Я буду скучать

***

      Я очнулся в кладовой, жутко болела голова, кровоточил бок. Хмель почти весь вышел, но в висках пульсировало давление. Сучки смылись. Мне стало смешно. Походило на сказку Красная Шапочка. Я — волк, должен выследить девочку, но бабушка помешала, не удалось их проглотить. Эстер метко охарактеризовала меня. Волк… злой. Был бы я злым ни одна из этих шлюшек не осталась бы засирать этот давно обречённый мир. Скорее я брошенный на обочине пёсель, которого натравливали на человека, а когда я одного из них клацнул невзначай, отправили пинком под зад на перевоспитание, но в питомник пришла хозяйка этого мира и выкупила, отведавшего человечины, отправив его по нюху найти ту, которую нужно разорвать. Найти-то нашёл, а вот разорвать не дали. И чё теперь?       Надо было смыть кровь холодной водой, может боль уляжется, поискать аптечку в ванной ЭммыКарен-потаскухи, ублажающей психопатов. Я не такой, я умею привязываться, я преданный, и я найду тебя, Мэри. Мы ещё поговорим о тебе и твоем поведении, сучка! Бля, это ещё что за Дуремар? Передо мной возник запоздавший дровосек — Это тебе пора встретиться с Иисусом, — отвечаю я обалдевшему бедолаге. — Сэр, я искал Эмму. Что здесь произошло? Она на вас напала? Я врач, могу помочь, — пролепетал мужик таращась на меня. Видок наверно не зачетный. — Да, давай, помоги. Какой же ты доктор, если ты педофил, — срывается у меня с языка. — А, хотя по фиг. Доктор синоним педофила. — А ты тот, кого ищут? — паршивец парирует меня, но продолжает обрабатывать рану в боку. Надо срочно сменить одежду, у доктора костюм какого-то маскарадного амиша, но мне сойдет, чтобы убраться на его машине за пределы гребанного городка. — Я тот, кого тебе не нужно было спасать, — я бью его увесистой гантелей, прихваченной незаметно с пола левой рукой. Череп доктора издает характерный звук, от которого мне как-то вроде даже и противно, потому что я не хочу испытывать это снова: немеют ноги, будто током пронзает пах — это мерзко, но необходимо. Эмма Карен следит за фигурой и качает мышцы? Хорошая девочка, кстати. Не хочу смотреть на его дергающиеся ноги, подожду пока затихнет и сниму его «бальный наряд». Так, а гантель же нужно вытереть? Блядь, я все отпечатки-то стер? Голова по-прежнему закипает, сука, что она мне там отбила, тварь. Переодевшись, я посмотрел в зеркало и офигел. Прям пастор в его широкополой шляпе. Так, документы, деньги, что-то ещё, права, вполне сойду за него, а этого жмурика скину в лесу на кормежку тезкам.       Главное, что мне удается, когда я зол, это везде проходить без подозрений. Вот и сейчас на заправке у полицейских, имеющих на меня ориентировку, не возникает никаких вопросов. Отличные копчики, так держать.       А вот и католическая церковь… Ещё интереснее. может уже и правда скрыть себя за сутаной? Кстати, идея, женщины липнут к святошам как мухи на мёд. Елейным голосом смогу ли говорит? Уже получается. Уау! — Святой отец, я согрешил, — говорю я кому-то сквозь решётку. На самом деле я неоязычник. Мама была викканкой , их в клане было три ведьмы. Таскали меня на свои шабаши, пока был маленьким. Было весело, голые тётки отплясывали эротические танцы, вихляя бёдрами и обмакивая кинжал в чашу, потом пили из неё вино. Всё почти как тут, только без голых тёток. — Исповедуйся, сын мой, в чём твой грех? — Мой грех в том, что я сейчас соблазню тебя, отче, — моя усмешка наверно звучит дерзко, учитывая контекст слова «соблазн». — Что ты себе позволяешь в доме Господнем? — Соблазн в том, что я тебе скажу про то, что только что убил врача, который зашил мне бок, простреленный блудницей, которую я еду убивать… а ты ничего никому не расскажешь… — довольно улыбаясь прошипел я, как