Тени между нами

      Утро в резиденции Азур оказалось достаточно тихим, что было непривычно для всех, кто жил и работал в ней. Дети, которые с самого утра по привычке носились по паркету, после отъезда своих родителей во дворец утихли. Они словно чувствовали, что что-то не так, поэтому сейчас были тише воды, ниже травы. Как и герцог с наследным принцем. Даже слуги заметили, какими они стали молчаливыми после возвращения. Супруги лениво переговаривались между собой, читали детям, но не было привычного хаоса, к которому все давно привыкли.       И сейчас, в самое раннее утро, когда первые лучи солнца только начали пробиваться сквозь занавеси, герцог проснулся первым. Командор заметил отвернувшуюся к краю кровати спину своего супруга, который, свернувшись в тёплый комочек, тихо посапывал. Чимин знал, что Чонгуку нужно время, чтобы прийти в себя, но не мог позволить ему запираться в собственных мыслях слишком долго. Даже сейчас, по привычке, альфа осторожно коснулся его тела, будто ценного артефакта. Аккуратно, с трепетом, он развернул его к себе, позволяя любимому доверчиво расслабиться. Приподняв его, чтобы удобнее устроить на подушке, Чимин по выработанной годами привычке укрыл его так, как омега любил, а рядом положил вторую подушку, которую Чонгук часто обнимал вместо него, когда командор был в плавании. Сам герцог навис сверху, любуясь лицом любимого, и снова поймал себя на мысли: с каждым годом Чонгук становился всё красивее.       Чимин всё ещё помнил его семнадцатилетним мальчишкой в пансионе. С чуть длинными волосами, горящими глазами, наполненными мечтами, всегда радующимся чему-то новому. Тогда, почти семь лет назад, всё казалось таким сложным, таким неопределённым, и сомнения грызли омегу. Но сейчас… Сейчас альфа смотрел на чужие ресницы, которые подрагивали во сне, на слегка нахмуренный носик, на чуть надутые губы, и всё это казалось слишком настоящим, слишком очевидным, чтобы не любить.       Командор любил. Это не было секретом, это было заметно каждому, даже тому, кто никогда бы не догадался. Он любил всегда, и, кажется, навсегда. Герцог не стал будить супруга. Последние дни были слишком напряжёнными, и если сейчас омега мог позволить себе этот тихий, спокойный сон, значит, всё было правильно. Чимин лишь провёл ладонью по его щеке, убирая выбившуюся прядь волос, и с лёгкой улыбкой наблюдал, как тот чуть шевельнулся, тихо вздохнув сквозь сны.       Казалось, что он вот-вот проснётся, что сейчас приоткроет чуть припухшие после сна губы, лениво распахнёт карие глаза, скажет что-то недовольное, снова зарываясь в одеяло. Но нет. Чонгук только глубже прижался к подушке, будто ощущая тёплую руку на своём лице, но даже во сне доверяя её прикосновениям. Чимин осторожно скользнул пальцами по его ключице, вдоль шеи, по плечу, задержался на мгновение, ощущая мягкость чужой кожи, тёплую пульсацию вены, и только затем с неохотой отстранился. Если альфа останется рядом ещё хоть минуту, соблазн разбудить любимого поцелуем будет слишком велик.       Герцог не мог отвести взгляд. Его омега был таким родным, таким дорогим. Он запоминал каждый штрих, каждую линию этого лица, потому что знал: скоро ему придётся уйти в море на долгие недели разлуки. Командор уже чувствовал, как будет скучать по этому утреннему теплу, по приподнятой брови, когда Чонгук недовольно шепчет что-то на грани сна. По ленивой улыбке, которая появляется на губах омеги в первые секунды пробуждения. По его голосу, наполненному сонной хрипотцой, когда тот тянется к альфе, обнимая за талию, чтобы не отпускать.       Командор встал, стараясь не издать ни единого звука, и, накинув на себя халат, прошёл к окну. Он выглянул в тёплый, чуть затянутый утренней дымкой сад. Всё было тихо, воздух будто замер в ожидании нового дня. Привычного детского смеха не было слышно, никто не носился по дому, не стучал в их дверь, требуя внимания. Всё было слишком спокойно.       Чимин не сразу заметил, что сердце бьётся как-то не так. Ему нравился штиль этих лет, эта спокойная, ровная жизнь, но всё равно что-то не давало покоя. Герцог привык к бурям, но только тем, что оставались в море. Там, среди волн, среди бесконечного горизонта, альфа мог полагаться на воду, на её силу, на свою команду. Но здесь, на суше, в стенах их резиденции, альфа полагался только на себя. Может, именно поэтому он чувствовал непонятное беспокойство. Может, потому что знал: скоро ему снова придётся уйти в плавание, и на сей раз на долго.       Он завязал пояс халата потуже, словно пытаясь этим сжатием привести себя в порядок, и тихо покинул комнату.       Детская встретила герцога мягким полумраком. В окна пробивался утренний свет, его хватало, чтобы различить мирно спящих детей. Чимин замер на пороге, чуть приоткрывая дверь, просто наблюдая. Сиан и Хаон спали спокойно, но младший вновь крутился, хмуря брови, точь-в-точь как его родитель-омега. Командор улыбнулся, наблюдая, как малыш шмыгнул носом, потянулся, но не проснулся.       Герцог подошёл к старшему сыну первым. Он ласково провёл по его волосам, мягко приглаживая светлые пряди, и сильнее укутал в одеяло, что сползло за ночь. Сиан что-то пробормотал во сне, но лишь глубже уткнулся в подушку. Тогда альфа направился к младшему. Хаон уже начал шевелиться, его маленькие пальчики потянулись к глазам, он потёр их сонно, приоткрывая карие глаза, такие же, как у Чонгука.       — Отец… — тихий, сбивчивый шёпот прозвучал в утренней тишине.       Чимин опустился на колени у кровати, гладя его по спине, и шепнул в ответ:       — Тсс… Спи, мой хороший. Ещё рано.       Но Хаон уже протянул к нему ручки, цепляясь за родителя, как за что-то родное, единственное, что могло сейчас снова убаюкать его. Командор не сдержал мягкую улыбку, подхватил сына и сел с ним на край кровати, позволяя маленькому тельцу устроиться у него на груди.       — Ты уходишь в море? — сонно спросил Хаон. Голосок его был таким тихим, что, возможно, он сам не осознавал, что сказал слова вслух.       Герцог задумался. Он не хотел лгать, но и не хотел говорить прямо, чтобы не тревожить ребёнка.       — Скоро, но не сейчас, — тихо ответил альфа, чуть раскачиваясь из стороны в сторону, медленно, убаюкивающе.       — Тогда я хочу посидеть с тобой, — прошептал Хаон, не размыкая объятий, и Чимин лишь тепло улыбнулся, крепче прижимая к себе сына.       Они вышли из детской, стараясь не разбудить Сиана, и направились в гостиную. Командор шёл медленно, а Хаон обнял его так крепко, словно маленький коала, прижимаясь к его тёплой коже, уткнувшись носом в шею и глубоко вдыхая знакомый аромат морской соли и яблок, который давно стал частью его отца.       Иногда мальчик чмокал губками, то ли проборматывая что-то, то ли просто издавая тихий, детский звук, которым дети иногда выражают спокойствие и умиротворение. Чимин легонько покачивал его, проходя по коридору, чувствуя, как маленькие пальчики тихонько поглаживают ткань халата, словно проверяя, рядом ли родитель. В гостиной царила предрассветная тишина. Герцог опустился на диван, усаживая Хаона у себя на коленях, но мальчик не захотел отпускать, лишь прижался теснее.       — Отец, ты будешь скучать по мне, когда уйдёшь? — вдруг спросил он, голосом, в котором звучала сонная хрипотца. Чимин на секунду замер, потом погладил его по спинке, прижимая к своей груди.       — Конечно. Буду считать дни, чтобы скорее вернуться к тебе и Сиану.       Хаон довольно улыбнулся, чуть крепче обнял его, а затем, тихо зевнув, тихо выдохнул:       — Тогда я тоже буду считать… чтобы ты скорее вернулся.       Тишина в гостиной была мягкой, почти убаюкивающей. Чимин медленно провёл ладонью по спине сына, чуть раскачиваясь, словно качая его в невидимой колыбели. Хаон не отпускал отца, его маленькие пальчики сжимали ткань халата, а дыхание становилось более ровным. Маленький омега уткнулся носом в шею альфы, иногда чуть шевелился, устраиваясь удобнее, но с каждой секундой всё глубже погружался в сон. Командор почувствовал, как тёплое тельце обмякло. Ещё чуть-чуть, и малыш заснул.       Герцог улыбнулся, наблюдая за этим, и позволил себе немного расслабиться. Откинувшись на спинку кресла, он прижал сына к груди, укрывая его своим теплом, и медленно прикрыл глаза. Покой окутал их тихо, осторожно, и в этой тишине предрассветного утра, под лёгкое дыхание малыша у себя на груди, альфа сам незаметно задремал, словно этот момент был единственным, что сейчас действительно имело значение.       Время текло незаметно. Тишина, редкое потрескивание углей в камине, мягкий свет рассвета, пробирающийся через шторы, всё это окутывало комнату невидимым коконом уюта и спокойствия. Чимин не знал, сколько проспал, но, когда слегка шевельнулся, ощущая тяжесть на груди, понял, что Хаон ещё спит, доверчиво прижавшись к нему. Его дыхание было ровным, тёплым, а маленькие пальчики так же сжимали ткань халата, будто даже во сне боялись разжаться.       Герцог не стал двигаться. В такие моменты альфа понимал, насколько сильно он любит своих детей. Насколько невероятно важно для него чувствовать их рядом. Весь мир мог бы исчезнуть; могли бы исчезнуть его звания, титулы, долг перед Короной, но эта связь, эти небольшие, бесценные моменты оставались бы важнее всего. Командор провёл рукой по волосам сына, стараясь не разбудить его, и прижал чуть крепче, словно защищая от всего мира.       Чимин почти не двигался, наслаждаясь теплом маленького тельца, доверчиво прижавшегося к нему. Он не знал, сколько ещё смог бы так просидеть, просто держа сына в руках, но тихий звук шагов по паркету заставил его чуть приоткрыть глаза. В дверном проёме стоял Чонгук. Наследный принц был сонным, волосы растрёпаны, рубашка наполовину не заправлена в штаны, а на лице появилась неосознанная улыбка, когда он увидел эту картину.       — Я бы спросил, почему ты ушёл из постели, но, кажется, у меня есть ответ, — хрипло пробормотал омега, прикрывая рот ладонью, чтобы подавить зевок. Чимин лишь усмехнулся, глядя на него с ленивой теплотой.       — Хаон проснулся раньше, решил посидеть со мной, а потом он вновь уснул. — Альфа чуть шевельнулся, чтобы устроить ребёнка удобнее, но так, чтобы не разбудить.       — Как и ты, видимо. — Чонгук тихо засмеялся, голос его был наполнен искренней нежностью. Он подошёл медленно, на цыпочках, стараясь не разбудить их сына. Опустившись на корточки рядом с креслом, принц провёл пальцами по щеке Чимина, а затем по волосам Хаона, ласково убирая упавшую на лоб прядь.       — Такая картина, что хочется взять фотоаппарат. — Омега наклонился ближе, пересекаясь взглядами с мужем, в которых читалась тёплая, безграничная любовь.       Чимин тихо выдохнул, чуть прикрыв глаза от этого тихого, домашнего счастья. Чонгук наклонился и легко поцеловал альфу в губы, совсем коротко, но так, как делал всегда: с глубокой, настоящей любовью.       Когда они вот так сидели в утренней тишине, в дверь осторожно постучали, и, не дождавшись ответа, слуга тихо вошёл в гостиную, почтительно склонив голову.       — Ваше Высочество, Ваша Светлость, нам начать подавать завтрак?       Чонгук лениво выдохнул, поглаживая руку мужа, и кивнул:       — Да, можно. Пусть накроют в саду, там сегодня свежо.       Слуга молча поклонился, готовясь уйти, но Чимин только пожал плечами, лениво отвечая:       — Сиан ещё спит. Раз не пришёл никуда, значит, даже не просыпался. Хаон тоже. Так что можно не торопиться.       Слуга кивнул и тихо вышел, оставляя господ снова в уединении. Чонгук смотрел на мужа внимательно, будто решаясь что-то сказать, а потом всё-таки глубоко вдохнул и, не отпуская его руки, выдохнул:       — Останься.       Чимин замер, но его лицо не дрогнуло. Он ожидал этого разговора, и потому только чуть сильнее сжал пальцы мужа.       — Ты же знаешь, что не могу, Чонгук.       — Я знаю, но я всё равно прошу.       Герцог тихо вздохнул, не отводя взгляда.       — Как надолго?       На секунду повисла тишина.       — Долго, — наконец ответил командор, чуть опустив взгляд. — Мы отбываем в другую часть мира. Только дорога в одну сторону займёт два месяца.       Чонгук сжал губы, а затем бессильно откинулся на спинку кресла, прикрывая глаза рукой.       — Ты пропустишь мой день рождения, день рождения Сиана…       — Приеду к Рождеству.       — Какое к чёрту Рождество? — Омега резко выпрямился, его голос дрожал от обиды. — Ты пробудешь в море больше полугода, Чимин!       Чимин не отвернулся. Альфа знал, как тяжело было оставлять омегу, как сложно было говорить такое вслух, но и лгать он не мог. Герцог протянул руку, проводя пальцами по линии чужой скулы, заставляя его успокоиться.       — Я вернусь, Чонгук.       Но разве это могло облегчить тревогу наследного принца?       Хаон зашевелился на груди отца, сонно потирая глазки. Он чувствовал, что в комнате что-то не так. Словно воздух стал тяжелее, напряжённее. Мальчик поднял голову, всё ещё сомкнув маленькие ручки в слабом хвате на халате герцога, и посмотрел на Чонгука, который сидел с лицом, полным разочарования. Маленький омега смотрел на папу, потом перевёл взгляд на отца, затем снова на папу, словно пытаясь понять, что случилось.       — Ты отбываешь по службе на такой долгий срок… — Чонгук размеренно говорил, но голос чуть дрожал. — Прекрасно зная, что сейчас происходит.       Чимин не отвечал.       — Отец болен, хоть и идёт на поправку. — Чонгук сжал кулаки на коленях, потом бесшумно выдохнул, заставляя себя говорить спокойно. — Дети остаются только со мной. Опять.       Чимин прикрыл глаза. Альфа знал, что это ранит.       — Ты опять пропускаешь мой день рождения. — Голос омеги был приглушённым, но обиженным. — Опять пропускаешь день рождения Сиана. За всё время, что мы в браке, только один раз мы нормально отметили наши дни рождения. Только один раз.       Наследный принц резко выдохнул, откинулся назад, хотел что-то добавить, но только закрыл глаза, сквозь зубы сдерживая гнев. Чимин поднял голову, лицо его было напряжённым, но альфа не мог сказать ничего, что бы исправило эт ситуаци. А Хаон смотрел на них обоих, сжимаясь в себе. Он не понимал всего, но чувствовал обиду папы и молчаливую вину отца, и его маленькое сердечко сжалось. Мальчик сполз с коленей Чимина и тихо подошёл к Чонгуку, цепляясь за его руки маленькими пальчиками.       — Папа, не грусти, — он прильнул к нему, тихо шепча.       Чонгук тихо вздохнул, провёл рукой по его волосам, но всё равно отвёл взгляд. Омега поднял на малыша руки и обнял его, укрывая своим теплом, но взгляд был отведён в сторону. Чимин смотрел на любимого. Смотрел на его опущенные плечи, на то, как он чуть ссутулился, как теребил пальцами ткань пижамы Хаона, словно пытаясь заглушить нарастающее в груди раздражение.       — Чонгук… — командор осторожно позвал, но тот не ответил. Его омега не поднимал глаз, не делал ни единого движения, только чуть сильнее прижимал к себе сына, который молча прижимался к родительской груди, словно чувствуя всю тяжесть момента. — Мне тоже не нравится уезжать так надолго.       — Правда? — Чонгук горько усмехнулся, наконец подняв взгляд. — Тогда почему ты это делаешь?       Чимин на секунду замер.       — Я не могу не уехать.       — Ты всегда так говоришь.       Омега резко поднялся, беря Хаона на руки, теперь прижимая его уже крепче к себе.       — Ты всегда говоришь, что не можешь, но ты даже не пытаешься. — Чонгук вглядывался в лицо супруга, которое оставалось таким же спокойным, но в серых глазах что-то дрогнуло. — Никогда не пытаешься.       Чимин молчал, ведь видел боль в глазах Чонгука. Видел, как его обида превращается в злость, а разочарование, во что-то слишком колючее.       — Я…       — Знаешь, каково это каждый год оставаться в одиночестве? Каково это делать вид, что мне всё равно?       Омега прикрыл глаза, крепче обнял сына, который напрягся в родительских руках, маленькими пальцами сжимая ткань ночной рубашки.       — Чонгук…       — Я не могу, Чимин.       Он качнул головой, глядя прямо в глаза мужа, в которых теперь стояла какая-то болезненная тишина.       — Я не могу снова ждать тебя полгода.

