how deep the bullet lies

На самом деле, у него не получилось бы помочь ей. Скорее, она не дала ему сделать это, настояв, что с этим нет проблем, что она сильнее, чем выглядит, и что, кроме того, это её работа. Он узнал, что её зовут Эдит, когда ему пришлось неловко следовать за ней по коридорам здания. Она была англичанкой, но служила при датском дворе достаточно долго, чтобы выучить их язык. Когда покойный король Свен отплыл в Англию для того, чтобы оценить ход военных действий, её взяли с собой, и так она оказалась на родине спустя долгие годы жизни за морем. Торфинн заметил, как ловко она уклоняется от вопроса о своём прибытии в Данию. Но не то, чтобы он не догадывался. Она была рабыней, и такие как она могли попасть сюда лишь одним путём: викинги. Какое бы чувство вины ни преследовало его, оно никак не могло сравниться с тем, что ей, вероятно, пришлось пережить, поэтому он задвинул его подальше. - Не то, чтобы мне не нравится в Дании. Это хорошая страна. Хотя, тут холодно. Думаю, тебе эта погода кажется нормальной, - Эдит болтала с ним, пока стирала бельё в тазу на улице. Торфинн неловко опёрся о стену, наблюдая. - Ага, - но затем осознал, что это не совсем похоже на нормальный разговор. - Я имею в виду, я тоже не из Дании. Я из Исландии. - Страны льда? Ох, это даже звучит холодно, - она вздрогнула, будто лишь воображаемый образ заставил её замёрзнуть. - Так и есть. Там намного холоднее, чем в Англии. Но это хорошее место. Мирное, - он вспомнил раба, который бежал из ближайшей деревни и умер в их доме, поскольку его обмороженные раны так и не зажили. - Ну, по крайней мере, там спокойнее, чем здесь. - Видимо, Исландия хорошее место. Я бы хотела там побывать, - сказала Эдит мечтательно. Конечно, она не могла, потому что была рабыней, а, даже если было бы иначе, плавание за море требовало денег. На корабль, команду, провизию. Торфинн хорошо знал это, потому что Аскеладд всегда заострял на этом внимание до начала нового сезона рейдов: им нужно было выйти в ноль к концу плавания, прежде чем считать что-то из добытых трофеев прибылью. Не то чтобы это волновало кого-либо, кроме него самого. Они продолжали болтать - скорее, Эдит говорила, а Торфинн невпопад вставлял слова тут и там, - пока к ним не высунулась седая старушечья голова, чтобы прикрикнуть на девушку. Она говорила на английском, но Торфинн понял её тон. - Старая кошёлка хочет, чтобы я пошевеливалась с этим и отправлялась помогать с обедом, - объяснила Эдит, когда старушка ушла обратно в дом. - Так что, ну... - Мне лучше уйти, чтобы ты могла справиться быстрее. Понял, - Торфинн хотел уйти, но затем понял, что социально адаптированный человек не стал бы оставлять всё, как есть. - Я... ещё увидимся? - Да, мне бы хотелось! - сказала Эдит. - Зови меня в любое время! Я не со многими могу говорить так свободно. Торфинн неловко улыбнулся ей в ответ и ещё более неловко махнул рукой, уходя. Даже если теперь у него не было причины идти в церковь, он чувствовал, что должен это сделать. У живых всё же существовал долг перед мёртвыми - обеспечить им мирный сон. Христиане, которые заботились о Дагни, должны были позаботиться о похоронах, и Торфинн понятия не имел, как они организуются, но, по крайней мере, в число обрядов должны были входить погребальные дары. Даже христиане не отправятся в загробную жизнь ни с чем. Тогда, на рынок. У него ещё оставались деньги из тех, что вчера заплатил ему Кнуд, а в Йорке было полно христиан. Он был уверен, что там что-нибудь да найдётся. В этот