их евангельский змей. Святоша вышел из-за ширмы; дедок лет семидесяти, в чём душа держится? Напомнил моего дедулю по матери, фашиста, сбежавшего в Канаду, кажется он и сейчас жив, надо наведаться. — Сынок, — обратился ко мне добрый дед. — Я конечно не расскажу никому, но и грех такой не отпущу, ибо в твоей душе сейчас гордыня совокупляется с гневом. Скажи, что желаешь, я дам, и иди с Богом. Я буду молиться за тебя… Бля, слезы, сука, покатились по моим щекам. Я же мужик, мне плакать нельзя. Мама била за это по лицу. Растрогался… пожалел себя вместе с этим стариком и показал ему свое нутро, дебил. — Ничего, это душа твоя плачет, значит есть она у тебя.       Я уехал на его машине, в его сутане, не причинив никому вреда. Кажется он и правда не сдаст меня копам. Заложенный и разбитый в драке нос предательски свистит, напоминая о минутной слабости. Всё, больше в церковь ни ногой! Нащупав на пассажирском сидении шоколадный батончик, я с жадностью разрываю зубами упаковку. Мама запрещала есть сладкое, потому что зубы надо было беречь. Зубы я сберёг, но сладкого хочется так, что вампир позавидует моей «жажде». Белый воротничок предпочтительнее маскарадного костюма врача. Жаль, не рассчитал удар. Я же не хотел его убивать? Наверно хотел. Я был зол, а он подвернулся под руку. Он педофил. Всё, хватит глодать себя сомнениями. Я поступил верно.

***

      Кто я сейчас? Надо придумать имя, потом нарисую документы. В начальной школе у меня был приятель, который утонул потом, кажется его звали… Пол Хилл. Отлично, я отец Пол Хилл. Охереть, какая развалюха мне досталась, но хоть на ходу. Что? Что это впереди? Чёрт, я едва не сбил собаку. Какой красивый, тощий… доберман. Маршрут перестроен в ближайшую ветлечебницу.

***

      Священники — странный народ. Всё время говорят о борьбе с лукавым, а сами сутаной и воротничком пользуются для соблазнения женщин, ну может и мужчин, у кого от кого прёт вперёд. Я это понял сейчас, стоя перед ветврачом Молли. Как пылают её щечки, как вздымается её округлая грудь, как взмахивают вверх ресницы… Это заслуга моей новой униформы. Бог — мой Босс и все хотят отобрать у него мою душу и… тело. И ничего, что я лишён своих обаятельных маминых кудряшек; ничего, что лоб и нос залеплен телесным пластырем. Я в тренде у этой красотки на весь вечер, может и ночь. Да, мне стоит где-то отдохнуть, покормить пса и помыться.

***

      Под песенку русского исполнителя Тони Раута как раз в тему я подъезжаю к городу моих печальных грёз. Где ты, Мэри? Выходи.       Она заперта в своём доме под домашним арестом с браслетом на ноге. Об этом вещали во всех новостях. Сын отрекся от матери, муж нашел другую. Она одна, моя Мэри. Грустит в своем огромном доме. Презренная преступница. Друзья отвернулись, столкнувшись с её подлостью. Знакомые в шоке от самосуда, который она устроила из-за Терезы над тренером по плаванию. Теперь ты, Мэри, такой же изгой как я. Это ещё никто не видит видео, где ты расправляешься со старушкой, приемной матерью ЭммыКарэн.       Мне не сложно отключить сигнализацию и камеры в её доме. Умный дом такой умный. Он тоже умеет прислушиваться и любит вежливость по отношению к себе. Не знаю, возможно он даже чувствует себя обязанным мне поле парочки комплиментов. Мы быстро поладили с мистером Искусственным Интеллектом. Достаточно было его похвалить, и виртуальный помощник показал основной код. Мы договорились с ним, что вполне возможно поменять в нём кое-что, не обременяя оповещением полицию и охрану.       