***

      За завтраком царила напряжённая тишина. Слуги, как и было велено, накрыли стол в саду. Среди утренней прохлады, лёгкого шума листвы и пения птиц, которое обычно казалось таким умиротворяющим, но сегодня не приносило покоя.       Чонгук уже сидел за столом. Младший сын устроился у него на коленях, держа в маленьких ручках ложку, но почти не ел, лишь играл с кусочками пищи, задумчиво водя ложкой по тарелке. Омега успел умыться, переодеть Хаона в удобную одежду, но сам не удосужился даже полноценно переодеться, просто накинул халат и не желал сейчас делать ничего больше. Он выглядел сосредоточенным, углублённым в свои мысли.       Чимин, прекрасно это понимая, решил не лезть к супругу и не раздувать конфликт, пока эмоции ещё не утихли. Альфа просто разбудил старшего сына, улыбнулся ему мягко, как всегда, помог умыться, переодеться. Когда они вышли в сад, Сиан сразу оживился, не удержался, спрыгнул с рук отца и побежал к остальным, тут же занимая своё место за столом и с аппетитом начиная есть.       Чимин сел напротив Чонгука, чуть склонив голову набок, наблюдая за ним. В ответ командор получил лишь тяжёлый взгляд, полный злости и обиды. Омега не сказал ни слова, лишь отвернулся, демонстративно сосредотачиваясь на завтраке, будто альфы вообще не было рядом. Герцог ничего не сказал, просто взял вилку и принялся за еду, спокойно наблюдая за тем, как дети что-то весело обсуждают, не замечая напряжённости между родителями. Утреннее солнце медленно поднималось выше, заливая сад тёплым светом, который почему-то не приносил облегчения.       Завтрак проходил в той же напряжённой тишине. Только детские голоса нарушали её, но даже они звучали приглушённо, будто инстинктивно чувствуя, что взрослые не в духе. Чимин ел молча, изредка бросая взгляды на Чонгука, но тот продолжал принципиально его игнорировать. Наследный принц сосредоточенно ковырялся в тарелке, машинально кормил Хаона, который снова устроился у него на коленях, и даже не пытался скрыть недовольство, явно демонстрируя своё отношение ко всему происходящему.       Чимин вздохнул, откинулся на спинку стула и потёр переносицу, пытаясь сдержать раздражение. Альфа знал, что Чонгук сейчас не примет никаких объяснений, знал, что спорить с ним бессмысленно, но всё же его молчаливый протест начинал злить.       — Сиан, ты решил, что попросишь у дедушки в подарок на день рождения? — командор нарочно перевёл разговор в сторону, обращаясь к старшему сыну. Сиан тут же поднял голову, отвлекаясь от еды.       — Я хочу подзорную трубу, как у капитана Кима! — с воодушевлением выпалил мальчик, размахивая руками. — И форму, как у тебя! И… и… корабль!       — Корабль? — Чимин усмехнулся, покосившись на Чонгука, но тот никак не отреагировал.       — Да! Настоящий, большой! Чтобы можно было плавать далеко-далеко!       — Ох, ты замахнулся, сынок. — Герцог весело покачал головой, искренне улыбаясь. — Придётся поговорить с Королём. Может, мы всё-таки ограничимся подзорной трубой?       — Ну-у-у… — Сиан задумчиво потянулся за куском хлеба, но тут же замер, поднимая большие любопытные глаза на Чонгука. — Папа, а ты что попросишь?       Чонгук слегка дёрнулся, явно не ожидая этого вопроса. Он поднял взгляд, в котором промелькнула усталость, и встретился глазами с сыном.       — Я? — Омега тихо вздохнул, сжимая пальцы на колене. — Пожалуй, попрошу, чтобы твой отец хотя бы раз остался дома.       Сиан нахмурился, не до конца понимая, а Чимин сжал вилку в руке чуть сильнее, опустив взгляд на стол.       — Но ведь он и так дома…       — Не всегда. — Чонгук отложил приборы и встал из-за стола, осторожно передавая Хаона слуге. — Я пойду, у меня есть дела.       Наследный принц развернулся и ушёл, оставляя после себя лишь холодный след молчаливой злости. Чимин, глядя ему вслед, прикрыл глаза и глубоко вдохнул, сдерживая желание догнать омегу прямо сейчас и сказать всё, что альфа думает о таких сценах. Но сейчас это было бесполезно. Чонгук оказался слишком упрямым, и его можно было сломить только временем.       Командор всёже поспешил за мужем, давая слугам последние указания насчёт детей и поочерёдно целуя обоих в щёки, прежде чем выйти из сада. Он видел, как Чонгук быстрым шагом направился в их спальню, чуть опустив голову и торопливо вытирая лицо рукавом. Герцог сразу всё понял.       Омега плакал.       Чимин ускорил шаг, бесшумно ступая по деревянному полу коридора. Внутри него росло беспокойство, хотя альфа и знал, что Чонгук никогда не давал слабину перед людьми. Даже перед ним. Принц всегда держался, всегда скрывал эмоции до последнего, но сегодня его хватка дала трещину. Чимин вошёл в комнату следом, захлопнул за собой дверь и застал супруга стоящим у окна. Омега не обернулся, лишь сцепил пальцы в замок, сжимая их так сильно, что костяшки побелели.       — Чонгук…       Тот вздрогнул, но не ответил.       — Не делай так. — Чимин мягко подошёл ближе, осторожно коснулся его плеча, но Чонгук тут же дёрнулся, резко отстраняясь.       — Что, «не делай так»? — Голос дрожал, хоть принц и пытался говорить ровно. — Не злись? Не плакать? Не чувствовать себя брошенным?       Чимин замер, но в следующую секунду сделал шаг вперёд, не оставляя ему возможности отдалиться снова.       — Ты не брошен.       — А что это тогда, Чимин? — Омега горько усмехнулся, отвернувшись. — Ты снова уходишь. Ты всегда уходишь. Ты говоришь, что любишь нас, но каждый раз делаешь выбор не в нашу пользу. Я устал ждать.       Герцог молчал. Альфа знал, что Чонгук говорит искренне, знал, что это не просто обида, не просто злость, а настоящая боль, которая копилась годами.       — Я не выбираю между вами и службой. — Голос его стал мягче, тише. — Ты знаешь, что я не могу уйти из флота. Это часть меня, Чонгук. Так же, как и ты.       — Я знаю. — Чонгук закрыл глаза, сжимая кулаки. — Но легче от этого не становится.       Чимин не выдержал. Он притянул его к себе, крепко обнимая, обхватывая руками чужую спину, и Чонгук на секунду напрягся, но тут же сдался, тяжело выдыхая ему в плечо.       — Я люблю тебя. — Голос Чимина звучал глухо, но в нём не было ни капли сомнения. — Я люблю наших детей. И каждый раз, уходя в море, я оставляю часть себя здесь. Я всегда возвращаюсь, Чонгук. Всегда.       Омега не ответил, лишь крепче вцепился в ткань чужой рубашки, зарываясь лицом в её мягкую поверхность, позволяя себе наконец сломаться. Плечи его дрожали, дыхание сбивалось, а затем, в следующее мгновение, принц заплакал. Горячо, глухо, скрываясь в объятиях мужа, будто в единственном убежище, где ему позволено показать свою слабость. Чимин не сказал ни слова. Только сильнее сжал свою любовь в руках, проводя ладонью по его спине, ощущая, как напряжение постепенно уходит, оставляя после себя только усталость.       — Я так переживаю… — Голос Чонгука сорвался, он вздрогнул и продолжил, не пытаясь скрыть слёзы. — За отца… за детей… за тебя.       Чимин прижал его к себе ещё крепче, не перебивая, позволяя выговориться, позволяя выплеснуть всё, что тот держал в себе эти дни.       — Я думал, что всё идёт к лучшему, что он поправится, что я смогу снова видеть, как папа играет с Сианом и Хаоном, как он улыбается матушке. Но я вижу, что это не так. Я знаю, что врачи что-то недоговаривают. И я ничего не могу с этим сделать, ничего, понимаешь?       Чимин вздохнул, мягко поглаживая омегу по затылку, но Чонгук продолжил, голос дрожал, но становился всё более напряжённым.       — И теперь ты… Ты снова уходишь. Но я знаю, куда. Я слышал разговоры, слышал, о чём шептались твои люди. Это не просто обычное плавание, Чимин. Вам нужно устранить конфликт, нужно погасить восстание на островах, и я знаю, что это опасно.       Чимин напрягся, но ничего не сказал, лишь продолжал медленно водить ладонью по его спине, пока Чонгук снова не заговорил:       — А если ты не вернёшься?       В комнате повисла гнетущая тишина. Наследный принц впервые позволил себе сказать такое вслух. Чимин тяжело выдохнул, зарываясь носом в его волосы, а затем слегка отстранился, заставляя мужа поднять голову и посмотреть ему в глаза. Серый взгляд командора был твёрдым, но в нём плескалась тёплая, глубокая нежность.       — Я вернусь. — Голос альфы прозвучал уверенно, без колебаний. — Я вернусь к тебе и к детям. Я не позволю ничему такому нас разлучить.       Чонгук всхлипнул, пальцы его сжались на груди Чимина, а затем омега просто уткнулся лбом в его шею, позволяя своему телу расслабиться под любимыми прикосновениями. Наследный принц глубоко вдохнул, впитывая знакомый аромат моря, яблок и лёгкой горечи табака, которую Чимин иногда приносил с корабля. Он чувствовал, как сильные руки мужа надёжно держат его, будто обещая, что ничего плохого не случится.       Чимин мягко поглаживал его по спине, не торопя, позволяя эмоциям угаснуть естественно. Альфа знал, что Чонгук всегда был сильным, всегда держался до последнего, но сегодня, здесь, в этих объятиях, принц мог позволить себе просто быть собой.       — Я ненавижу это, Чимин. — Голос омеги был тихим, почти шёпотом. — Каждый раз, когда ты уходишь, я боюсь, что ты не вернёшься. Я знаю, что ты хороший командор, знаю, что ты умный, знающий своё дело офицер, но я не могу избавиться от этой чёртовой тревоги.       Чимин только крепче сжал его в объятиях, чуть покачиваясь из стороны в сторону, будто укачивая.       — Я не прошу тебя не беспокоиться. Я знаю, что ты не можешь. — Он мягко провёл рукой по его волосам. — Но я прошу тебя верить в меня. В нас. В то, что я сделаю всё, чтобы вернуться домой.       Чонгук не ответил. Он просто выдохнул в его шею, едва заметно кивая.       — Я ненавижу, что ты пропустишь день рождения Сиана.       — Я тоже, светлячок.       — И мой день рождения тоже.       — Я знаю.       — Ты слишком спокойный, это раздражает.       Чимин усмехнулся, наконец позволяя себе чуть расслабиться.       — Так кто-то же должен сохранять спокойствие, пока ты берёшь на себя всю тревогу за всех сразу.       Чонгук фыркнул, но не отстранился.       — Я ещё не прощаю тебя.       — Я и не надеялся.       — И ты всё равно мне не нравишься.       — Ты же понимаешь, что я всё равно поцелую тебя, да?       Омега резко поднял голову, но не успел ничего сказать. Чимин мягко накрыл его губы своими, целуя так, будто они никуда не спешат, будто время остановилось. Губы командора были тёплыми, чуть солоноватыми, мягкими. Чонгук невольно задержал дыхание, чувствуя, как поцелуй постепенно становится глубже. Чимин провёл рукой по щеке, затем скользнул пальцами вниз, обхватывая затылок, чуть притягивая ближе. Поцелуй был медленным, чувственным, пропитанным тихой нежностью, но в нём чувствовалась и тревога, и тоска, и скрытая мольба не отпускать. Чонгук сначала замер, но потом сдался, сжимая чужую рубашку в кулаках, прижимаясь крепче, словно боялся, что если разожмёт пальцы, Чимин исчезнет.       Принц глубже втянул в себя его запах, что всегда давал ему чувство дома, и чуть приоткрыл губы, позволяя себе раствориться в этом моменте. Альфа тут же углубил поцелуй, его язык мягко коснулся чужого, лаская, дразня, уговаривая ответить. И Чонгук ответил. Сначала неуверенно, будто пробуя вкус любимого заново, а затем с такой жадностью, что сам не заметил, как пальцы разжались, и ладони легли на чужие плечи, а затем и вовсе спустились к груди, медленно сжимая ткань.       Воздуха не хватало. Чонгук чуть отстранился, но Чимин тут же поймал его нижнюю губу, прикусив едва ощутимо. Омега вздрогнул и тихо всхлипнул, но не от боли, от всплеска эмоций, что нахлынули на него. Чимин улыбнулся, медленно проведя губами по его подбородку, по щеке, оставляя горячие следы прикосновений, а затем вновь вернулся к губам, целуя более настойчиво, более требовательно, будто впечатывая в них каждую свою клятву.       «Я вернусь». «Я люблю тебя». «Ты — мой дом».       Чонгук всхлипнул вновь, но уже совсем по другой причине. Он зажмурился, цепляясь за его плечи, и, когда их губы разъединились, лишь тяжело дышал, не решаясь открыть глаза. Чимин убрал выбившуюся прядь с его лица, затем наклонился, оставляя короткий, едва ощутимый поцелуй в уголке его губ.       — Ты всегда делаешь это так, будто в последний раз, — пробормотал Чонгук, чуть склонив голову. Чимин прижался своим лбом к его.       — Потому что никогда не знаю, когда будет следующий.       — Прошу, не говори так… — Чонгук умолял, его голос дрожал, в груди всё болезненно сжалось.       — Не буду, светлячок.       Чонгук моргнул, слегка отстраняясь, смотря в глаза мужа с лёгким недоумением.       — Как ты меня назвал?       Чимин усмехнулся, медленно проведя пальцами по его щеке, касаясь тёплой кожи.       — Светлячок.       — Ты меня так всегда называешь?       — Конечно. Просто ты никогда не замечал.       Чонгук нахмурился, вспоминая.       — Когда?       — Когда ты спишь. — Альфа улыбнулся, глядя на него с такой теплотой, что Чонгук почувствовал, как по коже пробежали мурашки. — Когда ты злишься и фыркаешь, когда слишком много говоришь, когда горишь идеями, когда настаиваешь на своём, когда упрямо сжимаешь губы, когда смеёшься так, что глаза скрадывают улыбку.       Наследный принц не знал, что сказать.       — Почему… светлячок?       Чимин усмехнулся, легко прижимая его ладони к своей груди.       — Потому что ты светишься, даже когда сам этого не замечаешь.       Чонгук сжал губы, отворачиваясь, но герцог тут же поймал его лицо, вновь заставляя смотреть на себя.       — Ты ведь знаешь, как я тебя люблю, правда?       Принц сглотнул, вглядываясь в знакомые серые глаза, в которых отражалось всё, что было в нём самом.       — Знаю.       — Тогда не сомневайся.       Командор оставил лёгкий поцелуй на его губах, почти мимолётный, но такой нежный, что Чонгук неосознанно потянулся следом, не желая отпускать этот момент.       — Я вернусь. К тебе, к детям. Обязательно.       — Обещаешь?       — Клянусь.       Чонгук вдохнул глубже, а затем просто прижался к его груди, уткнувшись носом в шею.       — Я ненавижу тебя за то, что не могу тебя ненавидеть.       Чимин тихо засмеялся, обнимая его крепче.       — Именно поэтому ты меня любишь.

