Как это возможно? Как возможно, что человек, который принадлежал только морю, впервые тоскует по суше? Как возможно, что тот, кто смеялся над светлячками, теперь пишет ему, что его письма пахнут им? Как возможно, что офицер морского флота, человек, чей дом — волны, чей путь — ветер, вдруг так просто разрывает между ними все границы?       Нет. Этого не может быть. Этого не должно быть. Если это правда… Если это действительно правда… Тогда всё становится намного сложнее. Чонгук поднял взгляд, уставившись в окно. Чёрное небо, звёзды, что мерцали где-то далеко, чувствовал, как дыхание становится неровным, как его собственное тело выдаёт его лучше любых слов. Он медленно перевёл взгляд на фотографию в своих руках. На Чимина. На человека, который теперь тоскует по суше.       — О чём пишет офицер? — Голос Мины звучал легко, но взгляд выдавал неподдельный интерес. Чонгук сидел, всё ещё сжимая письмо в руках, не решаясь ответить, ведь не мог подобрать слов, потому что не знал, что именно ему нужно сказать. Всё внутри гудело, мысли путались, а сердце билось слишком быстро. Мина, недолго прождав реакцию, протянула руку. — Дай сюда.       Чонгук не сразу передал письмо. Внутри что-то протестовало, словно он держал не просто бумагу, а что-то гораздо более ценное, личное, важное. Он колебался, но в итоге сдался, вложил листы в её ладони, наблюдая, как она быстро пробежалась глазами по строкам. На её лице сменилось несколько эмоций: сначала обычное любопытство, затем задумчивость, а потом… её губы слегка приоткрылись, и она медленно, почти нараспев, прочитала вслух:       — Потому что если штиль всегда обманчив, то, кажется, я только что попал в самый опасный, — Мина подняла на него взгляд, в её глазах блеснуло восхищение. — Ого. Как красиво командор в любви признался.       Чонгук ощутил, как по спине прошла дрожь. Он резко нахмурился, переспросил, будто не понял, хотя прекрасно всё слышал:       — Что?       — В любви, — Мина пожала плечами, словно это было само собой разумеющееся.       — Вроде же нет… — голос дрогнул, в словах мелькнула неуверенность.       Чонгук нахмурился сильнее, но чем дольше его мысли крутились вокруг этой фразы, тем отчётливее он чувствовал что-то странное, непонятное, необъяснимое. Вновь забрал у неё письмо, уткнулся в знакомые строки, перечитал их вновь, выискивая подтекст, который раньше упускал. И чем дольше смотрел, тем сильнее сжимало в груди.       — Это полноценное признание в любви, Гуки, — спокойно сказала Мина, снова указывая на строчку.       Он хотел возразить, хотел сказать, что это просто слова, но… сам думал про это.       «Ты».       «Касаюсь каждого письма».       «Тоскую по суше».       «От него пахнет тобой».       Омега даже не заметил, как его дыхание сбилось, а пальцы сжали письмо крепче. Внутри поднималась волна эмоций, слишком сильная, слишком стремительная, он не успевал за ней, не успевал разбирать её на части. Офицер не написал «люблю». Не сказал ничего, что можно было бы назвать прямым признанием. Но Чонгук теперь видел. Эта любовь стояла между строк. Она жила в том, как офицер впервые назвал его по имени, в том, как его пальцы касались бумаги, в том, как он тоскует по суше, в его словах, в его несдержанности. И от этой мысли становилось страшно. Потому что теперь всё усложнялось. Чонгук медленно опустил взгляд на фотографию, где Чимин стоял на фоне моря, и вдруг понял, что этот человек действительно смотрел на него иначе. И теперь ему нужно было решить, что с этим делать.