Вот она, моя красавица, ухоженная дама шестидесяти лет. Могла бы быть мне мамой, если бы родила в 16. Распласталась на своей огромной кровати… почему без своего малыша? Хех, тоже сбежал, покинул свою старушку. На щиколотке мигает браслет, далеко с ним не уйти. Достойное украшение для тебя, Мэри. — Привет, — ласково шепчу ей на ухо. Забавно наблюдать за её изумлением. Моё лицо в полумраке, дорого бы я дал, чтобы посмотреть на себя со стороны. — Тайлер! — визжит она, закапываясь в подушки от страха и отползая к изголовью, будто это ей поможет. — Как ты вошёл?! — Я скучал. — говорю ей, потому что это правда. Все мои мысли последние несколько дней были только о ней. — Почему ты так поступила? Ты едва не убила меня. Я же сказал, что сделаю всю работу. Но ты не слушаешь. Ты, сука не слушаешь! Бля, я не удержался, во мне проснулось чудовище, тащу её за волосы, хочу ударить головой об стеклянный журнальный столик. Он прочный на вид, бью. Фух! Полегче. Смотрю на пса в дверном проёме. Сидит смирно. Завидую выдержке своего нового друга. Порода обязывает. Беру себя в руки, перенимая с него пример. Опускаюсь на корточки перед рыдающей Мэри. От страха она не может орать. Кровь вместе со слюной тянется соплей с подбородка на стекло столика. — Прости, — я прижимаю её голову к своей груди. — Я очень-очень-очень зол, потому что ты меня никогда не слушаешь. Ты хоть представляешь какая ты плохая девочка? Она кивает головой.       Хорошо, что кляп не нужен. Знает, что если меня поймают, узнают и о ней. Два убийства против двух новых изнасилований… Они, мои девочки, лишь остались не довольны. Я же их даже не ударил. Ни одну. Они были послушны. Не то что ты, Мэри. Достаю платок из джинс под сутаной, вытираю ей лицо. — Довольно плакать, помолчи. Мне сложно слышать женский вой, — молю я её. Это правда. Как только слышу высокие, тонкие, визгливые, тревожные нотки, портится настроение. Еще, бесит, когда презирают, у меня сразу выстраивается план действий, способный изменить высокомерную физиономию на более покладистую моську. Есть ещё одно свойство, которое меня выводит из себя — это ложь. Трясёт от осознания, что меня считают идиотом. Ну, а ты, Мэри замечена во всех этих грехах одновременно. И как святой отец Апостольской Церкви я… — Не хочешь покаяться, Мэри? — вкрадчиво спрашиваю я её, приподнимая с пола на ноги. — Я думаю, это всё тебя немного подкосило. — Какого черта, ты вырядился? — спрашивает она всхлипывая. Быстро пришла в себя, малышка. Бью наотмашь мягкой ладонью по щеке, не нужно безобразить красивую женщину. Она отступает вглубь спальни. — Не богохульствуй, дочь моя, — кажется я вошел в роль. Сейчас потрахаемся.       Я стремительно подхожу к своей бывшей хозяйке, подруге, спонсору мероприятия по нарушению моего УДО и виновнице моего нынешнего дурного поведения. Отвожу её вытянутые для защиты руки, заламываю их назад. Грудь у нее не обвисшая, красивая. Шея в морщинах, но это придаёт шарма, она имеет срок выдерки, значит крепкая, как вино. Пресс… очень даже… подтянут, попа тоже хороша наощупь. Ноги гладкие от воска. Спорю с собой, что вагина такая же гладкая; такие дамы любят куни; возможно и анус с бриллиантовой заглушкой. Девочка любит наслаждения, почему бы и нет?       И я люблю наслаждения. Тревожные волны спазмами сжимают низ живота, когда я её рассматриваю в полумраке ночника. Одной рукой я удерживаю её руки за спиной, другой расстёгиваю пуговицы пижамы. Её дорогие арабские духи окутали феромонами мой разбитый нос и подчинили все мысли себе. Так сладко. Сейчас я не в состоянии что-то решать, на арену выходит главный герой «моего романа» всемогущий фаллос. Не я маньяк, он.       