***

      Дни тянулись бесконечно долго, превращаясь в недели ожидания. В этот раз разлука ощущалась особенно остро. Чонгук привык, что его муж — человек моря, привык к тому, что Пак Чимин всегда тянулся к бескрайним волнам, к необъятному горизонту. Но даже после стольких лет брака, после рождения двоих детей, наследный принц никак не мог привыкнуть к пустоте, которая оставалась после его ухода.       Офицер-командор старался. Он выходил в рейсы реже, проводил как можно больше времени дома, заполняя резиденцию Азур своим присутствием, заботой, любовью. Альфа всегда находил время для детей, для омеги, даже когда его поглощала работа, даже когда сердце звало море. Но как только герцог покидал семью, отправляясь на корабль, Чонгук вновь оставался один на один со своими мыслями. Он снова выходил на крыльцо резиденции и смотрел туда, где бушевали волны, едва различая среди них маленькую точку на горизонте — уходящий в даль корабль. Принц ловил себя на том, что снова молится, снова просит судьбу вернуть Чимина домой как можно скорее.       Да, может, это эгоистично, но что он мог с собой поделать? Он любил. Любил настолько сильно, что временами его пугала эта любовь, её глубина, её безысходность. Иногда, особенно в такие дни, когда одиночество накатывало слишком яростно, омега думал: а что, если бы они сбежали? Оставили бы всё: Корону, дворцы, обязанности, отправились бы на далёкий остров, жили бы у океана, вместе выходили бы в рейсы? Как бы сложилась их жизнь тогда? Было бы им легче?       Чонгук не знал. Никто не знал. Единственное, что он знал точно — ему не хватало Чимина. Не хватало этих уверенных шагов по дому, не хватало запаха морской соли и терпких яблок, не хватало тепла, не хватало рук, что всегда обнимали его с такой силой, будто могли удержать от всех бурь в этом мире.       Но вместо этого наследный принц находился здесь, в кабинете Короля, слушая, как отец тихо перелистывает бумаги, как периодически откашливается, прикрывая рот платком, как слишком устало выдыхает после каждого прочитанного листа. Раон выглядел уставшим. Наследный принц замечал это ещё тогда, когда отец только начинал болеть, но теперь это стало очевидным. Лицо Короля чуть осунулось, тёмные волосы тронула седина, а взгляд, когда-то полный силы, теперь стал тяжелее, словно ему приходилось прилагать усилия, чтобы просто держаться.       Раон поднял голову от документов и посмотрел на сына.       — Ты стоишь у окна, словно замёрзший призрак, — сухо заметил Король, отложив перо. Чонгук медленно перевёл взгляд от стекла на отца.       — Просто думаю, — честно ответил омега. Раон кивнул, не задавая лишних вопросов.       — О муже?       Принц поджал губы, но не стал врать.       — Не только.       — Сколько ещё ему быть в море?       — Четыре месяца, если не будет задержек.       Король вновь выдохнул, потирая виски.       — Тяжело даётся это ожидание?       Чонгук усмехнулся, но без капли веселья.       — Каждый раз, как в первый.       Раон кивнул, будто ожидая такого ответа.       — Любить моряка — значит любить океан. А океан никогда не принадлежит никому.       Чонгук промолчал.       — Но ты знал, на что шёл, — продолжил отец.       — Да.       — И всё же скучаешь.       — Каждый день.       Раон посмотрел на сына долго и внимательно, и в его взгляде мелькнуло что-то, чего Чонгук не мог понять.       — Когда я женился на твоей матери, мне сказали, что Король не может позволить себе слабости. Не может открыто любить, не может скучать, не может ждать. Я верил в это долгие годы, пока не понял, что это ложь. Власть — самая страшная слабость. Она забирает всё, что дорого, если позволишь.       Чонгук вновь посмотрел в окно. Океан вдали был таким же, как всегда.       — Я бы хотел быть слабым, — тихо признался омега.       Раон грустно усмехнулся.       — И я когда-то хотел.       — И что стало твоей слабостью? — Чонгук наконец оторвал взгляд от окна, снова посмотрев на отца. — Ты ведь матушку даже не любил… У вас была другая любовь, не такая, как должна быть между супругами.       Раон на секунду задержал дыхание. Чонгук заметил, как пальцы альфы сжали перо, но потом Король расслабился и, будто приняв вызов, откинулся на спинку кресла.       — Ты говоришь, будто знаешь, что такое должна быть любовь, — с усмешкой произнёс альфа. Чонгук поджал губы.       — Я знаю.       Раон смотрел на него долго, потом кивнул.       — Да, ты знаешь. Твоя мать всегда надеялась, что ты не повторишь моих ошибок.       — И всё же ты повторил ошибки своих предков, женившись на женщине, которую не любил.       Король слегка улыбнулся, но в этой улыбке было больше усталости, чем радости.       — Иногда любовь — это не про страсть. Не про желания. Любовь — это долг, Чонгук. И если ты хоть раз любил по-настоящему, то знаешь, что она требует жертв.       Принц почувствовал, как внутри что-то неприятно кольнуло.       — Ты хочешь сказать, что твоя жертва — это семья?       — Нет, — Раон покачал головой. — Моя жертва — это я сам.       Он на секунду задумался, а затем тихо, словно признание, добавил:       — Я никогда не был счастлив, сын.       Чонгук вздрогнул, услышав это. Он не знал, как на такое реагировать.       — Тогда почему?..       — Потому что иногда выбора нет. И если ты хочешь править, если ты хочешь удержать Корону, ты должен быть готов пожертвовать собой.       — А если я не хочу жертвовать собой?       Раон посмотрел прямо в глаза сыну.       — Тогда однажды тебе придётся выбрать, что важнее — любовь или трон.       Чонгук молчал, но не двинулся с места. Вместо этого он сделал шаг вперёд, обогнул массивный стол и, не говоря ни слова, опустился за спиной отца, обнимая его за плечи. Осторожно, почти нерешительно, омега прижался подбородком к его голове, вдыхая знакомый запах: лёгкий аромат бумаги, чернил и чего-то привычного, что всегда ассоциировалось с домом. Раон не двигался. Лишь на секунду замер, будто удивлённый этим неожиданным проявлением близости, а затем тяжело выдохнул, чуть опуская плечи.       — Ты не привык ко мне в таком виде, — голос отца звучал глухо, но мягко.       — Нет, не привык, — честно ответил Чонгук, чуть крепче сжимая его. — Но ты всё равно остаёшься моим отцом.       Король тихо усмехнулся, но не ответил. Несколько мгновений тишины растянулись между ними, и Чонгук наслаждался этим моментом, зная, что их было слишком мало.       — Ты вырос, — Раон заговорил неожиданно, задумчиво. — Мне иногда кажется, что я моргнул, и ты уже не ребёнок.       — Я давно не ребёнок, отец.       — Для меня всегда будешь ребёнком. — Король покачал головой. Чонгук чуть повернул голову, снова вдыхая его запах.       — Ты устал?       — Всю жизнь. — Раон улыбнулся.       — Тогда отдохни, я побуду с тобой.       Король не ответил. Лишь медленно поднял руку, мягко сжав ладонь старшего сына на своём плече.       — Побудь, — тихо сказал он.       Наследный принц сел напротив, наблюдая, как Король неспешно разбирается с кипой документов. Движения отца были отточенными, уверенными — десятилетия практики в каждом взмахе пера, в каждом листе, который он изучал, подписывал, откладывал в сторону или возвращал в папку. На столе перед Раоном стояла деревянная коробка, наполненная бумагами. Она выглядела тяжёлой, переполненной ежедневными заботами Королевства. Чонгук молчал, следя за тем, как отец вынимает очередной документ, скользит по нему взглядом, морщит брови и откидывает в сторону, чтобы вернуться к нему позже. Казалось, это был его ритуал: перебирать, анализировать, принимать решения без лишних эмоций.       — Каждый день одно и то же, — наконец заговорил Король, не поднимая глаз. — Утром мне приносят вот эту коробку, полную забот и тревог Королевства. Я просматриваю каждый документ, решаю, что требует моего внимания, что можно поручить министрам, а что вообще не стоит моих глаз.       Чонгук чуть наклонился вперёд, заинтересованно наблюдая.       — Почему ты мне это рассказываешь?       Раон на секунду замер. Было видно, что Король не ожидал вопроса. Потом он медленно опустил перо, прикрыл глаза, будто размышляя. Когда Раон снова заговорил, голос его стал тише.       — Потому что ты мой сын. Моё наследие.       Он слегка приподнялся, но тут же закашлялся, резко отвернувшись в сторону. Чонгук вздрогнул, но прежде чем наследный принц успел что-то сказать, Король уже утирал платком рот, осторожно пряча его в ладони, будто пытаясь скрыть то, чего не должно было быть.       — Отец…       — Всё в порядке. — Голос Раона прозвучал хрипло, но твёрдо. Король даже слегка улыбнулся, словно ничего не случилось. — Ты должен хотя бы знать, что такое обязанность Короля. Даже если не хочешь знать.       Чонгук внимательно смотрел на него, изучая каждый жест, каждый мимолётный взгляд, который отец пытался спрятать. Что-то внутри неприятно сжалось, когда омега снова заметил, как тот прикрыл ладонью рот, отворачиваясь к окну.       — Ты плохо выглядишь, — наконец выдавил принц, откидываясь на спинку кресла.       — Ты всегда был прямолинеен. — Раон едва усмехнулся, снова потянувшись к документам, будто хотел сменить тему, но Чонгук не собирался отступать.       — Почему ты мне ничего не сказал?       — Потому что ты не должен был волноваться. У тебя своя семья, свои заботы, а я… — Король запнулся, снова кашлянул, и на этот раз, когда его пальцы прижались к губам, Чонгук успел заметить алый след.       — Отец… — в его голосе прозвучала неприкрытая тревога. Раон на мгновение прикрыл глаза, но затем всё же встретился с сыном взглядом.       — Это не то, о чём ты должен беспокоиться.       — Ты так говоришь, будто я не твой сын.       Король долго молчал, изучая лицо своего первенца, затем выдохнул и опустил плечи, словно сдаваясь.       — Когда ты родился, я был слишком молод. Слишком сосредоточен на Короне, на обязанностях. Я не позволял себе слабостей. Даже любви.       Чонгук нахмурился, но не перебивал.       — Ты знаешь, что у нас с твоей матерью никогда не было той любви, что есть у тебя и Чимина. Это был долг, союз, политический брак, но она стала моей опорой, пусть и по-своему. Я никогда не говорил ей этого, но без неё мне было бы трудно.       Принц внимательно слушал, не зная, к чему ведёт этот разговор.       — Я не хотел привязываться к тебе, потому что думал, что это сделает меня слабым. Я держал тебя на расстоянии. Но когда ты уехал в пансион… — Раон посмотрел на свои руки, сложенные на столе. — Тогда я понял, что мне чего-то не хватает.       Чонгук вздрогнул.       — Ты никогда не показывал этого.       — А что бы это изменило? Я Король. Я не имею права быть просто отцом.       — Но ты всё равно им был.       Раон поднял на него взгляд.       — Был ли?       Омега встал, медленно обошёл стол и, вместо того чтобы обнять отца, присел на корточки сбоку от кресла, осторожно беря его за руку. Пальцы наследного принца сомкнулись вокруг натруженной ладони, ощущая силу, что когда-то управляла целой страной, и теплоту, которая, несмотря на всё, всё ещё была там. Раон напрягся, но не отдёрнул руки, лишь опустил на сына взгляд: усталый, внимательный, скрывающий под слоем непоколебимости что-то, что он, возможно, сам не хотел признавать.       — Ты был, — голос Чонгука звучал тихо, но в нём не было ни капли сомнения. — Пусть и не так, как мне хотелось, но был.       Король глубоко вдохнул, словно собираясь что-то сказать, но вместо слов лишь крепче сжал пальцы сына. И Чонгук понял: этого было достаточно.       Раон устало потёр виски, отложив последнюю папку с документами в сторону. Король уже давно чувствовал на себе взгляд сына: внимательный, изучающий, будто тот пытался запомнить каждую деталь, каждый жест, каждую морщинку, что залегала на лице короля.       — На сегодня всё, — наконец сказал Раон. Голос был чуть хрипловатым. — Ты можешь ехать домой. Тебе не нужно сюда приезжать каждый день.       Чонгук слегка усмехнулся, склонив голову набок, будто взвешивая слова отца.       — Думаешь, я тебя послушаю? — произнёс наследный принц с лёгкой насмешкой, но в голосе прозвучала искренняя тёплая забота.       Раон не ответил, лишь хмыкнул. А затем, когда принц уже направился к выходу, Король встал из-за стола и посмотрел на него. Чонгук, уже взявшись за ручку двери, вдруг почувствовал этот взгляд и повернулся обратно. То, что он увидел, заставило его на секунду замереть. Раон раскрыл руки, предлагая объятие. Редкий жест. Почти забытый для них. Чонгук моргнул, будто не до конца веря, а затем, не раздумывая больше, шагнул вперёд, заключая отца в крепкие, тёплые объятия.       Отец был всё ещё таким же: сильным, стойким, пахнущим бумагой, дорогим табаком и тем тонким ароматом древесины, который всегда был в его покоях. Чонгук вдохнул этот запах, задерживаясь на мгновение дольше, чем планировал. А затем чуть отстранился, легко целуя отца в щёку.       — Я безумно тебя люблю. — Голос омеги был мягким, пропитанным нежностью. — И безумно скучаю.       Раон не ответил, но его ладонь легла на плечо сына, сжала его едва ощутимо, но достаточно, чтобы Чонгук понял: это было взаимно.       — Если что-то будет не так, — добавил наследный принц, улыбнувшись, — пусть мне сразу доложат. Я всё равно буду приезжать чаще. Дети слишком любят вас с мамой.       Он отступил, но перед тем, как покинуть кабинет, вдруг хмыкнул, вспоминая:       — Кстати, Сиану очень понравился твой подарок. Теперь труба стоит в его комнате, и, честно говоря, пап… если я однажды проснусь и обнаружу, что слегка оглох на одно ухо, знай — это на твоей совести.       Раон тихо рассмеялся. Чонгук, бросив на него последний тёплый взгляд, всё же вышел за дверь, уже чувствуя, как сердце согревает эта тихая, но важная встреча.       Когда наследный принц вышел из кабинета отца и направился в сторону сада, где его уже ждали дети, он даже не успел сделать нескольких шагов, как на него налетел младший брат. Сонхён, словно вихрь, едва не сбил его с ног, вцепившись в рукав пиджака. В глазах юноши горело нетерпение, он явно был полон решимости добиться своего.       — Чонгук! — протянул младший принц, дёргая брата за рукав так, словно тот был его последним шансом на спасение. — Я больше не могу здесь сидеть! Мне скучно, ужасно скучно! Возьми меня с собой в резиденцию!       Чонгук только закатил глаза, расправляя заломы на ткани, и усмехнулся.       — А тебе не кажется, что ты слишком часто стал этим пользоваться? — поддразнил он. — Чуть что не так — сразу ко мне, как будто я нянька.       — Ну так ты мой брат, — невозмутимо парировал Сонхён, не убирая рук и смотря на старшего так, будто был уверен в своей победе. — Ты мне по жизни должен.       — По жизни должен? — омега приподнял бровь, но в голосе сквозило скрытое веселье. — С каких это пор?       — С того момента, как ты родился раньше меня, — важно заявил младший омега, сложив руки на груди, будто говорил об очевидных вещах. — Я же не виноват, что появился на свет позже!       Чонгук рассмеялся, покачав головой.       — Так, может, тогда и ты мне должен? За то, что появился благодаря мне?       Сонхён возмутился, зашипел, но не сдался. Он продолжил ходить за братом по пятам, пока наследный принц, шаг за шагом, не приблизился к саду, где Сиан и Хаон играли на лужайке с мячом.       — Чон, ну пожалуйста, ну что тебе сложно? Мне правда нечем заняться, дворец слишком… слишком скучный! — продолжал ныть младший, хватаясь за рукав старшего брата. — Там только книги, какие-то бумажки, мама с отцом то заняты, то разговаривают между собой, а ты хоть что-то делаешь интересное!       — Ага, конечно, интересное, — фыркнул Чонгук, вспоминая горы документов, с которыми сталкивался в кабинете Короля.       — Да хоть что-то! — сдавленно выдохнул Сонхён. — Дети там, морской воздух, Чимин, в конце концов! Ты же не запретишь мне пообщаться с Его Светлостью?       Чонгук скептически посмотрел на брата.       — Ага, значит, теперь уже из-за Чимина хочешь к нам в гости?       — Чон! — закатил глаза младший принц. — Ну конечно нет, но просто…       — Ты тоже Чон, между прочим, — с хитрым прищуром произнёс Чонгук, скрестив руки на груди. — Так что не пытайся отделиться от семейного имени.       — Да я и не пытаюсь! — тут же запротестовал Сонхён, но брат лишь покачал головой.       — К тому же, твой любимый друг сейчас в море, если ты вдруг забыл, — добавил Чонгук, бросая на него взгляд, полный лёгкой насмешки.       Сонхён нахмурился, но ничего не сказал, лишь сцепил руки за спиной, немного топчась на месте. Наследный принц заметил, как брат невольно скользнул взглядом в сторону горизонта, туда, где бушевали волны, и понял, что тот так же скучает.       — Поэтому не думай, что я разрешу тебе пить, — усмехнулся Чонгук, заставляя младшего принца снова посмотреть на него.       — Чонгук! — возмутился Сонхён. — Ну я же не ребёнок!       — Ребёнок, — спокойно парировал Чонгук, легонько хлопнув его по плечу.       — Тебе двадцать четыре, между прочим, — нахмурился младший.       — Да, но разница между нами есть, к тому же, у меня уже есть дети. — ухмыльнулся старший.       — Да-да, конечно, величественная разница в пять лет, — пробормотал Сонхён, закатывая глаза.       — Ладно, сдаюсь, — махнул Чонгук рукой, а затем, когда брат буквально подпрыгнул от радости, тут же добавил: — Но при одном условии.       — Любое!       — Не устраивай хаос в моём доме, — предупредил наследный принц, покосившись на брата исподлобья. — Один раз вы уже с Сианом разнесли гостиную, мне пришлось перед слугами извиняться.       Сонхён засмеялся, но тут же поклялся, что в этот раз будет тише воды, ниже травы. Чонгук рассмеялся, а затем махнул ему рукой, приглашая следовать за собой.       — Пойдём, а то дети и без тебя устроят переворот в резиденции.       Сонхён только довольно усмехнулся, довольный тем, что уговорил брата, и поспешил за ним.