***

      «Офицеру Пак Чимину.       Я не сразу ответил на Ваше письмо. Я перечитывал его слишком долго, перечитывал так, будто пытался запомнить каждое слово, каждый изгиб букв, каждый оттенок Ваших мыслей. Мне не хотелось торопиться. Мне не хотелось сразу писать в ответ, потому что я не знал, какие слова могут быть достойны того, что Вы сказали.       Вы когда-нибудь замечали, как сложно говорить о чём-то важном, когда никто не заставляет? Как сложно произносить то, что давно зрелось внутри, но стоило осознать его вес, и язык становился деревянным? Я понял, что боюсь писать Вам эти строки. Понял, что даже сейчас, когда перо скользит по бумаге, в душе неуверенность сжимает сердце. Вы написали, что штиль обманчив, и, кажется, теперь я понимаю это лучше, чем когда-либо. Потому что я только что осознал, что сам нахожусь в этом самом штиле — безмятежном, но пугающем. В бездействии, где мне остаётся лишь ждать, куда вынесет следующий ветер.       Чимин…       Ваше письмо изменило что-то внутри меня. Возможно, я уже давно знал ответ, но не хотел его осознавать. Возможно, я бежал от этой мысли, надеялся, что она рассеется сама, но Ваши слова сорвали последние стены, за которыми я прятался. Я не знаю, что Вы сделали со мной, но впервые в жизни мне хочется не думать, не разбирать и не анализировать. Впервые хочется просто быть, чувствовать. Впервые хочется назвать вещи своими именами.       Я всегда знал, что любовь — это не про меня. Любовь — это для поэтов, для мечтателей, для людей, которые могут выбирать. Мне не дано выбирать. Корона сделает выбор за меня, а я должен буду принять его с честью, потому что такова судьба всех, кто рождается в моём положении. Я знал это с детства, знал, что однажды меня позовут во дворец, посадят перед отцом и скажут, что нашли мне подходящую партию. Я знал, что это произойдёт, но никогда не думал, что перед этим моё сердце будет принадлежать другому.       Я заканчиваю пансион через два месяца. После этого мне придётся вернуться в столицу. Там меня будет ждать отец, советники, традиции, долг. Будут переговоры, будут намёки, будут предложения, которые я не смогу игнорировать. Будет что-то, что вырвет меня из привычной жизни и бросит в пучину политики, где всё решают фамилии и титулы. Я не знаю, что меня там ждёт, но знаю, что, став совершеннолетним, я официально перестаю принадлежать себе.       И, зная всё это, я всё равно пишу Вам. Потому что Вы должны знать. Потому что, наверное, мне нужно сказать это хотя бы раз. Если штиль обманчив, то я попал в него слишком поздно. Я слишком долго убеждал себя, что мне нечего терять. Слишком долго делал вид, что мои чувства — это просто очарование чужой свободой. Слишком долго верил, что, когда всё закончится, мне не будет больно.       Но мне уже больно. Потому что я не хочу прощаться с Вами. Я не знаю, зачем Вам это знать. Не знаю, что это меняет. Не знаю, буду ли я когда-нибудь свободен, чтобы сказать Вам это не на бумаге. Но если я чего-то боюсь в этом мире, так это того, что однажды наступит день, когда я больше не смогу писать Вам письма.       И, возможно, тогда я окончательно пойму, что значит утонуть.

      Чонгук»

***

      «Чонгуку.       Я не сразу сел за это письмо. Долгие дни я хранил молчание, но оно было тяжелее любой бури, любой качки, любого самого жёсткого шторма. Я носил твои слова в себе, будто они были не просто чернилами на бумаге, а чем-то большим, чем-то, что невозможно было игнорировать. Каждую ночь, когда море было тихим, когда ветер затихал, я читал твои строки снова и снова, пока они не отпечатывались в памяти, пока не могли звучать в моей голове даже без письма перед глазами.       Ты говоришь, что штиль обманчив. Я знаю. Я знаю это лучше, чем кто-либо. В море он кажется покоем, но в любой момент может взорваться бурей. Я жил среди этого всю свою жизнь. Я привык к переменам, привык к тому, что мой дом не имеет стен, что мой путь никогда не бывает ровным. Но впервые в жизни я ощущаю, что вот оно — самое коварное затишье. Ты говоришь о судьбе, которую не выбирал. Я не смею с тобой спорить, но разве твои слова не доказывают обратное? Разве не они говорят мне о том, что внутри тебя есть что-то, что не подчиняется Короне? Я слышу твоё сердце между строк. Оно не желает быть разменной монетой в игре власти. Оно хочет жить.       Но разве я могу предложить тебе жизнь? Я моряк. Я человек, который не задерживается на суше, который принадлежит не земле, а воде. Я никогда не искал привязанности. Никогда не позволял себе задерживаться в одном месте, никогда не позволял себе думать, что мне может быть больно от чьего-то отсутствия. Но мне больно от твоего.       Ты пишешь, что не знаешь, зачем мне это знать. Но знаешь ли ты, что эти слова сделали со мной? Я смотрю на море и впервые вижу в нём границу. Я держу твои письма в руках и впервые ощущаю, как мои пальцы жадно цепляются за бумагу, будто это единственное, что связывает меня с тем, чего я не могу назвать своим. Ты спрашиваешь, что всё это меняет. Меняет ли это что-то? Я не знаю.       Но я знаю, что, читая твои слова, я впервые за долгие годы захотел, чтобы небо над головой было не таким бескрайним. Чтобы суша не была чем-то далёким, чтобы мой корабль шёл не туда, куда велит долг, а туда, где есть ты. Ты говоришь, что боишься дня, когда больше не сможешь писать мне. А я боюсь дня, когда твоих писем больше не будет. Не потому, что корабль запоздает с почтой. А потому, что тебе запретят. Потому, что тебя заберут. Потому, что ты исчезнешь за воротами дворца, за которые я не имею права переступить.       И мне остаётся только молча смотреть на горизонт, надеясь, что, несмотря на расстояние, ты всё ещё будешь смотреть в мою сторону.