Старушка читает в моих глазах что-то, что делает её смелее. Она подыгрывает; неторопливо вытаскивает правую руку из-за спины, снимает холодными тонкими пальцами белый воротник сутаны и отшвыривает его в сторону. Её безумные серые холодные глаза почти лишают меня воли. Я чувствую желание и не хочу ему сопротивляться. Отпускаю её, снимаю свой чёрный балахон через голову. Под ним ничего нет кроме джинсов. Мэри растерянно моргает в распахнутой шёлковой пижаме и тонких трусиках, переступая с ноги на ногу. Какая аппетитная, а я хочу, нет, не отомстить, не проучить, я хочу получить удовольствие. И она, сучка, это просекла.       Подошла, положила руки мне на шею, не знаю, стоит опасаться? Или она сейчас ткнет меня носом об приподнятую коленку и побежит, со своим браслетом… Но нет, она меня не бьёт, она меня наклоняет. Шесть футов четыре дюйма роста, доставшиеся мне от папы не очень способствуют поцелуям.       Её губы требовательные и жадные, язык устремляется в мой рот, заставляя мой покалывать будто от тысячи вольт. Никогда бы не подумал, что взбалмошная бабенка в её лице за минуту секса с ней сумеет подчинить себе всю мою волю. В штанах вот-вот взорвется от одного её поцелуя со вкусом крови, терпкого, влажного, властного. И это когда я не могу кончить, не добившись над женщиной полного подчинения. Любовь — это чистый разум… в то время как привязанность… Мысли путаются. Я начинаю паниковать, потому что это плохо. Моё сердце колотится, кажется я облажался… Нужно было сразу её убить. А теперь злость испарилась, и я превратился в тряпку. Да она ведьма. Черт! Теряя остатки воли, я расцепил её руки на своём затылке и оттолкнул от себя. — Почему? — вопрошает она. — Разве ты не изнасиловать меня пришёл? Ну так не будет насилия. Я сама с удовольствием трахну тебя, засранец! Почему так приятно звучит из её уст это унизительное «засранец»? Я хочу отступить, но её лукавый взгляд меня держит. Желание быть ею трахнутым непреодолимо, заводит больше, чем её разбитый лоб и губы. — Что? Джон, не ожидал? Я покинута всеми, моя дочь уже не вернётся. Сын презирает меня, муж давно не любил, он достоин покоя, я его не виню. Любовника я тоже оттолкнула враньём. Ты же вернулся с того света. Я знала, что рана не смертельна, но я и не собиралась тебя убивать. Эмма могла узнать, что ты мой верный пёс. Прости. — Могу натянуть сутану снова, но не знаю, разрешат ли мне, — я сложил руки домиком и закатил глаза к небу, — отпустить твои грехи. Что касается меня, не прощу. Ты меня сломала! Мразь. Снова это бешенство, нога сама собой поднимается и бьёт ей в живот, Мэри отлетает и падает на пол. Что я за тварь? Сам её хочу и сам же убиваю. Надеюсь, у неё там ничего не оторвалось, пресс-то вроде крепкий, может держать удар. — Ладно, я не хотел, правда… — я снова сажусь рядом с ней на полу, прижимаю её лицо к груди, глажу по благоухающим волосам. Она стиснула зубы, я это чувствую. Ей не нравится эта боль… а может наоборот, она её ищет, желая заглушить душевные страдания? Поворачиваю её лицо к себе, целую её. Не отворачивается. Снимаю пижаму, сжимаю грудь, оба валимся на пол. Хорошо зная своё дело другая рука скользит под кружевное бельё, там очень влажно и сладко. Она расставляет ноги, чтобы мне было удобнее проникнуть в неё. Мэри тяжело дышит. Возможно ей больно после моего удара, но я только больше завожусь, зная о том, что возможно это так. Придется отпустить грудь, чтобы повозиться с ширинкой. Она кусает меня за губу довольно болезненно, я машинально бью её по щеке. Улыбается. Любит оплеухи? С ширинкой придётся подождать. — Лижи его, — произносит она томно, обхватывая своими пальцами мои, копошащиеся в её вагине. — Поиграй с моей бусинкой. Хочет куни, но я не люблю это. Кто-то любит, когда ему целуют соски будто бабе, я и такое не терплю. Кажется она забыла, что я не её мальчик-возлюбленный и не муж, я другой. Был бы я ими — не сидел бы в тюрьме семь лет. Я отворачиваюсь и вижу осуждающий