***

      Осень постепенно вступала в свои права, окрашивая деревья в багряные и золотые тона. Воздух становился всё более прохладным, обволакивая резиденцию Азур лёгкой сыростью и ароматом опавших листьев. Дни тянулись неторопливо, словно вязкая патока, и несмотря на привычную жизнь, в которой всё шло своим чередом, чего-то не хватало. Чонгук чувствовал это каждой клеточкой своего тела. Наследный принц не привык к тишине, что иногда окутывала дом, когда дети были заняты своими делами или когда омега оставался в кабинете один. Не привык к тому, что приходилось вечерами сидеть в мягком кресле у камина и перелистывать книги вместо того, чтобы ощущать тепло мужа рядом, слушать его глубокий голос и касаться привычного запаха морской соли, смешанной с яблоками. Теперь его окружало лишь время, которое тянулось мучительно долго.       Дети, конечно, не давали полностью погрузиться в такие мысли. Они требовали внимания, шалили, спорили, играли, но всё равно ощущали эту скрытую тоску по отцу. Сиан и Хаон были умными и чувствительными, даже маленький Хаон, который иногда просто приходил к родителю, забирался на колени и молча прижимался, словно чувствовал, что Чонгук нуждается в молчаливом утешении.       С появлением Сонхёна в доме обстановка немного разрядилась. Младший брат привнёс в резиденцию новую энергию, отвлекая не только детей, но и самого Чонгука от внутренних тревог. Он много говорил, рассказывал истории, что происходили во дворце, шутил, хотя принц знал, что и ему было не до смеха. Раон, хоть и шёл на поправку, всё ещё находился под пристальным наблюдением врачей, и каждый новый отчёт вызывал новую волну беспокойства.       Чонгук старался держать себя в руках. Он отвлекался на работу, перечитывал бумаги, что привозили из дворца, иногда отвечал на письма, но большую часть времени проводил с детьми. Омега читал им книги, наблюдал, как они лепят фигурки из теста с поварами, как учатся писать первые буквы под присмотром гувернантки. Иногда он просто смотрел на них, размышляя о том, насколько быстро они растут. Сиан был умным, сообразительным, в нём было что-то от Чимина. Это проявлялось в манере держаться, в спокойствии, с которым маленький альфа смотрел на вещи. Он был терпеливее Хаона, который, напротив, всегда требовал внимания, требовал движения, эмоций, был вспыльчив, хоть и таким же ласковым. Хаон, копия Чонгука, Сиан, отражение Чимина. И каждый из них напоминал о муже, которого сейчас не было рядом.       Вечера в доме становились ещё тише. Наследный принц часто засиживался в своём кабинете, уткнувшись в письма и бумаги, которые приносил ему слуга. Иногда он выходил на террасу, укутываясь в плед, смотрел в сторону моря, которое теперь скрывалось за осенним туманом, и думал о том, как там Чимин. Что он делает? Что видит, плывя через бесконечные воды? Скучает ли так же, как скучает Чонгук?       Письмо от герцога пришло неожиданно. Чонгук, погружённый в разбор бумаг, лениво перебирал приглашения на открытие выставок, театральных постановок и приёмы, которые он, скорее всего, не посетит. Ровный почерк секретаря на каждом конверте, аккуратная печать, строгие формулировки. Всё это сливалось в единый поток официальных обязательств, от которых никуда не деться.       Но когда в стопке среди важных бумаг омега заметил знакомый почерк на плотном кремовом конверте, сердце дрогнуло. Чонгук осторожно провёл пальцами по написанному имени, словно мог через бумагу ощутить тепло рук мужа. Затем, не раздумывая, вскрыл письмо и вчитался в первые строки. Он перечитывал его несколько раз, порой усмехаясь, порой закатывая глаза, порой прикрывая ладонью губы, чтобы скрыть нежную улыбку, что так и норовила сорваться.       Чимин был лёгким. Даже когда командор писал письма, даже находясь за тысячи миль от дома, его слова звучали так, будто он шептал их прямо в ухо. Беззаботный, тёплый, чуть насмешливый тон, дерзкий флирт, которым альфа никогда не стеснялся играть даже на бумаге, как будто не беспокоился о том, что письмо может попасть в чужие руки.       Чонгук только покачал головой. Легко представить, как герцог сидит в своей каюте, закинув ноги на стол, склонившись над бумагой, ухмыляясь каждой написанной строке.       В тот вечер, когда вся резиденция уже затихла, когда за окнами шумел осенний ветер, наследный принц устроился в своём любимом кресле у камина, завернувшись в тёплый шерстяной плед. Вино в бокале мягко отражало отблески огня, разливая на пальцы и запястье золотистые отсветы. Он перечитал письмо снова, на этот раз медленно, смакуя каждую фразу, словно это был голос самого Чимина.       «Ты скучаешь по мне, светлячок?».       Чонгук усмехнулся, проведя кончиком пальца по строке.       «Знаю, что скучаешь. Я тоже».       Глупый. Бесстыдный. Любимый. Омега сделал глоток вина, прикрыл глаза, позволив себе хоть ненадолго окунуться в тепло этих слов, согревающее не хуже огня в камине. Всё было хорошо. Он знал это. И от этой мысли становилось легче.       Наследный принц уже почти потерялся в мыслях, позволяя себе забыться в тёплом пламени камина и в словах, что ещё несколько минут назад были лишь чернилами на бумаге, но вдруг услышал тихий скрип двери. Он не сразу обратил внимание, лишь когда лёгкие шаги приблизились, а затем раздался сонный голос:       — Ты что, пьёшь один?       Чонгук чуть вздрогнул от неожиданности и поднял взгляд. В дверях стоял Сонхён, растрёпанный, босый, в свободной пижаме, которая, казалось, была на пару размеров больше. Глаза у него были чуть припухшие, будто он только что ворочался в постели, но сон так и не пришёл.       — Тебе-то что за дело? — усмехнулся Чонгук, поднимая бокал, как бы в знак тоста.       — Мне не спится, а ты тут с вином и с такой хитрой улыбкой, что аж подозрительно, — фыркнул младший брат, проходя ближе и плюхаясь рядом. Чонгук покосился на него и только мягко покачал головой.       — Письмо пришло.       — От герцога?       — От кого же ещё? — Чонгук усмехнулся шире, снова опуская взгляд на листок, который держал в руках. Сонхён чуть наклонился, вытягивая шею.       — И что он там тебе такого написал, что ты светишься, как новогодняя гирлянда?       — Дело не в том, что он написал, а в том, как.       — Ох, не надо этих загадок, — отмахнулся младший, поёрзав в кресле. — Ты и так скучал, а теперь ещё больше скучать будешь.       Чонгук только вздохнул, делая ещё глоток вина.       — Это неизбежно.       Сонхён прищурился, будто внимательно его изучая, а потом хитро улыбнулся.       — Ладно, раз уж ты тут сидишь один, может, нальёшь мне тоже?       Чонгук фыркнул и покачал головой.       — Ты вообще-то ещё ребёнок.       — Ой, да брось, мне уже не пять лет, — Сонхён закатил глаза, делая вид, что обиделся.       — Да, но и не двадцать, — ухмыльнулся наследный принц, качая бокал в руке.       — И что? Ты тоже начал пить не с двадцати.       — Это был стресс, — драматично вздохнул Чонгук, делая вид, что устал объяснять.       — А у меня стресс из-за брата, который сидит тут ночью, улыбается, как влюблённый идиот, и не хочет делиться вином!       Чонгук рассмеялся, отставляя бокал и откладывая письмо на столик.       — А ну марш в кровать, недоросль.       Сонхён обиженно скрестил руки на груди, но всё-таки поднялся. Чонгук уже было подумал, что брат ушёл, но Сонхён, вместо того чтобы покинуть гостиную, развернулся и плюхнулся рядом с ним, пристроившись на софе. Он бесцеремонно забрал часть пледа, кутаясь в него, и, прежде чем Чонгук успел среагировать, ловко схватил его бокал с вином и сделал пару глотков.       — Эй! — возмутился наследный принц, но в голосе не было злости, лишь укор.       — Ну, не убудет же, — Сонхён отмахнулся, ставя бокал на столик, и, тяжело вздохнув, уставился в огонь.              Чонгук, наблюдая за ним, понял, что младший брат не собирается уходить. В отличие от прежнего легкомысленного выражения лица, теперь в его глазах читалась какая-то тихая, едва уловимая печаль.       — Ты чего? — спросил старший омега, чуть сдвигаясь, чтобы устроиться удобнее. Сонхён молчал какое-то время, будто собираясь с мыслями, а потом внезапно произнёс:       — Я завидую тебе.       Чонгук удивлённо моргнул.       — Завидуешь?       — Ага. — Младший нервно усмехнулся и покачал головой. — Завидую тому, что ты единственный из нас учился в пансионе, что у тебя была целая школа, где тебя учили не только манерам, но и реальным вещам, химии, физике, математике. А я? Чему меня учили? Танцевать? Держать вилку в руках? Как правильно вести беседу в светском обществе?       Он сжал губы, будто слова застревали в горле, но потом всё-таки продолжил:       — Порой мне кажется, что я просто глупый. Что никогда не встречу свою любовь. Мне уже девятнадцать, а я даже не знаю, что это такое. Ты в этом возрасте уже ходил окрылённый, уже был с герцогом, вы ждали первенца, а я?..       Он замолчал, закусив губу, и Чонгук почувствовал, как его сердце сжалось.       — Мне порой так грустно из-за этого, — наконец выдохнул Сонхён, не отводя взгляда от пламени.       Наследный принц молча смотрел на брата, позволив ему выговориться. Он видел, как пальцы младшего сжались на краю пледа, как плечи чуть дрожали от напряжения. Всё это вдруг показалось старшему таким знакомым. Омега и сам когда-то чувствовал себя так, запертым в золотой клетке, разрывающимся между долгом и своими желаниями. Разве не об этом он мечтал, когда стоял у окна в пансионе, всматриваясь в горизонт? Разве не этого боялся, когда впервые осознал, что Чимин для него значит больше, чем просто офицер?       — Сонхён, — тихо позвал Чонгук и осторожно коснулся его плеча. Тот повернул голову, в глазах мерцала грусть. — Любовь не приходит по щелчку пальцев. — Голос омеги звучал мягко. — Она не зависит от возраста, от места, от обстоятельств. Если ты ещё не встретил свою любовь, это не значит, что её не будет.       — Да, но… — Сонхён запнулся, закусив губу.       — Ты знаешь, как я встретил Чимина? — неожиданно спросил Чонгук, усмехнувшись уголками губ.       — Конечно, знаю, — младший фыркнул. — Об этом говорит вся семья.       — А ты знаешь, как я мечтал о свободе? — Чонгук чуть сильнее сжал его плечо, словно пытаясь передать ту важность, что звучала в его словах. — Как мне было страшно признать, что моё сердце выбрало не то, что было положено по традициям? Как я сомневался, боялся сделать шаг?       Сонхён молчал, внимательно слушая.       — Любовь это не просто вспышка, — продолжил Чонгук. — Это выбор. Это борьба. Это моменты счастья и моменты боли. Это ожидание. И если ты сейчас не нашёл её, значит, просто ещё не настало время.       Он немного помолчал, потом усмехнулся, встряхивая голову:       — Тем более, ты же Чон. И если мне пришлось бороться за свою судьбу, то уж ты точно найдёшь свою.       Сонхён тихо рассмеялся, качая головой.       — Ты правда думаешь, что я встречу кого-то?       — Я в этом уверен, — твёрдо ответил Чонгук, кладя ладонь на его руку. — И знаешь что? Может, ты найдёшь кого-то там, где совсем не ожидаешь.       Они ещё немного сидели в тишине, глядя в огонь, пока Сонхён не вздохнул и не встал, потягиваясь.       — Ладно, — протянул он. — Пойду я спать, а то ты тут сидишь, пьёшь, улыбаешься как идиот с письмом.       Чонгук усмехнулся.       — Спокойной ночи, братец.       — Спокойной, — отозвался тот, направляясь к двери.              Когда дверь за ним закрылась, наследный принц снова взглянул на письмо Чимина, которое всё ещё держал в руках, и улыбнулся, проведя пальцами по знакомому почерку. Да, любовь это не вспышка. Это не сказка. Это выбор. И его выбор всегда будет одним и тем же.

