Décadence

Широкие залы и бесконечные коридоры вмещают толпу безликих гостей, но сейчас он ступает по ним в гордом одиночестве. По стойке смирно стены обрамляют фигуристые статуи правящей верхушки Семьи. Среди них скрывается и его величественная фигура, сжимающая в руках праведный крест с подобным божьему нимбу обрамлением. Без исключения люди ведутся на приятную обертку, иной раз отводя взгляд от содержимого сладости. Вот только может ли внутренность, таящая горечь, носить подобное название? Воскресенье чинно шествует по выложенным красными коврами дорожкам. Выглаженный без единой помятости костюм дополняют гладко уложенные волосы. Он возвращается после очередного собрания в свои покои, расположенные в отдалении бесконечных коридоров. Хотя, скорее, для масштабов этих покоев подходит определение «апартаменты», которые простираются на многие метры по площади. Мужчина замедляет шаг перед высокими дверьми мягкой обивки, превосходящими в росте его примерно раза в два. Пальцы мягко касаются поверхности и губы шепчут известный лишь ему одному пароль. Двери открываются незамедлительно, пропуская хозяина внутрь, и все так же беззвучно возвращаются в привычное положение, отрезая свободу от заточения. Первым встречает его отнюдь не однообразная прихожая или длинный коридор — диван, на котором, сжавшись, восседает Авантюрин, тревожно прикусывая губы. Воскресенье подходит к нему вальяжно, растягивая губы в приторно самодовольной улыбке, и пальцами нежно прикрывает глаза. Намокшие ресницы сквозь тонкие перчатки отчетливо ощущаются на коже, и хриплый, надрывный голос зовет его по имени: — Воскресенье… — Да? — губами он проходит по оголенной шее под заметные вздрагивания Авантюрина. Тот дышит тяжело и скованно, пальцами впивается в смятую временем одежду. От благородного павлина остаются только истрепанные малахитовые перья — поблекшие они осыпались от ненастного заточения в безликом театре. — Всё ещё непривычно носить титул почётного члена Семьи? Но не это ли и было твоим планом, золотце? — Не зови меня так, куриная башка. — Сиплое ворчание переходит в скованный вздох. Воскресенье принципиально оставляет ободок зубов на нежной шее, на губах ощущая неприятный привкус железа. — Твои слова ранят в самое сердце, — шелковистым голосом шепчет он на ухо, — Авантюрин. Полутемнота комнаты и приевшиеся очертания мебели вновь предстают перед глазами, и заперт он в этой темнице лжи не день и не два. Он пропадает здесь неделями, свыкаясь с обстановкой этого прогнившего места, но только больше задыхаясь от душной лести. Идеальная обертка — гнилая натура. Слова касаются не только этих апартаментов, но и хозяина — его судьбы, жизни. В его руках он стал послушной марионеткой: на сцене исполняет героическую эпопею, за кулисами же покорно склоняет голову. «От прошлого не сбежать. Я был рабом им же останусь» И есть ли смысл искать выход? Авантюрин плутает кругами по просторным апартаментам, где адская тьма гуще ночи за непрозрачным окном. Прислоняется к холодной поверхности стекол в надежде разглядеть огни неспящего города, но видит только вьющийся туман. Этот постоянный занавес точно впитывает в себя кошмары всех жителей и по ночам слышно стенает. Только хозяин этих владений позволяет этим забытым страхам упокоиться и отпустить до дрожи проклинающего их Авантюрина. — Золотце. — Воскресенье удобно располагается на просторном диване и ладонью хлопает по коленке. Авантюрин понимает этот жест очень хорошо — слова здесь излишни. Его тело безвольно тянется к мужчине, точно по заранее заданной программе. Он восседает сверху и ожидает, нутром ощущая неспокойное давление со стороны Воскресенья. Будто последняя частичка его разума ускользает, и мужчина послушно точит из него живую куклу. Ладонь Воскресенья нетерпеливо накрывает ладонь Авантюрина и тянет её к выражающему искреннюю увлечённость лицу. Мужчина трется щекой и слащаво мурлычет, однако слова холодны словно лёд: — На сегодняшнем собрании я объявил правящей верхушке, чтобы они отклонили все предложения о политических браках. Ведь я нашел единственного, кого жаждет моё сердце. — Ненадолго он прикасается к безвольным холодным губам партнера и сквозь ресницы остро взирает на него. — Авантюрин, добро пожаловать в Семью. Воскресенье вновь холодно целует и тянет его ладонь к мягким на ощупь крыльям. Пальцы Авантюрина незамедлительно вплетаются до самой пушнины, и слух улавливает игривый полушёпот: — Будь с ними нежен, погладь, золотце. — Сейчас я больше всего желаю вырвать их тебе. — Пальцами он цепляется лишь сильнее, пока в глазах горит слабый огонёк сопротивления. Но в конце концов он затухает со взволнованным сердцебиением. Авантюрин в извинении шепчет его имя слабо, на последнем дыхании сдерживая слёзы от собственного бессилия: — Воскресенье… Носом он зарывается в мягкие перья и в безмолвии прикрывает глаза. Трется и оставляет нежные поцелуи, пока рука мужчины скользит по его спине и от удовлетворения сминает одежды. — Воскресенье… — невнятно шепчет, — Воскресенье… Это твоё имя слишком длинное… Такое фальшивое. — Фальшью пропитан этот мир, в котором я могу подарить тебе желанное наслаждение. В настоящем мире грёз в сердце я поселил бы только боль и страх. — Соблазнительным шёпотом щекочет он ухо под боязные и судорожные вздохи партнёра. Тело Авантюрина напряжено до отказа и реагирует остро на каждое прикосновение к лопаткам и более к шее. На ней всё ещё алеет ободок зубов и точно ошейник обрамляет, принуждает склонять голову перед сильнейшим. Поводок же Воскресенье держит крепко в ладонях, тянет и приманивает все ближе и ближе, пока не завладеет сознанием целиком и полностью. Пока тело не будет безвольно свисать над пропастью, опутанное в его нитях бытия и сломанной реальности — не примерит созданную им амплуа в стенах Большого Театра и тысячи зеркал. Из тени он может следовать за жертвой, пока она не станет внимать запланированным ходам — оставляет свободу и развязывает руки, дабы насладиться безнадежным бегством во тьму. Он уже попал на этот крючок однажды, как только утвердился в безвыходности собственного положения. Манила развязность рук и сладко обольщала свобода, предоставленная Воскресеньем — как жаль, что всё это оказалось только его маленьким театром.