      Офицер Пак Чимин»

***

      «Чимину.       Я слишком долго ждал твоего ответа. Каждый день, каждую ночь я думал о нём, ловил себя на том, что подсознательно жду весточку, что слежу за каждым письмоносцем, что вслушиваюсь в разговоры слуг, вдруг среди них мелькнёт твоё имя. И когда письмо наконец оказалось в моих руках, я не знал, что делать. Я не мог сразу его открыть, мне казалось, что если я сделаю это слишком быстро, то сломаю что-то важное, разрушу тот хрупкий мир, что мы создали из чернил и бумаги.       Но, Чимин, мне больше некуда отступать. Я уже во дворце. И кажется, случилось худшее из всех зол, которых я боялся. Сегодня мой отец, Король, официально объявил, что будет рассматривать кандидатов на мою руку. Любой союз, если он будет выгоден Королевству, будет принят во внимание. Любой. Ты понимаешь, что это значит? Я впервые закрылся в комнате, что теперь должна стать мне домом, но в ней пахнет чужим, в ней стены слишком ровные, слишком гладкие, слишком молчаливые. В пансионе я был хоть кем-то, а здесь… здесь я лишь наследник, разменная монета, титул, что должен стать чем-то большим, чем просто человек.       Я смотрел в потолок, слушал, как за окном идёт дождь, и впервые почувствовал, как воздух сдавливает меня, как стены становятся ближе, как что-то внутри меня кричит, но я не могу этого остановить. Я держал в руках белую ленту. Я сжал её так сильно, что, наверное, она теперь хранит отпечатки моих пальцев. Я не знаю, сколько часов провёл, просто вглядываясь в неё. Я не знаю, как уснул. Но я знаю, с чем проснулся. С осознанием, что я не хочу. Я не хочу ничего из того, что для меня придумали. Я не хочу никого из тех, кого мне предложат. Я не хочу ни коронованных голов, ни великих домов, ни политических игр.       Я хочу только одного. Я хочу снова почувствовать соль на своих губах. Хочу снова ощутить твои ладони на своём лице.       Чимин, пожалуйста. Мне кажется, я схожу с ума. От того, как я люблю. От того, как давно погряз в этой любви, как ребёнок, что верит в сказки.       Но знаешь что? Я не хочу разочаровываться в ней. Я не хочу принимать её за детскую мечту, от которой нужно отказаться ради долга. Я не хочу повторять судьбу своих родителей. Я видел их союз. Я видел, как они живут в мире, но без любви.       Я не хочу так. Я хочу быть в сказке. Неважно, где и когда. Неважно, кто будет против.       Я просто хочу быть с тем, кому принадлежит моё сердце.

      Чонгук»

***

      «Чонгуку.       Я долго не знал, как ответить. Я перечитывал твои слова раз за разом, снова и снова, и чем больше вчитывался, тем сильнее чувствовал, как что-то внутри меня скручивается в тугой узел. Я представлял тебя там, в той комнате, в стенах, что стали для тебя чужими, в холоде, который не идёт от осени, а от будущего, что кто-то написал за тебя. Я видел тебя сидящим в тишине, с белой лентой в руках, и мне было больно.       Чонгук, ты знаешь, что ты делаешь со мной? Ты пишешь мне, что сходишь с ума от любви. Но разве я в своём уме? Я должен был сразу тебе ответить, должен был подобрать слова, которые могли бы хоть немного облегчить то, что ты чувствуешь, но знаешь, что я сделал? Я смотрел в небо. Я смотрел в бесконечную морскую даль. И спрашивал себя: как далеко от меня находится тот, кто делает меня слабым? Как далеко от меня тот, кто не даёт мне покоя? Как далеко от меня тот, чьё имя я впервые произнёс не как шутку, а как нечто большее?       Чонгук. Ты… Ты хочешь сказку. Но я не могу обещать тебе сказку. Я не могу обещать золотые горы, не могу сказать, что у нас не будет препятствий, что мы сможем просто жить, не оглядываясь на Корону, на государство, на мир, что требует от тебя выбора. Но я могу пообещать тебе другое. Я могу пообещать, что буду рядом. Что твои слёзы никогда не станут чем-то привычным для меня. Ты хочешь знать, когда я понял, что всё уже слишком далеко зашло?       В тот самый момент, когда твои слёзы стали моей болью. Настоящей. Горькой. Пронзающей. Я знаю, что ты боишься. Я знаю, что ты заперт в мире, который не прощает слабости. Я знаю, что у нас есть мало шансов. Но ты спрашивал меня, что светлячки делают, когда их никто не видит? Я отвечу тебе сейчас. Они продолжают светить.       Чонгук, я не собираюсь просто сидеть в море, когда человек, из-за которого моё сердце сходит с ума, страдает и плачет ночами. И когда ты получишь это письмо, я, вероятно, уже буду в пути. Я не собираюсь ждать, пока кто-то решит за тебя.       Я сам сделаю предложение. Я не прошу тебя бросить Корону. Я не прошу тебя отказаться от своего мира. Я лишь прошу тебя выбрать меня.       Чонгук, будь моим.       Пока ты сам этого хочешь. Пока твой свет зовёт меня. Пока ты не скажешь мне «нет».

      Навеки твой Чимин»