***

      Зима, Рождество. Что может быть прекрасней этого чувства, когда впервые за много лет вся семья оказывается под одной крышей? Снег ложился мягким покрывалом на черепичную кровлю, леса вокруг молчали под тяжестью инея, и только редкий хруст лисьих следов в сугробах нарушал эту торжественную, почти священную тишину.       Резиденция Нордгрейв, как и сотни лет назад, раскрыла свои массивные кованые ворота, будто приветствуя тех, чья кровь когда-то зародилась в этих стенах, чьё имя вплетено в историю страны. Старинное поместье, утопающее в снегах и хвое, словно вышло из страниц летописи. Здесь раньше жили первые монархи, правители восточных земель, когда ещё Королевство только укрепляло свои границы, а трон стоял не в сердце столицы, а именно здесь, среди лесов, где в зале с витражами принимались судьбоносные решения. Но время шло. Когда державу объединили под единым гербом, столицу перенесли ближе к побережью, в новый дворец, величественный, сияющий, но уже лишённый той суровости, что так жила в стенах Нордгрейва.       Теперь он стал зимней охотничьей резиденцией.       Нордгрейв жил своей особой жизнью. Он будто просыпался от многолетней дремоты, едва услышав скрип колёс на перроне и приглушённые голоса прибывших гостей. Поезд пришёл ранним утром, когда снег ещё лежал свежим, нетронутым покрывалом на узкой дороге, ведущей от станции к главному въезду резиденции. Холодный пар вырывался из уст людей, пока они ступали по утоптанной дорожке.       Чонгук прибыл с детьми и родителями, в сопровождении младшего брата и герцогини Марселины. Та, к удивлению всех, на этот раз не отказалась от семейного праздника, а напротив, согласилась ехать в Нордгрейв вместе с остальными. И хотя лицо её, как всегда, оставалось непроницаемым, казалось, что в глазах теплился отблеск чего-то тёплого, родственного, как бы герцогиня ни пыталась это скрыть.       Резиденция с её длинными коридорами, коврами с выцветшими гербами, позолоченными зеркалами и антикварными светильниками стала настоящим чудом в глазах детей. Сиан и Хаон, словно маленькие вихри, с первых минут бросились исследовать каждый уголок. Они перебегали от одной двери к другой, восхищённо вглядывались в массивные портреты на стенах, забирались на резные кресла и заглядывали под столы в парадной гостиной. Младший, с круглым лицом и вечно удивлёнными глазами, всё пытался понять, кто такой огромный человек в мундире на портрете у лестницы и правда ли, что он когда-то был таким же принцем, как и его отец. Сиан же пытался рассекретить механизм старинных часов, стоящих у стены, держа на лице серьёзное выражение, словно командир на задании. Слуги едва успевали убирать со столов вазы, пугаясь, что хрупкий фарфор не выдержит шалостей двух маленьких бурь.       Но даже в этой суете чувствовалась тишина. Тишина, связанная с отсутствием Пак Чимина. Командора не было рядом, и, как ни пытался наследный принц это скрыть, отсутствие супруга ощущалось особенно остро именно в этом доме, наполненном историями, в котором каждый угол словно ждал его возвращения. Омега знал, что тот приедет ближе к самому празднику. Он знал, что это вынужденное опоздание всё равно было привычным для службы, для жизни офицера флота. Но всё равно, внутренне, Чонгук ощущал, что это Рождество без него пока ещё не началось по-настоящему. Он улыбался детям, говорил с матерью, поддерживал разговор с братом, даже позволял тётушке втягивать себя в незначительные беседы о винтажных шторах в столовой.       Марселина, несмотря на свою отстранённость, следила за детьми с лёгким прищуром. Она не вмешивалась, не пыталась их останавливать. Наоборот, казалось, что где-то в глубине её спокойного взгляда теплилась искра умиления. И хотя герцогиня редко обращалась к кому-то напрямую, её присутствие чувствовалось. Как аромат её крепких сигарет, как шелест её длинных юбок, как мягкий стук каблуков по деревянному полу.       Первые дни в Нордгрейве текли неторопливо, как снежные хлопья за окнами. Плавно, мягко, с предсказуемой ритмичностью, что приносила покой. Дом наполнялся запахом хвои, корицы и еловой смолы. Всё чаще в коридорах слышались шаги, смех и приглушённые разговоры. Чуть позже слуги внесли в гостиную огромную ель с широкими пушистыми ветками. Такую высокую, что её верхушка касалась резного карниза. Её установили в центре зала, обвязали золотой лентой и оставили до следующего утра, до самого торжественного момента, когда всей семьёй должны были её украшать.       Чонгук спустился в холл в мягкой шапке на голове, держа под мышкой коробку с ёлочными игрушками. Сиан бежал следом, прижимая к груди коробку с лентами. Хаон упрямо тащил за собой мягкого оленёнка, будто тот тоже непременно должен был участвовать в процессе. В гостиной уже стоял Сонхён, который первым принялся сортировать игрушки, осторожно вынимая стеклянные шары из бумажных обёрток. Он тут же завязал спор с братом о том, куда лучше повесить большие украшения, ближе к низу или всё же к центру дерева, где они будут ярче отражать свет гирлянд.       — Если ты повесишь этот шар сюда, он скроется за веткой! — сердито выдохнул Чонгук, указывая пальцем на середину.       — А если ты повесишь его вниз, его собьёт Хаон своим оленёнком, — с ухмылкой парировал Сонхён и поднял шар повыше, словно дразня.       — Не собьёт! — вмешался Сиан, уверенно вставая между ними. — Потому что я буду следить!       — А кто будет следить за тобой? — бросил младший принц, и это вызвало очередную волну смеха.       Спор разгорелся до такого уровня, что даже Хаон, забыв о своей игрушке, начал тянуться к коробке с шарами, требуя повесить что-то самому, невнятно лепеча и топая ногой. Слуги с трудом сдерживали улыбки, наблюдая, как два взрослых мужчины, наследный принц и его младший брат, ссорились с серьёзностью политической дискуссии из-за очередного шара, тогда как два малыша делали всё возможное, чтобы вмешаться и внести свой хаос.       В это время из глубины комнаты, присев на мягком кресле у окна, Королева с усталой, но доброй улыбкой наблюдала за происходящим, склонившись к мужу. Раон тоже смотрел, сдерживая лёгкую усмешку, и, тихо наклонившись к ней, проговорил:       — Дети есть дети.       — Да уж, — вздохнула Королева, — и некоторые из них вырастают, но никогда не взрослеют.       Они оба тихо рассмеялись, наблюдая за своими сыновьями, так увлечёнными процессом, словно от правильного расположения стеклянного шара зависело будущее всей резиденции.       Позже, когда ель уже блистала золотыми лентами, мерцала огоньками и играла радужными отблесками от стеклянных игрушек, все вместе сели на диваны, укутались пледами и пили горячий шоколад. Сиан взахлёб рассказывал о том, как он сам спасал ёлку от «стратегической катастрофы». Хаон, сидя у дедушки на коленях, сосал пальчик и устало клевал носом, сжимая в ладошке маленький серебристый колокольчик, который якобы сам упал.       Время в Нордгрейве текло по-своему. Вязко, тепло, обволакивающе. Словно сама зима старалась укрыть это место плотным снежным одеялом, отгородив его от всего остального мира. Резиденция дышала историей, вековыми тенями на стенах, ароматом старых ковров и потемневшего дерева. Здесь всё звучало иначе, даже шаги по каменным плитам казались приглушёнными, спокойными.       Наследный принц не спешил. Он впитывал каждую деталь. Как дети катались по гладким коридорам на шерстяных носках, с визгами скользя по полу. Как Сонхён, лениво развалившись на диване, читал газету, попутно комментируя очередные статьи из политических колонок. Как Королева, закутавшись в меховую шаль, ходила по галереям, проверяя порядок, будто сама резиденция могла забыть, как встречать праздники. Даже тётушка Марселина вела себя на удивление спокойно, предпочитая уединение в зимнем саду с бокалом вина, закуривая свои тонкие сигареты и глядя на заснеженные деревья, словно пытаясь увидеть в их ветвях ответы на давно забытые вопросы.       Дни шли. Каждый вечер они собирались вместе. Кто-то читал детям сказки у камина, кто-то играл на фортепиано, пока кто-то другой мурлыкал рождественские мелодии. Дворецкие вежливо подавали горячий сидр, каштаны, пропитанные пряным соусом, ореховые пироги и сладкие булочки с маслом и корицей. Иногда Сиан поднимался на табуретку, чтобы громко зачитать своё письмо для Санты, а Хаон пытался изобразить оленя, бегая по комнате с двумя деревянными палками, изображающими рога.       Смех был повсюду. В голосах, в жестах, в уютных мелочах повседневности, которые создавали настоящее семейное волшебство. И только в глазах Чонгука иногда скользила едва заметная тоска. Омега ждал. Ждал того момента, когда знакомые шаги вновь зазвучат в коридорах, когда знакомый голос тихо скажет: «Я дома».       Праздник приближался. Снег всё шёл и шёл, укутывая Нордгрейв белоснежной тишиной. Слуги украшали ещё одну комнату, музыкальную, где на Рождество должен был играть струнный квартет. Гирлянды развешивали по перилам, устанавливали рождественские венки. Даже в саду, среди заснеженных аллей, расставили фонарики и вырезанные изо льда фигуры. Всё дышало ожиданием праздника. Но для Чонгука праздник был в другом. В голосе, в объятии, в тепле ладоней, которого ему сейчас так не хватало. И каждый вечер он прислушивался. К звуку подъехавшей машины, к шагам, эхом отдающимся в пустых холлах. Но день за днём всё оставалось прежним.       В один из вечеров, когда Нордгрейв затих под мягким звоном рождественских часов, а в коридорах разносился лишь отголосок вальса, что играли в музыкальной комнате для Королевы и её младшего сына, Чонгук не нашёл себе места в уютной, но опустевшей резиденции. Он покинул личные покои и направился в зимний сад.       Тётушка, как всегда, была там. Всё в том же кресле, закутанная в роскошный плед, с бокалом вина в одной руке и тонкой сигаретой в другой. Ветер качал тонкие ветви за окнами, отблески льда играли на полу, но взгляд её оставался холоднее стекла. Герцогиня подняла глаза, когда услышала шаги, и лишь слегка кивнула, будто появление племянника не было неожиданным, будто она ждала. Не говоря ни слова, Марселина махнула рукой, давая понять слуге, стоящему в тени, чтобы тот принёс второй бокал и налил туда вина. А затем, с почти ленивой невозмутимостью, пододвинула к нему небольшой серебряный портсигар, открыв крышку. Внутри ровно лежали длинные сигареты, рядом тяжёлая зажигалка.       — Если хочешь, кури, — сказала она негромко, почти равнодушно, будто предлагала не вино и табак, а возможность забыться, хоть на минуту. — Иногда дым помогает рассеять лишние мысли.       Чонгук опустился в кресло рядом, взял в руки бокал и молча смотрел, как свет преломляется в рубиновой жидкости. Наследный принц никогда не курил. Да и вино пил редко. Всё это казалось чужим, ненужным. Но в этот вечер омега всё-таки взял одну сигарету, долго вертел её в пальцах, прежде чем поджечь. С непривычки он вдохнул слишком резко, закашлялся. Тётушка лишь усмехнулась в свой бокал, не произнеся ни слова. Было в ней что-то хищное, но и безмятежное. Она никогда не суетилась, не пыталась утешить. Просто была рядом, странным образом присутствием напоминая: всё проходит, даже боль.       Наследный принц пил медленно, смаковал вино, наблюдая, как дым извивается в воздухе, и всё равно чувствовал, как тоска разъедает изнутри. Не помогали ни красота резиденции, ни ёлка, которую наряжали всей семьёй, ни смех детей, что всё реже звучал в его голове. Он хотел одного: услышать, что муж вернулся. Что вот-вот в коридоре раздастся громкий голос, шаги, запах морской соли и яблок, и всё, что мучительно долго висело в груди, исчезнет.       Но ночь была пуста. И сердце болело слишком остро.       Чонгук молчал долго. Тишина, ставшая их общим спутником в этот вечер, всё ещё висела между ними, прерываемая лишь лёгким потрескиванием огня в камине и редкими глотками вина. Омега не знал, зачем остался. Может, просто хотел не быть один в этой тоске, а может, искал ответы, которых никто, кроме неё, дать не мог. Марселина в который раз затушила сигарету, прикрыв глаза, словно что-то вспоминая. И в этот момент принц решился заговорить.       — А вы… — Голос был тише, чем хотелось, немного хриплый от дыма. — Откуда ты знаешь Чимина?       Бровь герцогини едва заметно поднялась, но на лице не дрогнуло ни одной эмоции. Она наливала себе новый бокал, будто решала, стоит ли вообще отвечать.       — А ты знаешь, почему я отказалась от престола?       Принц замер, опустив взгляд в огонь.       — Нет, — признался он. — Никто не знает. Даже отец.       — Конечно, не знает, — хмыкнула герцогиня, поднося бокал к губам. — Ни он, ни совет, ни вся эта свора придворных. Им было проще думать, что я просто устала. Что я женщина с капризами, альфа с некой тенью. Но правда совсем иная.       Она поставила бокал на стол, поигрывая пальцами с ободком.       — Я отказалась от трона ради одного мужчины. Альфы. С павшего Королевства Аварии. Капитана флота. Слишком гордого, слишком дерзкого… и слишком живого для этой мёртвой Короны.       Чонгук смотрел на неё, не отрываясь. Сердце в груди будто замедлило свой ход. Имя она не назвала, но… омега уже чувствовал, куда ведёт её история.       — Он был твоим… — начал омега, но она прервала, махнув рукой.       — Нет. Он никогда не был моим, но я была его. Всей душой, всем разумом, до потери себя. А он… он был морем. Слишком большим, чтобы принадлежать берегу. Он ушёл в рейс и вернулся другим. Я знала: сердце его больше не принадлежит мне. Он влюбился в омегу с одного материка. Она была простой, нежной и упрямой.       Она усмехнулась, взгляд её стал каким-то далёким, будто она видела сейчас не Чонгука, а тень своей молодости, той любви, что прожгла её изнутри.       — Она родила ему сына. Одного мальчишку, с глазами как океан, что достались ему от матери. Она родила твоего мужа.       Чонгук чуть приоткрыл рот, будто не до конца поверил в услышанное.       — Ты хочешь сказать… — начал он, но она кивнула.       — Я знала, кто он, ещё до вашей свадьбы. Видела его в газетах, ещё когда он был слишком юн, но слишком горд. У него есть этот взгляд… взгляд его отца, хоть и глаза разные. Но такой же стальной, и такая же боль внутри. И свобода, которую невозможно приручить.       Принц не сразу нашёл, что ответить. Он чувствовал, как в груди поднимается что-то странное — смесь восхищения, грусти и… вины. Словно теперь он ещё яснее понимал, откуда в Чимине эта сила. Эта неуловимая принадлежность к морю.       — Значит… — прошептал он. — Ты наблюдала за ним всё это время?       — Нет, — покачала головой герцогиня. — Я просто… позволила себе иногда смотреть, как живёт чужая жизнь, которая могла быть моей. И знаешь, Чонгук, я ни о чём не жалею. Даже если бы всё повторилось снова, я бы вновь выбрала его, зная как всё обернётся. Пусть и на один миг.       Она достала ещё одну сигарету, прикурила, глядя сквозь витражные стекла зимнего сада, где начал сыпать лёгкий снег. А Чонгук молчал, держа в руках свой бокал, ощущая во рту вкус вина, но уже не чувствовал тепла, лишь горечь.       — Он знает? — наконец, чуть тише спросил Чонгук, не сводя с неё взгляда. — О вас? О том, что ты была с его отцом?       Марселина не сразу ответила. Она затянулась, выдохнув дым в сторону, и только потом повернула голову в сторону принца.       — Нет. И не должен. Это история для меня и только для меня. Не для него, или кого-то другого. Я не ищу смысла в прошлом. Я не прошу признания. Я просто… — альфа замялась, и впервые в голосе её проскользнула нотка чего-то личного, надломленного. — Просто хочу хоть иногда видеть, как он живёт. Как продолжает путь того, кто когда-то разбил меня полностью. Видеть, что тот выбор, что сделал его отец, был не напрасен. Что в нём осталась сила, и воля, и честь, ведь он так похож на него…       Чонгук молчал. Он чувствовал, как холодок пробирается под кожу, как прошлое незаметно касается настоящего, словно смыкая круг, который казался таким далёким. И теперь, осознавая, какую связь носит в себе командор, наследный принц словно взглянул на него по-новому. Это не просто сын офицера. Это продолжение пути, обрезанного внезапно. Наследие, что не носит титулов, но носит кровь и эту необъяснимую тягу к воде, к горизонту, к свободе.       — Знаешь, — тихо сказал он, — иногда я боюсь, что недостаточно его понимаю. Что он живёт совсем иначе, чем я. Что мы слишком разные.       Марселина мягко улыбнулась, будто предугадав эти слова.       — А ты не должен понимать его до конца, Чонгук. Ты просто должен держать его рядом. Море нельзя запереть в клетку. Его можно только любить. Любить, зная, что однажды оно снова уйдёт за горизонт, но всегда вернётся. Всегда.       Наследный принц выдохнул и чуть опустил взгляд. Слова старшей герцогини прозвучали слишком метко. Слишком больно. И слишком правдиво.       — Ты ведь тоже как вода, — вдруг сказала альфа, глядя на него. — Но не море. Ты — берег. Неподвижный, устойчивый, крепкий. И только на твоём берегу Чимин может бросить якорь, когда ему это нужно.       Принц даже не знал, что ответить. Только легко кивнул и, неожиданно для самого себя, сказал с теплотой:       — Спасибо… тётя.       Марселина слегка приподняла бокал.       — Не стоит. Я просто рассказала тебе правду. Иногда её достаточно, чтобы перестать бояться чужой глубины.