раз он отказался от лошади, пройдя всю дорогу пешком. Это не отняло много времени, но зато он использовал его на раздумья. Женщин хоронили с украшениями и домашней утварью или церемониальным оружием. Он не мог вспомнить, чтобы видел, как Дагни или кто-то другой из христиан, одевающихся в чёрное, носил украшения. У неё уже должны были быть ножницы, иголки, кухонная утварь и всё прочее. Чем дольше Торфинн думал, тем сильнее осознавал, что вообще ничего не знал о Дагни, и не важно, что он подарит ей - скорее всего, это уже у неё есть. Он пришёл на рынок чересчур быстро. Оставшиеся у него монеты звенели при ходьбе, и он рассеянно сжал кошель, чтобы те перестали. Нет смысла оповещать околачивающихся здесь воров о том, что у него есть деньги, которые можно стащить. После прогулки по рынку он так и не придумал, что можно купить. Вместо поисков его взгляд выхватывал вещи, которые могли бы понравиться Аскеладду, и ему приходилось контролировать себя, чтобы окончательно не отвлечься. Утро начало переходить в полдень, и с каждой прошедшей минутой он всё больше рисковал не успеть на сами похороны. В спешке он чуть не прошёл мимо лавки, полную блестящих вещиц, которые он поначалу принял за украшения. Кресты. Какие-то из них были плоскими, на каких-то был изображён лежащий на них человек. Христианские штучки. Кнуд вёз такой с собой, когда они пересекали деревеньки в Уэльсе. В комнате церкви, где умерла Дагни, на стене тоже висел крест. В её гробу их явно будет много, но это лучше, чем прийти с пустыми руками. Он выбрал тот, что был поменьше, плоский, но отлично вырезанный, и поспешил в церковь. У двери он понял, что не знает, куда идти. Он ничего не знал о внутреннем устройстве церквей, или о том, где хранились тела. Он помнил, что за церковью было поле, усеянное камнями необычной формы, и, раз они не выглядели, как рунические камни, он мог предположить, для чего они предназначались. Короткая выложенная камнем тропинка вела от передней части церкви к задней. Он проследовал по ней, и, когда он дошёл до кладбища, он заметил женщину, которую уже видел раньше - Марту - в окружении других монахинь в чёрных робах. Привлечь их внимание получилось легко. Он прошёл лишь два шага по кладбищу, и Марта заметила его. Он вдруг осознал, что не мог с ней нормально разговаривать, чтобы объяснить, что он тут делает, для чего ему крест. Но он всё равно протянул его. - Дагни, - сказал он, - смерть. Он не знал, как сказать "похороны" по-английски, но он хотя бы знал два этих слова. Марта уставилась на крест в его ладони, а затем махнула одной из монахинь, подзывая. - Я могу чем-то помочь? - спросила она на датском. - Это для Дагни. Для погребальных даров, - женщина взяла у него крест. - Её уже похоронили? Женщина мягко улыбнулась. - Ещё нет. Ты хорошо знал сестру Дагни? - Она спасла жизнь кое-кому, кого я... - Торфинн прочистил горло, - ...кого я люблю. - Со мной точно также. Она заботилась о моей сестре, когда та была больна, - улыбка женщины расширилась. - Я присмотрю, чтобы это захоронили вместе с ней, - затем она повернулась к Марте и что-то сказала ей, и впервые её взгляд по отношению к нему смягчился. Он не стал спрашивать, можно ли ему остаться для надлежащих похорон. Ему казалось неправильным оставаться тут дольше. Кроме того, просто стоя тут, он не сделает ничего для Дагни. Она уже мертва. Если бы он мог сказать это и уйти, когда его отец умер, всё было бы лучше. Но тогда он бы не смог полюбить Аскеладда. Торфинн с яростью растёр глаза и поспешил домой.