взгляд моей собаки. Наверняка он смеётся над моим малодушием. — Давай лучше ты, — я вытащил член и предложил его, ткнув ей в лицо. Посмотрим, как ей такой расклад? Помню её розовый язык, когда мы спорили в её машине из-за жвачки, которую я, кстати подбросил в доме Карэн. Полицейским будет приятно опознать ДНК слюны на ней. Странно, Мэри не отвернулась, рассчитывает кусануть? Не выйдет, я запихну ей его в глотку раньше, чем она успеет опомниться. Горячий рот опалил нежную головку. А она знает толк в минете. На хуй! Не могу думать пока она там что-то смакует. ......пауза.....       Надо отдышаться. Мэри устало поднимается и полусогнутая от боли ковыляет в ванную комнату. Смыть слезы, кровь и выплюнуть мою сперму. Мерзко. Жизнь сама по себе не очень-то красивая штука. — Ты слишком покладиста, Мэри. Что с тобой? — Джон, ты ненавидишь меня и имеешь на это полное право. — Ее голос из соседней комнаты звучит ровно и немного печально. — Ты вправе меня убить. — Нет, крошка, не дождешься. Ты мало страдала, чтобы умереть праведницей от моих рук, — заявляю я. Поднимаюсь с колен и нахожу на кресле оверсайз худи унисекс. Мне будет к лицу красный цвет. Она выходит в халате. Холеная и свежая, богатая шлюха. — Зря оделся, Я видела твою рану, из-под повязки течет кровь с гноем. — Да? — я приподнял худи, действительно, рана покраснела, опухла и что-то чёрное сочится из нее. — Поэтому ты обрадовалась и сделала мне минет напоследок? — Придурок. Я раскаялась и не хочу никому зла. Давай перевяжу. Но в этот момент мой пёс зарычал. Я подозвал его к себе и увидел в дверном проёме женщину за руку с девочкой. Полуночная Месса? Шабаш? Что? Взгляд Мэри невозможно описать, он меняется от удивления, до восторга за долю секунды. — Тереза? — она кидается к гостье с объятьями. Кто, блядь? Малышка стоит рядом неприкаянная и смотрит на моего ангела-хранителя маститого пса. Пока мать с дочкой обнимаются мы мило беседуем. — Красивый, — подаёт голос девочка, кивая в сторону добермана. — Как его зовут? — Форд, а тебя? — Фрейя. — О, вы с ним почти тёзки. Отлично, Я нашел дочку ЭммыКарен. Ковен собрался на шабаш, ждём Карэн. Я по ходу тут единственный жрец с кинжалом, ну ещё Форд. — Кто это? — кивает в мою сторону Тереза. Отойду-ка подальше, нет ли у нее молотка за спиной. — Твой парень, мам? Я перевожу взгляд на главную ведьму. С тревогой ожидаю потока грязи. — Да, он единственный, кто не отвернулся и помогал тебя искать. Благородно, спасибо. В глазах плывет, она права, у меня жар. Чувствую как проваливаюсь в пропасть, лечу вниз, темно. Темнота и глухие голоса, это не в первый раз. Первый был, когда Эмма пробила мне голову граблями. Сейчас я как Алиса лечу в кроличью нору. Голоса удаляются. Стало хорошо и беззаботно. Мне здесь нравится, тут можно летать. Но страшная тревога накатывает внезапно и диким ужасом окутывает разум… Голоса возвращаются. Зачем…? Я не хочу. Я хочу туда, где было тихо, где не было боли и суеты. Меня как медузу вышвыривает на горячий песок. — Очухался? — слышу голос Карэн и вижу их с Фрейей, склонившимися надо мной. Открываю рот, голос не слушается меня, будто я призрак — Молчи. Ты пролежал неделю. Выходили тебя антибиотиками. Иначе б сдох. — любезно сообщила Карэн. — Я выследила Мэри по твоим следам, наблюдала за тобой, и не зря. Тереза с моей дочкой приехала к её мамочке. Ты вовремя шлепнулся в обморок, я их обеих хлопнула из винтовки. Хотела и тебя, но Фрейе ты понравился. — Ты убила их при ребенке? — пробормотал я. — Ну и зануда ты Тайлер. Несмотря на долгое отсутствие в этом бренном мире, мне очень хотелось спать, и я уснул на небольшой постели трейлера ЭммыКарэн, не в силах сопротивляться облизывающему мою физиономию доберману.