***

      Снег за окнами становился гуще. Пламя в камине трепетало, освещая винные бокалы и портреты на стенах. И Чонгук вдруг почувствовал, что, может быть, впервые за эти дни он стал немного ближе к пониманию того человека, с которым делит свою жизнь. И которого, возможно, никогда не сможет полностью постичь. Но сможет удержать. Любовью. Терпением. Верой.       Омега лежал в тёплой, но такой бесконечно холодной постели, укутанный в плотные шерстяные покрывала, и всё равно не чувствовал тепла. Оно давно перестало быть физическим ощущением. Теперь тепло для него было голосом, касанием, присутствием. Оно было в дыхании, что срывается о висок, в шёпоте «я рядом» посреди ночи, в руке, что держит крепче, когда всё рушится. А сейчас, в этой постели, в этих покоях, где всё было роскошно и выверено до мелочей, наследный принц чувствовал только пустоту.       Он не спал. И даже не пытался. Смотрел в окно, как хлопья снега ложились мягко на подоконник, как медленно опускались с неба, плавно, словно кто-то сверху сыпал их с ладони. Зимний пейзаж за окном казался вырезанным из сказки. Лес был погружён в белоснеличую тишину, резиденция укрыта снежным одеялом, и всё вокруг будто бы замирало, ожидая чуда. Но в голове звенели слова Марселины. Пронзительные, точные, как острые иглы, тихие, но слишком глубоко вонзившиеся в душу.       «Море нельзя запереть в клетку. Его можно только любить».       Чонгук сжал пальцы в кулак поверх покрывала. Почему всё было так сложно? Почему, даже пройдя годы, пережив с этим человеком войну взглядов, брак, детей, море, кровь, страхи и любовь, он всё ещё чувствовал себя на границе между «держать» и «отпустить»? Омега ведь знал, что Чимин это свобода. Знал с первой встречи, с первого письма, с первого поцелуя в шуме весеннего сада. Но даже зная, так тяжело было принимать это каждый раз заново.       Наследный принц перевернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку, где слегка пахло морской солью, яблоками, лёгким ароматом липы и чая. Он вдохнул глубже, до дрожи в груди. И только тогда понял, как скучает. Скучает до боли, до сжатого горла, до тупого ощущения одиночества в грудной клетке. Может, Марселина и была права. Может, любовь это не удерживать. Это быть тем самым берегом. Тем, к которому всегда возвращаются. Омега этого хотел. Всегда хотел. Но почему же так сложно было быть этим берегом, когда душа мечтала быть штормом, быть океаном для него, быть якорем, быть парусом?       Чонгук закрыл глаза. И позволил этим мыслям разрезать ночь. Снег всё так же ложился за окном. А в сердце, словно отголоском прошлого, звучал тихий голос: «Ты просто должен держать его рядом…»       Наследному принцу снилось, как тёплые, крепкие руки обнимали его так, как никто другой не умел. Снился запах морской соли, впитавшийся в кожу, в волосы, в дыхание того, кого он любил. Снились серые, любимые глаза, в которых он тонул годами, такие родные, такие живые, что каждый раз, встречаясь с ними во сне, ему хотелось забыться, провалиться в это тепло окончательно. Снились губы, что шептали ему слова любви, снились ладони, широкие, с огрубевшей кожей и такими родными мозолями, что оставляли после себя на его теле след, будто касались не кожи, а самой души. Он любил.       Боже, как омега любил.       Сколько уже прошло лет с их первой встречи? Почти девять. Почти девять лет с того весеннего утра, когда Чонгук впервые увидел этого человека в пансионе, в том самом месте, где всё только начиналось. С тех пор прошло почти десятилетие, сменились эпохи, титулы, жизни, выросли дети, а любовь осталась. Такая же сильная, обжигающая, как и тогда, только глубже, осмысленнее, пронизанная памятью, болью, радостью, их общими ночами, их общим домом.       Разве так бывает? Так долго, так верно, так до дрожи в пальцах? Наследный принц не знал. Но знал одно: прижиматься к этому телу было слишком приятно. Слишком родное ощущение, слишком болезненно-необходимое, чтобы быть просто сном. Это тепло не казалось иллюзией, наоборот, оно было слишком реальным. Слишком настоящим, чтобы принадлежать пустоте.       Шершавые ладони скользили по спине во сне, а аромат пряных яблок, соли, рома и тонкой, едва уловимой горечи табака витал рядом, пронизывал сознание. Когда наследный принц распахнул глаза, вырванный из сновидения этим запахом, этим ощущением живого прикосновения, сердце сбилось с ритма. Омега замер. И только тогда понял: это не сон. Всё это время он действительно прижимался к чему-то тёплому, родному. Чонгук моргнул, пытаясь разобраться в мыслях, но всё, что видел, это очертания тела рядом.       Сердце ударило сильнее.       Наследный принц затаил дыхание, будто боялся спугнуть это чудо. Медленно повернул голову, приподнявшись на локте, и взгляд его наткнулся на плечо. Знакомое, сильное, с маленьким родимым пятнышком у основания шеи, которое омега всегда целовал как своеобразный оберег, как точку притяжения, как напоминание о доме. Он дотянулся дрожащей ладонью, коснулся кожи, едва ощутимо, боясь, что если надавит сильнее, всё исчезнет, всё окажется вымыслом, очередным кошмаром, который утро смоет без следа. Но кожа была тёплой.       Сердце гулко билось в груди, когда Чимин шевельнулся, медленно повернулся на бок, подставляя лицо свету. И Чонгук увидел его. Своего альфу. Своего герцога. Супруга. Возлюбленного. Всё это в одном человеке, который сейчас спал рядом, как будто никогда и не уезжал, как будто всё это бесконечное ожидание, тоска, бессонные ночи и пустая постель были лишь иллюзией. Как будто всё это время командор просто спал, дышал рядом, а не бороздил холодные воды в чужих краях, так далеко от дома.       Чонгук не знал, как сдержать себя. Омега придвинулся ближе, уткнулся лбом в его шею, вдохнул глубоко, до боли в груди, до головокружения. Запах. Богом почти забытый запах, от которого болело сердце, когда его не было, и расцветала душа, когда он возвращался. Уют соли, терпкости, пряной зелени, сдобренный тонкой нотой железа, отпечатком моря, которое герцог носил с собой в каждом касании, в каждой поре своей кожи.       — Ты вернулся… — прошептал наследный принц, сам не веря словам, и почувствовал, как пальцы, знакомые до дрожи, медленно сомкнулись на его запястье.       Чимин открыл глаза. Тяжёлые, ещё сонные, но такие родные, такие глубокие, что Чонгук просто не выдержал и поцеловал его. Не в губы, сначала в висок, в линию скулы, в уголок глаза, в каждую точку, которую хотел ощущать под губами вечно. Потом уже прижался к губам, мягко, будто исповедуясь всем телом в своей любви, тоске, преданности.       — Я скучал, — выдохнул омега в эти губы, когда оторвался на секунду. — Так сильно скучал, что думал, сойду с ума.       — Я знаю, — хрипло ответил командор и пальцами скользнул по его щеке. — Я тоже. Каждый день. Каждую ночь. Каждый чёртов вздох.       Они снова поцеловались. Уже крепче, уже с тоской, с жадностью, с горечью прожитых врозь недель, с благодарностью судьбе за этот миг возвращения. А за окном продолжал падать снег, ложась мягким покровом на мир, будто само небо пыталось укутать эту встречу, эту любовь, эту тишину, такую драгоценную, такую живую. И в этот момент Чонгук понял: всё было правильно. Всё ради этой минуты.       Наследный принц прижался к нему теснее, будто боялся, что если отпустит хоть на секунду, всё снова исчезнет, растает, ускользнёт, окажется сном. Он уткнулся лицом в его шею, стиснул пальцы на спине мужа, с каждой секундой всё сильнее, всё отчаяннее. Слёзы, давно стоявшие комом в горле, внезапно хлынули. Сначала беззвучно, лишь горячими каплями, что медленно стекали по коже, смешиваясь с дыханием. А потом навалилась вся боль целиком, всей тяжестью накопленного, сдержанного, вытесненного.       Омега заплакал так, как не плакал уже давно. Не от слабости, нет, а от силы чувств, от любви, от той безмерной пустоты, которая разверзалась в его груди каждую ночь, когда он поворачивался в кровати и не находил рядом этого тела, этих рук, этих губ. От того, сколько раз он просыпался в одиночестве, поджимал под себя колени, прятал лицо в подушке и молился, чтобы только всё это скорее закончилось, чтобы его альфа скорее вернулся домой, целый, невредимый, живой. Оттого, сколько раз он заставлял себя улыбаться ради детей, ради семьи, ради дворца, когда внутри всё выло волком.       — Это было слишком долго… — прошептал Чонгук сквозь слёзы, дрожащим голосом, едва отрываясь от его шеи. — Я… я так устал ждать, Чимин… Я больше не могу…       Герцог ничего не ответил сразу. Он просто крепче обнял его, прижал к груди, положил подбородок на макушку, медленно, осторожно гладил по спине, словно успокаивал птенца, которому слишком долго пришлось лететь сквозь бурю. Альфа знал: слова сейчас будут пусты. Никакое «я рядом», никакое «я вернулся» не снимет эту боль. Её нужно было прожить до конца. Нужно было дать этим слезам пролиться, дать этой любви снова ожить в прикосновениях, в дыхании, в том, как их тела снова стали единым.       — Прости, — тихо сказал командор, уткнувшись губами в волосы омеги. — Прости, что оставляю. Прости, что заставляю тебя чувствовать это. Прости за всё…       Чонгук качнул головой, не отрываясь от него. — Нет… Не извиняйся. Просто… просто не отпускай меня сейчас. Только сейчас… побудь рядом. Целую вечность. Хоть немного.       — Целую жизнь, — ответил Чимин, не задумываясь. — Я обещал тебе это, помнишь?       И они лежали так долго, не говоря больше ни слова. Просто чувствуя друг друга. Просто существуя в этом моменте, где время замедлилось, а снег всё продолжал падать за окнами, обволакивая мир мягкой тишиной.       Альфа чувствовал, как дыхание мужа постепенно успокаивается, как дрожь стихает, как пальцы, вцепившиеся в ткань ночной рубашки на груди герцога, становятся слабее, но всё ещё не отпускают. Чимин гладил его размеренно, по-вечернему неторопливо, скользил ладонью по спине, по талии, по плечам, будто заклинал это тело снова поверить в тепло, в безопасность, в то, что всё самое страшное уже позади.       Чонгук поднял голову, уставшими, заплаканными глазами глядя на его лицо. Любимое, родное, с этой чуть грубоватой линией скул, с усталостью под глазами, с тихой нежностью в каждом миллиметре взгляда. Омега дотронулся до щеки альфы, провёл пальцами по скуле, по подбородку, по изгибу губ, мягко, будто боялся, что его прикосновение может разбить эту реальность, развеять её, как туман.       — Я скучал, — выдохнул наследный принц еле слышно, замирая, когда пальцы Чимина перехватили его запястье, а затем легко потянули вниз, заставляя опуститься к его губам.       Поцелуй был мягким, тягучим, таким долгим и медленным, будто они заново знакомились. Их губы соприкасались осторожно, почти боязливо, пока командор не обхватил ладонями его лицо, целуя крепче, чуть глубже, проникая теплом под самую кожу. А Чонгук тянулся ближе, гладил его по груди, по плечам, зарывался в волосы на затылке, вдыхал этот такой родной запах. Морской, терпкий, пряный, с нотками чего-то, что нельзя было описать словами, но что ассоциировалось у омеги только с одним с домом.       — Ты даже не представляешь, как сильно мне тебя не хватало, — выдохнул омега, целуя его снова, мягче, срываясь на трепет. — Я ночами просыпался и пытался вспомнить, как ты держишь меня, как гладишь… как целуешь.       — Я здесь, — шепнул Чимин, чуть приподнимаясь, обнимая его крепче. — Я с тобой. И больше никуда не уйду. Не этой ночью. Не в этот миг.       Они снова слились в поцелуе, глубже, медленнее. Их тела инстинктивно тянулись друг к другу, укрываясь одеялом тепла и любви. Всё было в этих прикосновениях: и тоска, и прощение, и благодарность. Чонгук лежал на нём, не отрываясь от его губ, пока руки Чимина ласково скользили по его спине, чуть сжимали бёдра, пока их дыхания переплетались в один ритм, а сердца стучали в унисон.       Альфа медленно стянул с него ночную рубашку, ткань скользнула по коже, обнажая плечи, ключицы, грудь. Его ладони легли на обнажённую спину, пальцы прошлись по позвоночнику, едва касаясь, но от этого прикосновения по телу омеги пробежала дрожь. Чимин целовал его лицо, шею, спускался к ключицам, оставляя на коже горячие следы губ. Чонгук запрокинул голову, позволяя, открываясь, доверяя.       — Я так хотел тебя, — прошептал командор между поцелуями. — Каждую ночь представлял, как ты рядом. Как пахнет твоя кожа. Как ты вздыхаешь во сне.       — Я тоже, — выдохнул наследный принц и пальцами сжал его плечи. — Я считал дни. Часы. Минуты.       Чимин перевернул его на спину, нависая сверху, и посмотрел в глаза. Долго, глубоко, будто пытался заглянуть в самую душу. Его ладонь легла на щеку омеги, большой палец провёл по скуле, стирая остатки слёз.       — Ты моё всё, — тихо сказал альфа. — Ты это знаешь?       Чонгук кивнул, не в силах говорить. Он просто тянулся к нему, обвивал руками шею, прижимался всем телом, чувствуя, как кожа к коже, сердце к сердцу, дыхание к дыханию стираются все границы между ними. Они не торопились. Это была не страсть, не буря, не жажда, это была их любовь. Сложенная из долгих лет, боли, нежности, испытаний.       Когда Чимин вошёл в него, медленно, осторожно, Чонгук выдохнул с такой облегчённой дрожью, будто всё это время ждал только этого момента. Омега прижался к нему, уткнулся лицом в его плечо, чувствуя, как альфа наполняет его, заполняет пустоту, что зияла внутри все эти недели. Их движения были плавными, неторопливыми, сдержанными, как будто каждый из них боялся спугнуть эту тишину между ударами сердца.       Не было ни спешки, ни остроты, ни страстной торопливости, что так часто сопровождала их близость в прошлые ночи. Сейчас всё было иначе: мягче, глубже, почти священно. Это был не просто акт любви, это было возвращение, слияние, подтверждение того, что, несмотря на расстояния, на время, на одиночество, их тела всё ещё помнят друг друга до последнего прикосновения, до последнего вздоха, до последней дрожи в пальцах.       Чонгук лежал под ним, руки обвили шею альфы, пальцы мягко скользили по коже, оставляя едва ощутимые следы, будто пытались запомнить каждую черту заново. Омега целовал его в губы долго, горячо, со всей той нежностью, которая скапливалась в нём неделями. Их языки переплетались, касания усиливались, но не теряли своего тонкого, почти трепетного настроения. Наследный принц двигался в такт, медленно, как будто хотел остаться в этом мгновении навсегда, забраться глубже в тепло, в этот родной шелест дыхания, в этот запах, в этот взгляд, в эти сильные руки, что держали его так, будто никогда не отпустят.       Чимин смотрел на него сверху вниз. Взгляд тёплый, сдержанный, будто через пелену наслаждения альфа всё ещё не мог оторваться от того, как красиво выглядит его омега. С взлохмаченными волосами, полураскрытым ртом, покрасневшими щеками, с влажным блеском глаз, что смотрели на него с такой любовью, от которой внутри всё горело. Командор держал его за талию, ласкал бёдра, приподнимался навстречу каждому движению. И каждый раз, когда Чонгук подавался к нему, его губы шептали слова, которым было слишком тесно в этом мире.       — Мой свет, — выдохнул герцог. — Ты не представляешь, как долго я ждал этого момента… тебя, вот так рядом, целого, живого, тёплого… любимого.       Чонгук чуть задыхался, прижимался лбом к его лбу, шептал в ответ:       — Я тоже ждал… каждую ночь, каждый день. Ты моя сила. Мой воздух. Без тебя я будто и сам перестаю существовать.       Их тела соединились вновь, глубже, плотнее. Наследный принц слегка всхлипнул от ощущения, не боли, нет, от той эмоциональной разрядки, что накрывала его волной, когда сцепка началась. Омега прижался к груди альфы, горячими ладонями касался его лица, уткнулся губами в ямку ключицы, тяжело дышал и дрожал под каждой вспышкой чувств, прокатывающейся через тело.       Чимин, почувствовав сцепку, лишь сильнее обнял омегу, гладил спину, прижимал ближе, шептал что-то тёплое, убаюкивающее, интимное. Альфа чувствовал, как тяжело дышит его омега, как дрожит от чувств, как сжимает пальцами его плечи. И всё, что ему хотелось, просто удержать его здесь, среди этих простыней, среди этого мира, среди этой реальности, где никто не может их разлучить.       — Потерпи, — шептал командор, целуя влажные виски. — Скоро всё стихнет, мой родной. Просто побудь со мной. Просто будь здесь.       И Чонгук оставался. Погружённый в чужое тепло, в любовь, в защиту, в то единственное место, где он мог быть собой маленьким, уставшим, ранимым, но бесконечно любимым.       Когда всё затихло, и тела перестали дрожать в последней, выдохшейся волне, осталась только тишина. Она легла поверх них, словно второе одеяло, согревая изнутри больше, чем тепло их сплетённых тел.       Чонгук прижался к мужу всем телом, забрался под одеяло ближе, как будто пытался спрятаться от всего мира, от всех мыслей, от всех тех страхов, что копились неделями. Пальцы омеги слабо подрагивали, скользили по груди альфы, будто проверяли здесь ли он, не сон ли это, не утечёт ли это счастье сквозь пальцы, как всегда.       Чимин лежал спокойно, обняв его. Одной рукой альфа гладил по спине, другой запустил пальцы в густые волосы и едва ощутимо перебирал их прядь за прядью. Он чувствовал, как его омега утыкается носом в кожу, вдыхает с отчаянной потребностью, как будто в нём, и только в нём, была жизнь, воздух, смысл. И герцог не мешал. Просто был рядом, позволял любить себя, позволял этому ночному затишью заполнить все их трещины, затянуть самые тонкие ранки, даже если они всё ещё саднили.       Чонгук дрожащими пальцами нащупал ладонь мужа и сжал её крепко, вплетая свои пальцы в его, прижимаясь щекой к плечу. Омега чуть поводил носом по коже, словно не хотел отпускать даже эту часть, как будто она могла раствориться. Губы наследного принца раскрылись, но слова не шли. Вместо них был только тихий, почти детский выдох.       — Не отпускай меня, — едва слышно.       — И не собирался, — мягко ответил Чимин, касаясь его щеки. — Никогда.       — Обещай.       — Я клялся этим кольцом, помнишь? — Альфа чуть приподнял его руку, на которой вместе с обручальным кольцом теперь блестел подарок, что он привёз из далёких берегов. — А если тебе мало, готов клясться каждым морем, по которому проходил, каждым ветром, что трепал паруса моего корабля. Я принадлежу тебе, светлячок. Без остатка. Без права на возврат.       Наследный принц слабо улыбнулся. Глаза его всё ещё были влажными, но это была уже другая влага, не от боли, не от тоски. Это было облегчение. Принадлежность. Дом. Омега не знал, насколько долго этот миг продлится. Возможно, снова придётся провожать. Возможно, снова будет ждать. Возможно, ещё будут расстояния, сложные разговоры, разлуки. Но сейчас всё было иначе. Сейчас он был рядом. Сейчас альфа был здесь.       — Засыпай, — шепнул Чимин, целуя в висок. — Я здесь. Я рядом. Я держу тебя.       И Чонгук закрыл глаза. Не потому что хотел спать, а потому что мог себе это позволить. Впервые за долгое время позволить себе отдохнуть, раствориться в этом голосе, в этих руках, в этом дыхании рядом, которое в унисон с его собственным звучало как самое родное в мире.