***

  Он нашёл Аскеладда там же, где оставил - в его кабинете, с книгой в одной руке и пером в другой. Тот выглядел скучающим. Торфинн волновался, что большую часть дня ему нечем заняться. Он покупал Аскеладду подарки отчасти из-за того, что надеялся принести ему маленький кусочек рынка, но не похоже, что это принесло особую пользу. Аскеладд не распространялся об этом, но в последнее время он выглядел измождённо. Он не потрудился поднять глаза от книги. Скорее всего, точно так же, как Торфинн мог узнать шаги Аскеладда, Аскеладд мог различить его. - Как она? - Она умерла прошлой ночью, - сказал Торфинн. - Ох, - ритмичный скрип пера Аскеладда на миг замер. - Ну, не кори себя за это. Подобные вещи редко идут в соответствии с чьими-то планами. В его голосе прозвучал намёк на сарказм. Торфинну это не понравилось, но он старался больше не позволять таким мелочам беспокоить его. Это ещё ни разу не помогало ему. Он сел рядом с Аскеладдом. Как обычно, какие бы чувства он ни пытался скрыть, они поднимались наружу в присутствии Аскеладда. - Я должен был сделать для неё что-то до того, как она... Я имею в виду, она была здесь всё время, пока ты был... и я навестил её лишь раз, пока она умирала. - Как я уже сказал, не вини себя в этом. Сопляк, ты такой болтливый в последнее время, - Аскеладд покачал головой. - Послушай, малыш, женщине было почти восемьдесят. Она... - Восемьдесят?! - Торфинн, должно быть, ослышался. Может, он сказал "шестьдесят". Невозможно, чтобы кто-то прожил восемь десятков лет. Он даже никогда не видел никого старше семидесяти. - Что тебя так удивляет? - сказал Аскеладд. - Люди, которые не тратят жизнь на поле боя, живут немного дольше, знаешь. Торфинн хотя бы это знал, да. Большинству членов их старой банды было лет по тридцать-сорок. Старея, они становились слабее и медленнее, и тогда они либо погибали, и их замещали более молодые мужчины, либо они отправлялись сражаться куда-то ещё. Фермеры и ремесленники в деревне Горма явно жили дольше, чем воины. Но всё же... восемьдесят. - К тому же, она была монахиней, значит, детей у неё не было. Бьюсь об заклад, они отнимают десяток-другой, - продолжал Аскеладд. - Как я всегда говорил, лучше обойтись без жены и детей. Так куда проще. - Без детей, ха, - Торфинн смутно помнил, как его отец задавал этот вопрос, "есть ли у тебя жена и дети", не понимая, какое это имеет значение. Потому что Аскеладд был врагом, и должен был умереть несмотря ни на что, и были ли у него жена и дети вообще не имело значения. Так, так глупо. Он попытался вытрясти мысли из головы. - Эй, - сказал он, пихая Аскеладда в колено. - А сколько тебе лет? - Не восемьдесят. Как ты думаешь, сколько мне, мальчик? Торфинн заколебался. Торкель говорил, что ему шестьдесят, следовательно, если Аскеладд был моложе, то... - Пятьдесят? Аскеладд поник: - Мне сорок четыре, маленький засранец. Или теперь уже сорок пять. Один его знает... - Ты родился весной? - он знал, что это было бестактно, но Аскеладд так редко говорил о себе. В последнее время это случалось чаще, но неизвестно, когда он снова решит замкнуться в себе. Да и, если у Аскеладда скоро день рождения, может быть, он мог организовать празднование на их следующем свидании. Ответ Аскеладда разрушил его надежды: - Я не знаю, в какое время года родился. Всё, что мне известно - это мог бы быть день летнего солнцестояния. Мгновение Торфинн пялился на него. Не знать день своего рождения - не самая необычная вещь, о которой он слышал. Торфинн сам долгое время не мог вспомнить собственный, кроме того, что он был зимой. Но не знать даже время года, что ж... - Это грустно, - глупо обронил Торфинн. Аскеладд пожал плечами. Он вернулся к письму. - Это жизнь. Моя мать каждый раз настаивала на разном времени года, когда говорила об этом. Её любимыми были весна и лето, хотя про зиму и осень она тоже упоминала достаточно часто, - он умолк, а затем потряс головой. - Только