***

      За завтраком было шумно, как и должно быть в доме, где живёт любовь. Дети, возбуждённые до предела, не могли усидеть на месте и то и дело наперебой тянулись к своему отцу, карабкались на колени, болтали, смеялись, лепетали что-то вперемешку с рассказами о том, как скучали. Сиан увлечённо жестикулировал, рассказывая о своих играх с братом. Хаон, держась ближе к родителю-альфе, с довольной миной прижимался щекой к плечу, словно боялся, что отец снова исчезнет.       Чимин целовал их поочерёдно в румяные щёки, гладил волосы и смотрел на своих мальчиков с мягким, всепоглощающим выражением любви. Командор ловил каждое слово, каждый взгляд, каждую улыбку, будто собирал их в себе, чтобы сохранить, чтобы хватило до следующего выхода в море, если такой всё-таки когда-нибудь будет.       Марселина, сидящая чуть в стороне, выглядела отстранённой, но Чонгук не пропустил, как взгляд её снова и снова возвращался к фигуре герцога. Долго. Слишком долго. Особенно к глазам. Её серые глаза ловили серые глаза герцога, и каждый раз, когда это происходило, герцогиня будто отводила взгляд с запоздалой горечью, с чем-то скрытым под ледяной маской безучастия.              Наследный принц смотрел на это молча, с лёгким сжатием в груди. Он понимал. Слишком хорошо понимал. Марселина была такой же, как и он. И кто бы ни считал её холодной или чужой, омега знал, какая боль может прятаться в человеке, который когда-то тоже отказался от всего ради любви, но всё равно остался в одиночестве. Она могла казаться далёкой и закрытой, но теперь Чонгук видел: в ней жила та же сталь, что и в нём. Та же жила, что пульсировала в крови семьи Чон, порой мешая дышать, но всё же делая их теми, кем они стали.       Герцог слегка хлопнул ладонью по столу, привлекая внимание, и с лёгкой улыбкой велел слугам принести подарки, что он привёз из своих странствий. В ответ на радостный гомон детей альфа повернулся к мужу, склонился к нему и нежно, почти едва ощутимо, коснулся губами руки, которая теперь украшалась не только обручальным кольцом, но и новым. Тем, что командор надел ему прошлой ночью в тишине спальни, с особой теплотой и сдержанным волнением, прося не снимать никогда.       Кольцо было из белого золота, с вкраплением редкого лазурита, переливавшегося в свете утреннего солнца, и гравировкой внутри. Тайной, как клятва, как всё, что связывало их сердца. Память о том, что даже если моря разделят их снова, любовь останется на пальце, вплетённая в металл.       Подарки разносились по резиденции с шумом и восторгом, словно часть самого океана пришла в дом вместе с герцогом. Слуги выносили украшенные лентами коробки. Каждую из них Чимин лично выбирал, вспоминая лица родных, их вкусы, привычки и даже мелкие причуды. Альфа никогда не позволял себе просто «привезти что-нибудь». Каждую вещь он подбирал с трепетом, будто отрезая кусочек мира, в котором жил в плавании, чтобы принести его сюда, к тем, кого любил.       Детям командор вручил небольшие сундуки, искусно вырезанные из морёного дерева, украшенные резьбой в виде волн и звёзд. Внутри лежали маленькие телескопы, компасы, карты с морскими чудовищами и тайными островами, игрушечные сабли и по паре корабликов, выточенных вручную одним старым моряком, которого Чимин встретил в одной из бухт. Глаза мальчиков сияли. Они тут же устроили мини-экспедицию прямо на ковре в холле, раскладывая карту и меряя шагами расстояния между воображаемыми землями, пока герцог смеялся и говорил, что они настоящие морские волки.       Сонхёну досталась шкатулка, украшенная узором в виде альбатросов, как символ свободы. Внутри коллекция редких музыкальных пластинок с джазом, который младший брат наследного принца так обожал, и тонкая цепочка с якорем из тёмного серебра. Сонхён застыл с ней в руках, и впервые за всё утро его глаза стали влажными. Он ничего не сказал, только подошёл к брату-герцогу и крепко обнял.       Королеве достался изысканный набор чайной посуды, выточенной из тончайшего фарфора, расписанного вручную. Каждый узор изображал птиц, летящих над морем. Женщина сдержанно улыбнулась, пальцами легко проведя по краю чашки, и коротко кивнула. Но Чимин заметил, как дрогнули её губы, прежде чем она отвела взгляд.       Королю альфа подарил книгу. Старое издание в кожаном переплёте, собрание морских баллад и песен, собранных по всему Королевству и за его пределами. Внутри, на форзаце, герцог оставил надпись от руки: «Песни тех, кто слышит море сердцем. Пусть они согревают долгие вечера. С уважением, ваш сын, Пак Чимин». Раон пробежался взглядом по строчкам, прикрыл книгу ладонью и кивнул. Только кивнул с лёгкой улыбкой. Но командор знал: этого было достаточно.       И наконец, когда все уже начали расходиться, Марселина получила свой подарок. Скромную на первый взгляд брошь из позолоченного металла в виде паруса, на котором был выгравирован едва заметная морская звезда. Герцогиня, держа её в руках, долго молчала, а затем сказала тихо, глядя в глаза герцогу:       — Я слышала, что такие броши дарили тем, кто когда-то потерял море. Спасибо, командор.       И только тогда, когда всё улеглось, когда шум праздника чуть стих, когда дети уже возились в холле с новыми игрушками, а взрослые разошлись кто куда, Чонгук остался стоять на пороге, наблюдая за всем этим. Омега сжал пальцами кольцо на своей руке, гладкое, прохладное, весомое. Повернул его, ощупывая гравировку изнутри, словно ещё раз перечитывая её. Взгляд наследного принца скользнул к мужу, сидевшему в кресле и разговаривающему с Сонхёном, светло, мягко, искренне. И в этот миг Чонгук понял, что нет ни Короны, ни Королевства, которые могли бы затмить для него этого человека. Потому что всё, что было светлым в его жизни, начиналось и заканчивалось в этих глазах, в этих руках, в этом море, что дышало в теле Пак Чимина.

***

      Рождество в Нордгрейве наступило тихо, почти незаметно,. Снег за ночь лёг плотным покрывалом, укутывая леса и крыши, словно мир сам захотел затаиться, стать чище, мягче, белее, как и должно быть в день, когда сердце наполняется светом, а душа тянется к теплу.       С самого раннего утра дом проснулся не от шумных голосов, а от запаха. Воздух был насыщен корицей, тёплым хлебом, свежей выпечкой, пряностями и сладким молоком, в которое слуги по традиции добавляли немного ванили. Камины потрескивали ярче, чем обычно. Свечи были зажжены повсюду, не ради света, а ради атмосферы. Мягкий, тёплый свет плясал на стенах и отблескивался в витражных окнах.       Слуги мельтешили по дому, перенося корзины с подарками, блюда с фруктами, угощения для праздничного стола. Дети уже давно проснулись, в предвкушении ринулись к ёлке, огромной, почти до потолка, украшенной лентами, шарами, старыми игрушками. Сиан бегал вокруг дерева, пытаясь рассмотреть, какие из подарков подписаны его именем. Хаон с важным видом держал в руках игрушечный кораблик, будто был капитаном собственной экспедиции. Их смех звучал громко и радостно, и даже старые стены резиденции будто откликались эхом, повторяя эти звуки счастья.       Чонгук сидел на диване в гостиной, завернувшись в тёплый плед, и наблюдал за этой суматохой с тёплой улыбкой. Рядом Сонхён пытался аккуратно достать из коробки одну из гирлянд, умудряясь каждый раз обматываться ею сам. Королева, всё так же утончённая и изящная, в тёплом вязаном кардигане, расставляла маленькие фарфоровые фигурки на каминной полке, сценки из рождественских баллад, что собирались в их семье годами. Король сидел в кресле, как всегда сдержанный, но в его взгляде была особая мягкость, которая появлялась только в такие дни.       Герцог Пак выглядел так, будто никуда не уходил. Командор с лёгкой небрежной улыбкой держал Хаона за руку, помогая ему поставить маленькую звёздочку на миниатюрное дерево, которое они вместе украсили в детской. Временами альфа подходил к Сиану, что уже разобрал один из новых кораблей и пытался понять, как работает механизм парусного управления. А потом просто обнимал своих сыновей за плечи, прижимая к себе и вдыхая их запах, пропитанный сладостью печенья и мандариновой кожуры.       На обед собрались все. Стол был накрыт с королевским размахом: запечённая индейка, утка в винном соусе, густой мясной пирог, овощи, ягоды в маринаде, подливы, хлеба, пудинги, карамелизированные фрукты. Бутылки красного и белого вина, ром, ликёр, глинтвейн, горячий чай с травами. Чонгук, сидя рядом с мужем, всё чаще сжимал его ладонь под столом, просто потому что мог.       А вечером, когда свет стал меркнуть, когда ночь вновь покрыла окна инеем, вся семья собралась в библиотеке. Там зажгли камин, положили пледы, разлили горячий шоколад для детей и крепкий ром для взрослых. Рассказывались истории. Одни с долей юмора, другие с оттенком грусти. Марселина рассказала одну из старых легенд, что передаются в их роду уже столетиями. Даже Король в какой-то момент заговорил о детстве, о своём друге короле Авари, деда герцога, и старых охотничьих поездках.       И только потом, ближе к полуночи, когда все устали, когда Хаон заснул прямо на коленях у отца, а Сиан пытался держаться бодрым, прижимаясь к брату, Чонгук посмотрел на Чимина и тихо прошептал, что это самый тёплый праздник за последние годы. Альфа лишь кивнул и, касаясь его губ лёгким поцелуем, выдохнул:       — Потому что я рядом.              Разговоры за столом текли легко, плавно, будто всё это время все участники этого вечера находились не в паузе времени, разъехавшись по обязанностям, а просто жили в ожидании этого самого вечера. Как будто зима была создана только ради того, чтобы снова объединить их. Королевская семья за одним столом, зрелище редкое, но поистине драгоценное.       Наследный принц сидел чуть ближе к центру, между мужем и младшим братом. Сонхён, едва отведав праздничного ликёра под зорким взглядом старшего брата, развязно рассказывал какую-то забавную историю о том, как чуть не опоздал на поезд и в спешке умудрился сесть не в тот вагон, оказавшись среди какой-то сельской театральной труппы. Все за столом рассмеялись, даже Королева слегка прикрыла рот салфеткой, скрывая тёплую улыбку. Король покачал головой, тихо усмехнувшись в щетину. Чимин с ленивой полуулыбкой одной рукой сжимал бокал, другой обнимал Хаона, сидящего у него на коленях.       Сиан, сидевший между Чонгуком и бабушкой, громко комментировал каждый кусочек еды. С важным видом мальчик рассуждал, что утка вкуснее, чем в прошлый раз, а индейку нужно запекать дольше, и вообще, он станет кулинаром, если его всё-таки не пустят в море, как отца. На это Чонгук с усмешкой подал ему бокал воды, поправив ворот рубашки. Марселина кивнула внучатому племяннику, подбодрив:       — А ты, я смотрю, уже начинаешь рассуждать как настоящий командор.       — Не путайте его, — сдержанно усмехнулся герцог, сделав глоток рома. — У него ещё впереди выбор пути. Кто знает, может, он станет и тем и другим. Моряк с поварским талантом.       — Надеюсь, не как ты, — бросил Сонхён. — потому что готовишь ты, брат мой названный, как бог войны. Всё горит, всё шипит, всё дымится, но по итогу голодный желудок и одна бутылка рома.       — Меньше всего от тебя ожидал такую подлость, — притворно обиделся командор и поднял бровь.       Все за столом уже смеялись. Разговоры шли то о былом, то о мелочах, то вновь возвращались к детям, к флоту, к старым друзьям. Королева то и дело поправляла столовое серебро. Король рассказывал очередную охотничью байку из юности, под восторженные взгляды внуков. Марселина, хоть и держалась в своей обычной холодной отстранённости, иногда оживлялась, подавая саркастичные реплики, которые вызывали мягкий смех у Чонгука.       Герцог держал руку на колене мужа почти весь вечер, время от времени тихо сжимая её, будто напоминая: «Я здесь. Я рядом». И каждый раз, когда их взгляды встречались, в них было больше, чем просто нежность. В них было всё: годы пройденные вместе, ураганы, штиль, потери, радости, тревоги и бессонные ночи ожидания. Всё это, слитое в одном взгляде, в одной точке пересечения двух миров.       Слуги сновали между сидящими, аккуратно раскладывая на фарфоровых тарелках традиционные блюда. Вино лилось неспешно, аромат свежевыпеченного хлеба и запечённого мяса разносился по залу. Дети, не скрывая восторга, то и дело срывались с места, хлопали в ладоши, вели свои маленькие разговоры, полные радости и настоящего детского волнения.       — Папа, папа, а когда будет сладкое? — снова взмолился Сиан, притягивая внимание к себе, отчего сидевшая рядом Эллиана не сдержала лёгкой улыбки.       — Когда ты доешь своё мясо, — отозвался Чонгук, сдерживая смешок и протягивая сыну салфетку, чтобы тот вытер губы.       — Но папа, я же маленький, мне можно сначала сладкое, правда же, отец? — обернулся он к Чимину, с наивной надеждой в глазах.       Чимин только поднял бровь и, подливая себе вина, спокойно произнёс:       — Маленький ты был вчера. А сегодня ты уже большой мальчик, который доедает основное, прежде чем просить десерт.       Сиан обиженно поджал губы, но, взглянув на Чонгука, который хитро подмигнул ему, всё же послушно принялся за еду.       — Хаон, ты хоть не капризничай, — прошептал Чимин младшему сыну, когда тот уткнулся лбом в край стола и начал клевать носом от переизбытка эмоций и тепла.       — Но я не хочу суп… — едва слышно пробормотал малыш.       Пока отец пытался его уговаривать, Чонгук просто обнял ребёнка, усадил его к себе на колени и начал кормить с ложки, тихо нашёптывая что-то утешающее. Хаон начал послушно открывать рот.       — Ты их балуешь, — мягко заметила Эллиана, чуть наклоняясь к старшему сыну.       — Я просто их папа, — спокойно ответил Чонгук, не отводя взгляда от Хаона. — И, если я не буду дарить им тепло, кто тогда?       — О, не начинайте эти рассуждения, — вставила Марселина, неспешно потягивая своё вино. — Пускай каждый будет таким родителем, каким умеет быть. Хотя… — герцогиня на миг задержала взгляд на Чимине. — Иногда слишком хорошая строгость это тоже баловство, только другого толка.       Чимин усмехнулся, не обратив на неё особого внимания, и аккуратно поправил воротник на рубашке Сиана.       — И всё же, — продолжил командор уже к детям, — когда мы вернёмся домой, каждый день рождения будет с тортиком, но только если вы пообещаете не бегать по коридорам перед сном.       — Даже если папа разрешит? — уточнил Сиан, хитро косясь на Чонгука.       — Даже если папа разрешит, — строго проговорил Чимин, после чего они оба хором захихикали.       Рождество проходило в атмосфере домашнего тепла. Чонгук, лениво откинувшись на спинку стула, смотрел на своего супруга с таким видом, словно видел его впервые. С лёгкой улыбкой, изучающим взглядом, проскальзывающим то в изгиб шеи, то в уголок губ, то в то, как Чимин неторопливо поднимает бокал вина, закидывая ногу на ногу. Омега мог часами наблюдать за ним, и сейчас, в этом уютном, чуть шумном семейном хаосе, позволял себе не скрывать это.       Их взгляды встретились, и альфа слегка прищурился, поднимая бровь, будто спрашивая: «Что ты опять задумал?» Наследный принц лишь усмехнулся, поднося бокал к губам и, не отводя взгляда, сделал глоток.       — Ты слишком смотришь, папа, — прошептал Сиан, что сидел рядом, заметив, как его родитель снова и снова скользит глазами по фигуре отца.       — А ты слишком наблюдаешь, — с тем же лукавством ответил Чонгук и коснулся волос сына.       Затем, будто мимоходом, омега провёл пальцем по краю бокала, снова переводя взгляд на мужа, который уже заметно веселился от этого немого флирта. Чимин, не выдержав, подался чуть ближе, склонившись к нему через стол, и почти шепнул:       — Если ты не перестанешь смотреть на меня так, я попрошу тебя убрать руки от бокала и заняться десертом.       — А если я захочу заняться тобой? — прошептал Чонгук в ответ, и Чимин едва удержал улыбку, чтобы не рассмеяться вслух.       — Боги, — выдохнул Сонхён, театрально закатывая глаза. — Ну серьёзно, сколько можно? Я, конечно, рад за ваше семейное счастье, но вы вдвоём это как роман в мягкой обложке на страницах утренней газеты. Всё приторно и сладко. Вот бы мне так.       — Тебе так…? — переспросил Раон, одним лишь взглядом не скрывая лёгкого удивления.       — Ну да. — Сонхён подался вперёд, подперев щеку ладонью. — Может, и меня кто-нибудь выдаст замуж? Или хотя бы познакомит с кем-то. Мне уже девятнадцать, между прочим, а я всё ещё один. Где справедливость?       — Не по любви, надеюсь? — с лёгкой усмешкой спросила Эллиана, скользнув по сыну взглядом, в котором читалась тёплая ирония.       — Конечно, по любви, что за глупости, — немедленно отреагировал младший принц, делая вид, что оскорбился. — Хотя если вы найдете кого-то с хорошим лицом, манерами и мозгами, я, может, и не откажусь. Но только если сначала влюблюсь. Иначе увольте.       Марселина чуть слышно усмехнулась, но ничего не сказала, сделав ещё один размеренный глоток вина. Чимин бросил на Чонгука взгляд, полный скрытого веселья, и всё-таки не выдержал: провёл ступнёй под столом по щиколотке мужа. Омега снова расплылся в тихой, почти детской улыбке.       — Вот вы оба, два сорванца, — наконец произнёс Раон, качая головой. — И я даже не знаю, кто из вас хуже: младший, который мечтает о романе, или старший, который всё ещё не умеет скрывать любовь к мужу за ужином.       — Справедливое замечание, — подытожила Эллиана. — Но, наверное, это и есть Рождество. Когда можно быть собой. Даже такими.

***

      Праздничный вечер плавно перетекал в медленную, уютную ночь. За окнами начинал усиливаться снегопад, стеклянные витражи залы покрывались тонкой морозной вязью, будто сама зима решила расписать эти стены собственным почерком. Слуги незаметно стали убирать посуду. Кто-то осторожно зажигал дополнительные лампы, приглушая свет, делая атмосферу ещё мягче. Всё вокруг напоминало редкое семейное полотно.       Дети уже начинали окончательно зевать. Сиан с трудом держал голову прямо, облокотившись на Чимина, который продолжал гладить его по спине. Хаон сидел на коленях у папы, играя с пуговицей на его жилете и шепча что-то непонятное, то ли о снежной крепости, то ли о подарке, который ему приснился. Чонгук лишь кивал, мягко улыбаясь, и всё крепче прижимал младшего к себе, вдыхая аромат его мягких волос.       Раон уже устало откинулся в кресле, бесшумно потягивая вино. Взгляд его был мягким, почти умиротворённым. Эллиана беседовала с Марселиной о погоде, праздниках и том, что с возрастом лучшие вещи это тишина и покой. Герцогиня курила свою неизменную сигарету, откидывая пепел в хрустальную пепельницу, и казалась такой же невозмутимой, как и всегда, хоть Чонгук снова ловил на себе её внимательные, долгие взгляды. Сонхён дремал, устроившись на диване, с ногами, поджавшись, как кот, и только изредка вздрагивал, когда кто-то проходил мимо.       Постепенно все начали подниматься. Раон, пошутив, что пора уже «тащить свою старую кость в покои», первым откланялся. Эллиана пошла за ним, откинув шарф на плечо, бросив напоследок взгляд на своих сыновей. Слуги провожали гостей по их покоям, предлагая помощь и горячие пледы. Марселина молча исчезла в коридоре, унося с собой лёгкий запах табака и тяжёлой парфюмерии, оставляя после себя странное ощущение пустоты.       Чонгук и Чимин задержались. Они собирали вещи детей, осторожно поднимали спящих Сиана и Хаона на руки, обменивались быстрыми взглядами, прикосновениями, в которых было больше тепла, чем в сотне слов. Когда наследный принц и командор вышли в коридор, шаги звучали уже тише.       Герцог полулежал, полусидел на широкой кровати, откинувшись на подушки, с книгой в одной руке. На нём были лишь пижамные шёлковые штаны глубокого синего цвета, мягко облегающие бёдра. На переносице покоились тонкие очки с изящной оправой, которые командор стал носить всё чаще. Годы шли, и зрение уже не было тем, каким когда-то в юности. Это было почти незаметно, но альфа сам чувствовал разницу, и теперь, когда строки книги начинали расплываться в полумраке комнаты, очки стали спасением. Волосы его, чуть влажные после вечерней ванны, были зачесаны назад, слегка прилипая к вискам, и придавали ему особенно спокойный, почти домашний вид.       Когда дверь в ванную приоткрылась, наследный принц вышел, запахнув на себе лёгкий халат. Ткань струилась по телу омеги, подчёркивая каждое движение. Он остановился на пороге, будто споткнувшись взглядом, глядя на мужа, устроившегося так уютно. Взгляд Чонгука медленно скользил по фигуре альфы, задерживаясь на мелочах: на книге, на очках, на расслабленной позе, на слегка приоткрытых губах. И наконец встретился с спокойным, ленивым взглядом через стекло очков. Чимин не отрывался от чтения, но запах липы и лета стал отчётливее, чуть плотнее, тягучее. Альфа уловил это без труда и поднял глаза поверх линз.       — Не знал, что ты очки носишь, — с усмешкой заметил омега, кусая губу и подходя ближе.       — Последние месяцы да, — отозвался альфа негромко, положив палец на страницы книги. — Так читать лучше оказалось.       Омега неспешно забрался на кровать, ставя колено рядом. Край халата тут же приоткрылся, оголив бедро. Гладкая кожа засверкала в свете, и взгляд альфы, едва заметно, но всё же зацепился за этот участок, будто бы мимоходом.       — Что задумал? — спросил герцог чуть тише, приподняв бровь, не закрывая книги.       — Уже из головы вылетело… — Чонгук прикусил губу, чуть наклонившись ближе, — …но кажется, я хочу, чтобы ты меня отымел прямо в этих очках.       Чимин наконец закрыл книгу, аккуратно перевернув её и положив на тумбу. Губы его медленно растянулись в лукавой, чуть хищной улыбке.       — Это мой подарок на Рождество?       Чонгук вдруг замер, хлопнув себя ладонью по лбу, осознав с внезапной волной вины:       — Чёрт… я ведь… — Омега сжал губы. — Я даже не подготовил для тебя ничего. Ни письма. Ни мелочи. Ни открытки. Даже не подумал… Забыл. Просто забыл.       Принц выглядел виновато, взгляд метался по комнате, будто пытаясь вспомнить хоть что-то. Чимин рассмеялся, мягко потянув его за пояс халата к себе. С таким видом, словно всё, что ему было нужно, уже сидело перед ним: в этой струящейся ткани, с виноватым лицом, взлохмаченными волосами и растерянным дыханием.       — Ты ничего не забыл. Ты мой подарок, Чонгук. И этого более чем достаточно. Но… — командор приподнял очки на переносице. — …раз уж ты настаиваешь, то я готов принять и этот вариант. Только потом не жалуйся, если я не сниму очки до самого утра.       Чонгук рассмеялся тихо, опуская взгляд. Щёки его невольно окрасились лёгким румянцем. Омега знал, что это звучало слишком слащаво, может, даже немного наивно, но в ответ на слова мужа сердце сжалось с нежностью, что приходит только с годами любви.       Он коснулся рукой широкой груди альфы, обрисовывая пальцами рельеф ключиц и мягко опускаясь ниже, туда, где ткань пижамных штанов оголяя кожу. Наследный принц наклонился ближе, коснулся губами подбородка мужа, очертил лёгкий путь вверх, к уголку губ, а затем к виску, за которым в оправе поблёскивало стекло очков.       — Знаешь... — прошептал омега. — Ты становишься всё красивее с каждым годом. Эти очки, этот усталый взгляд... чёрт, Пак, ты чертовски красивый.       Герцог усмехнулся, приобнимая его за талию и перетаскивая на себя, будто подчиняя себе каждое движение. Чонгук послушно, с мягким выдохом, оказался у него на коленях, прижавшись животом к груди, ощущая под собой силу рук, твёрдость дыхания и горячий взгляд, который всё ещё был скрыт за стеклом. Пальцы принца скользнули вверх, запускаясь в волосы, играя прядями, что уже начали подсыхать и становились мягче, пушистее.       — Я старею, Чонгук, — прошептал Чимин, прижимаясь губами к его плечу. — И вряд ли ты когда-нибудь признаешь, насколько.       — Ты становишься только лучше. Как хорошее вино.       — Вино, которое ты всё равно выпиваешь залпом.       — Потому что я жадный, — шепчет Чонгук, целуя его висок. — Особенно когда дело касается тебя.       Он двигался медленно, обвивая ногами талию альфы, прижимаясь к нему всем телом, ловя каждое тепло, что исходило от мужа. Дыхание принца смешалось с дыханием герцога, очки чуть сползли с переносицы, и Чонгук тихо рассмеялся, снимая их и откладывая рядом. Он коснулся лбом его лба и поцеловал, теперь уже без преград.       — Всё равно хочу, чтобы ты был во мне. Сейчас. Медленно. Нежно. Как будто это наш первый раз.       Чимин просто молча наклонился, поднимая халат, откидывая его за спину, и провёл ладонями по телу, которое знал наизусть, но каждый раз открывал заново. С тем же благоговением, с тем же нетерпением, как много лет назад. Их губы встретились в поцелуе. За окном кружился снег, тишина ночи ласкала стены спальни, а двое вновь и вновь, не впервые и не в последний раз, доказывали друг другу любовь.       Их поцелуи становились всё глубже, всё жаднее, будто желание копилось неделями, спрессовывалось в грудной клетке, вытесняло воздух. Чонгук запрокидывал голову, подставляя шею. Каждый раз, когда губы Чимина касались тонкой кожи на изгибе челюсти, омега замирал, тихо стонал, сжимая его плечи, словно боялся потерять равновесие. Он нуждался в этом прикосновении, в этой горячей, до мурашек и до дрожи, связи.       Командор поцеловал его в ключицу, оставляя лёгкий влажный след. Пальцы принца, дрожащие, забрались в волосы на затылке альфы, притягивая ближе, прося, требуя, сгорая. Их тела были привычно знакомы друг другу, но каждый раз они открывались по-новому. Чимин ласкал его бёдра, проводил ладонями по внутренней стороне, раздвигая чуть сильнее, осторожно, бережно, будто оголяя сокровенное, как будто прикасался к святыне.       Чонгук чуть приподнялся, скользнув руками по груди мужа, целуя его губы с такой одержимостью, что дыхание перехватывало. Язык омеги скользнул внутрь рта альфы, медленно, лениво, словно танец, словно просьба. Поцелуй затягивался, становился влажнее, настойчивее. Он стонал прямо в его губы, терялся в нём, в его запахе, в его вкусе, в этом сильном, родном теле, которое держало его так, словно ничто в мире не должно было его отнять.       Чимин положил ладонь ему на живот, скользя ниже, чувствуя, как мышцы подрагивают под пальцами, как тепло охватывает его омегу целиком. Принц шептал что-то несвязное, губами касался шеи, уха, замирал на ключице, кусал, оставляя следы, словно хотел вписаться в его кожу. В какой-то момент альфа просто поднял его на руках, опустив чуть ниже и чувствуя, как тело, горячее, податливое, доверчиво принимает каждое его движение.       Альфа вошёл медленно, слишком томительно. Без резкости, только скользящее соединение двух тел, как будто в мире не существовало больше ничего, кроме них. Чонгук выгнулся, прижимаясь лбом к его плечу, и сдавленно застонал, позволив телу вобрать в себя весь вес любимого человека, почувствовать пульс, глубину и тепло. Омега дрожал, словно от холода, но это было от слишком сильного чувства.       Чимин целовал его в висок, шептал, что любит, что он самый красивый, самый желанный, что каждый раз в нём тонет, как в море, которое никогда не успокоится. Их движения становились размеренными, обволакивающими, без резкости, но с насыщенной страстью. В каждом толчке, в каждом поцелуе, в каждом взгляде, который они ловили в полумраке спальни.       Когда дыхание стало прерывистым, а тела слились в едином ритме настолько, что казалось, даже сердца их начали биться синхронно, Чимин вдруг на мгновение остановился. Ладони его скользнули по талии омеги, крепче сжав бёдра. Альфа, с привычной лёгкостью, словно знал каждое движение заранее, легко поднял Чонгука, перевернув его под себя.       Теперь командор нависал над ним, поддерживая ладонями его лицо, ловя каждое дыхание, каждое едва слышное всхлипывание наслаждения, каждое движение губ, что жадно тянулись к поцелую. Чонгук под ним выглядел особенно: растрёпанный, чуть вспотевший, с покрасневшими губами и влажным блеском в глазах. Он был похож на роскошную картину, написанную с любовью. Чимин смотрел на него так, будто видел не просто мужа, а самое священное, что ему когда-либо доводилось держать в руках.       Движения альфы стали более глубокими, размеренными, наполненными силой, от которой мурашки пробегали по позвоночнику. Пальцы Чонгука сжимались на мужских плечах, на затылке, на простынях. Омега выгибался, подставлялся навстречу, полностью отдаваясь, не пряча ничего, ни вздохов, ни стонов, ни собственного желания.       — Хочу больше... — выдохнул Чонгук охрипшим от желания голосом. — Сильнее...       Этот едва слышный шёпот будто разорвал воздух между ними, разжёг искру, что только ждала позволения вспыхнуть с новой силой. В глазах Чимина тут же заплясало пламя. Ладони его прижали омегу сильнее, бёдра сомкнулись с большей жаждой, движения стали глубже, напористее.       — Жадный мой, — прошептал альфа, склонившись к уху, целуя горячую кожу за мочкой. — Всегда мало, всегда хочешь больше... А ведь знаешь, что я и сам без ума от тебя.       Он двигался теперь сильнее, с жадностью, от которой перехватывало дыхание. Толчки стали резче, но не теряли прежней нежности. Скорее, были наполнены требовательной любовью, что за годы стала лишь крепче. Командор стонал в губы омеги, ловил его язык поцелуями, впивался в губы до хрипоты. Чонгук под ним извивался, принимая каждое движение с той же страстью, что и сам дарил. Бёдра подрагивали от удовольствия, руки дрожали, а ногти оставляли следы на спине мужа.       — Тебе нравится, когда я так? — выдохнул Чимин, глядя в полуприкрытые глаза омеги. — Когда я с силой вжимаю тебя в кровать? Когда ты знаешь, что никто и никогда не сможет доставить тебе этого удовольствия, кроме меня?       Чонгук закусил губу, кивая, не в силах произнести ни слова. Голос его то и дело срывался на стоны, глаза были влажны от чувств и безумной любви, которая пульсировала в каждом толчке, в каждом прикосновении.       — Ты мой, — почти прорычал герцог от накатившего жара. — Мой, до последней клеточки.       Он вновь прижался к губам омеги, целуя его до одури, крепко, влажно, с надрывом. Когда они вновь слились в сцепке, когда это чувство острого, полного переплетения душ и тел накрыло их обоих, Чонгук только всхлипывал от невыносимой нежности, от того, как горело его тело под этим жаром. Это была любовь, страсть, тоска и крик души, что требовал одного: быть с ним, быть в нём, быть рядом до конца дней.       Чонгук не позволил себе просто раствориться в этой волне страсти. Омега всегда был тем, кто горел в ответ, кто не сдавался, даже когда под ним рушилась реальность. Руки его сжались на плечах мужа, пальцы соскользнули вниз по спине, оставляя тонкие, едва ощутимые царапины. Он выгибался навстречу, будто провоцируя, будто подстрекая на большее. Во взгляде принца теперь читалась такая жажда, от которой у любого бы перехватило дыхание. Он притянул мужа к себе резче, впился в губы поцелуем, уже не прося, а требуя.       — Я тоже могу быть жадным, — прошептал омега, срываясь на стон, когда альфа вновь вошёл глубже. — И ты это любишь. Любишь, когда я не просто принимаю, а когда отвечаю. Когда держу тебя вот так...       Ноги его сильнее сомкнулись на талии Чимина, вжимая его ближе, будто пытаясь прижать, впитать в себя до последней капли, до самого дыхания. Он провёл ладонями по груди мужа, слегка царапая ногтями кожу, скользя по мускулам и оставляя мокрые поцелуи на каждой доступной части тела. Язык омеги слизывал солоноватый вкус пота, будто запоминал, будто утверждал: это моё, только моё.       — Ты не представляешь, как я скучал по тебе, — выдохнул принц, прижимаясь лбом к чужому лбу, касаясь носом. — Как мне не хватало тебя, твоих рук, твоего тела... твоего запаха. Я с ума сходил без тебя.       Чимин с трудом сдерживал рычание от этой исповеди, от того, как откровенно и страстно омега отдавался ему, как сам подхватывал ритм. Каждый их поцелуй был горяч, глубок и долог. Каждый их стон словно части молитвы, которую знали только они двое. Они тонули друг в друге, цеплялись за ощущения, доводили себя до предела, где исчезала реальность, где оставались только кожа, дыхание, сердца.       Когда в следующий миг Чонгук запрокинул голову, задыхаясь от накатившего удовольствия, и губы его сорвали глухие всхлипы, Чимин наклонился к его горлу, впился в чувствительную кожу под подбородком и прошептал:       — Скажи ещё раз, что ты мой.       — Я твой, — выдохнул омега, дёрнувшись под ним. — Всегда... навсегда... только твой...       И их тела вновь соединились в бешеном, почти отчаянном ритме.       Когда тела уставшие и вымотанные наслаждением, всё ещё были тесно сплетены, когда дыхание сбивалось в груди, а кожа пылала от прикосновений, Чимин прижался щекой к разгорячённой груди омеги, обнимая его так крепко, будто боялся, что если отпустит то исчезнет. Альфа слушал, как бешено колотится сердце под его ладонью, как постепенно дыхание Чонгука выравнивается. От этого в груди разрасталось тихое, спокойное тепло.       Чонгук мягко перебирал пальцами волосы мужа. Ногти лениво царапали кожу на затылке, и омега лениво улыбался. Он чувствовал, как по внутренней стороне бедра стекает смазка смешанная со спермой, как собственное тело откликается на каждое движение альфы, даже сейчас, когда они не двигались.       — Я ведь действительно забыл тебе купить подарок... — выдохнул принц спустя долгое время, уткнувшись в макушку мужа.       — Мне не нужен подарок, если ты вот так шепчешь, что ты мой, — пробормотал командор, чуть приподнимаясь, чтобы взглянуть в любимое лицо.       — Я всегда твой, — повторил Чонгук медленно, будто клятву давал. — Даже если я забываю про подарки. Даже если я ворчу, спорю, плачу. Даже если мы снова будем ссориться и переживать. Всё равно я твой.       Чимин улыбнулся, прикоснулся к любимым губам нежным поцелуем, в котором больше не было страсти, но было всё остальное. Альфа обнял омегу крепче, притянул к себе, прикрыл глаза.       — Тогда спи, мой светлячок, — шепнул он почти на ухо. — Завтра будет новый день, а сегодня... сегодня ты рядом. И это всё, что мне нужно.       Чонгук чуть усмехнулся, зарываясь носом в шею мужа, вдыхая его запах, который стал для него домом, пристанью, его личным островом спокойствия. Они так и лежали: слипшиеся от пота и усталости, но умиротворённые, будто весь мир остановился на этой кровати, в этой комнате, в этом мгновении. А за окном снежные хлопья падали почти благоговейно. Словно сама зима благословляла их покой и принадлежность друг другу.