послушай, болтаю без умолку, как старик. - Мне нравится слушать, как ты говоришь, - сказал Торфинн. Аскеладд не клюнул, но Торфинн и не рассчитывал на это. Он наблюдал за тем, как Аскеладд работал, ощущая, как минуты утекают одна за другой. В последнее время он редко виделся с Аскеладдом, так как старик почти всё время скрывался в своей комнате, поэтому Торфинн пока не хотел прекращать наблюдать за ним. Когда он повнимательнее присмотрелся к перу, которым пользовался Аскеладд, он вздрогнул. То самое, которое он купил на рынке, сделанное из длинного лебединого пера. Его кончик украшали несколько белых шипов. Лавочник утверждал, что оно было достаточно элегантным, чтобы точно угодить любому получателю. Наблюдая, как Аскеладд пользуется его подарком, он ощутил себя странно. Будто у него в груди расцвели одуванчики. Торфинн наклонился и положил голову на плечо Аскеладда. Было неудобно, его трясло при каждом движении, но в то же время это было приятно. Было, пока Аскеладд не спихнул его. - Ты мне мешаешь, сопляк. Ладно. Торфинн смолчал, сосредоточившись на том, насколько большие у Аскеладда руки, и как бережно они держат перо. Строка за строкой появлялись на пергаменте, ни одна из них не походили на руны, которые знал Торфинн. Книгу он, по крайней мере, мог прочесть - вроде как. Аскеладд перевернул страницу до того, как он закончил расшифровывать первое предложение. Тот вновь начал писать на своём странном языке. Если это не норвежский и не английский, может тогда... - Валлийский? - пробормотал себе под нос Торфинн. Аскеладд вздрогнул, неловко оставляя пятно на пергаменте: - А? - Я просто... я не узнаю язык. - ...хм, - Аскеладд вернулся к книге, не смотря на него. - Если хочешь сидеть тут, то будь тише. Не мешай мне. Торфинн мог бы разочароваться, но он видел, ясно как день, что уши Аскеладда осыпались красным. Он никогда не думал, что Аскеладд из тех, кто краснеет. Никогда не думал, что ему будет не всё равно на это. Это даже забавно, как всё изменилось, как они изменились. Пока Торфинн устраивался поудобнее, чтобы наблюдать за работой Аскеладда, его мысли начали блуждать вокруг самого большого вопроса в его жизни: их следующего свидания. (Ладно, не самого большого или самого волнительного, но того, о котором было приятнее всего думать. По крайней мере, так он мог занять себя чем-то полезным, чем бесконечно горевать и сожалеть.) Это досаждало. Что ему нужно было сделать, что понравится Аскеладду. Существовало не так много вещей, которые они могли бы делать ночью наедине. Лучшим вариантом казалось снова отправиться в лес, подальше от любопытных глаз, которые могут выследить, что мёртвый убийца короля ещё жив и учиняет проблемы. Торфинну на ум приходили разные вещи, которые ему хотелось бы сделать вместе с Аскеладдом, только они вдвоём под звёздами, но он ни за что не сделает этого на втором свидании. Он подумал, что скорее умрёт на месте. Идея устроить пикник пришла ему, когда он слушал болтовню завсегдатаев местных таверн. Мужчины там говорили о том, что женщинам нравится, когда их угощали вином и ужином. Что женщинам нравится, когда на них производят впечатление. Что ты должен продемонстрировать, в чём хорош, чтобы заработать их восхищение, и двигаться от этого. Однажды он слышал, как какой-то мужчина сказал: "Всегда показывай женщинам свои лучшие стороны. Они теряют от этого голову." Торфинн был хорош в том, чтобы убивать, и только. Но по мере того, как он глубже погружался в свои мечтания, к нему пришла идея. То, что он зарёкся убивать людей, не значило, что он уже не мог покрасоваться. Его охотничьи навыки были бесподобны, и он знал, что к чему, когда дело касалось освежевания кроликов. Шкура-две будут хорошим подарком. Они даже смогут разделить трапезу, обжарив мясо на открытом огне. Для викингов ничего не сравнится с готовкой на костре. ...хотя, для начала ему следовало обзавестись луком и стрелами, пока он не слишком обнадёжился.