Dr. Ratio

Тебя не слышно и не видно на Пенаконии, хотя по справкам КММ ты не покидал её пределы. Топаз поделилась информацией, что ты поставил на кон собственную жизнь ради некого дела в кругу Семьи. Что-то вышло из-под контроля?

Aventurine Спаси меня… Темнота разъедает мои глаза; затхлый запах — легкие. Ставка сделана, я никогда не проигрываю.

Сообщение не отправлено.

Ваш лимит исчерпан.

— Как обольстительно звучит слово «свобода», но как страшны её когти и тяжела ноша, — в тени растворяется его фигура, и позолоченные глаза со страстью взирают на беспомощно сжавшегося Авантюрина. Подошедший со спины мужчина медленно опускает пальцы на напряженные плечи и утонченными движениями массирует их. — Как глуп мужчина, что до настоящего смотрит на тебя полными любви глазами, не подозревая истинное твоё «я». Твою принадлежность мне. — Ладони плавно спускаются по груди и оплетают дрожащие руки Авантюрина, без проблем выхватывая телефон. Глаза мужчины бегают по строчкам плавно, и внутри с каждым новым прочитанным словом клокочет сердце. — Безразмерная глупость, — выплевывает он сладко и своеобразно заводит руку за спину — это приевшаяся привычка приличия и власти, — Авантюрин. Ломиться в прутья клетки, где запер себя сам. Тогда это казалось кошмаром, что поглотил последние рассыпанные осколки его мира и истерзал душу. Сейчас же представлялось банальным спектаклем одержимости. Авантюрин был его марионеткой, безукоризненно исполнял наказанную роль — купался в лучах его благосклонности, чтобы позднее забыться в терзаниях истинной сущности. Тогда он пытался сбежать и спастись от цепких нитей кукловода — сейчас запутался в них окончательно, безвольно повисая на паучьих сплетенных нитях. — Истинный Порядок создан переплетением струн, что задают мелодию прекрасного и бесконечного сна, — мужчина целует его горько, легонько прикусывает губу и отстраняется. Словно всё это не больше, чем кукольный дом, обитый ветвистыми переплетениями нитей. — Давай же насладимся оперой, что ниспослал нам Порядок, окунёмся и отринем благородие перед лицом страстной тяги. Aventurine -Знаешь, я бы хотел исчезнуть навсегда.

Сообщение не отправлено.

Ваш лимит исчерпан.

Грубые движения и скользящие поглаживания — Авантюрин прогибает поясницу от ощутимо властных прикосновений, которые подобно шипам прекрасных роз впиваются в него без остатка. Испускают кровь по капле в чашу из сусального золота; бокал, откуда испивают аристократы дорогое вино. Непослушное тело и неподвластные движения — под влиянием чужой руки лицом Авантюрин прижимается к мягкой обивке, задыхаясь и моля шёпотом. Пальцы мужчины оплетают шею подобно цепям, и оттого боязно-тревожно замирает все внутри. Струны гармоничной симфонии, что во славу Порядка пронизывают эту комнату, задевают и его. И он пляшет, как и бесчестное количество теней Большого Театра. Aventurine Нити пронзают плоть насквозь, противное чувство…быть невольной марионеткой.

Сообщение не отправлено.

Ваш лимит исчерпан.

Сквозь складки общипанного павлиньего оперения чувствуется нечто твердое, давящее и напирающее. Рука безвольно заведена за спину, сжата смертельным хватом пальцев до бескровия и ноет, точно сломана. Разрушенное построить вновь можно с изъянами, сломленное восстановить со днями и годами, и лишь потерянное безвозвратно не вернуть. Только на этот раз в тумане заблудших душ и кричащих кошмаров потерялся он сам. Пах Воскресенья сквозь ткани скользит по ягодицам сжимающегося от трясущегося ужаса Авантюрина. Трение пробуждает покоящуюся страсть, боль взывает к мольбе и судорожные вздохи переплетаются с колыбелью сознания. Клеточки всего тела ощущают непривычную ломоту, искрами тянущиеся импульсы, — от этого кружит голову, передергивает конечности. Меркнет последний свет, огонёк и искра угасают в его дрожащих ладонях, холодных и безжизненных. Бескровие сжатой шеи доводит до тошноты — реакции организма мешаются подобно наркотикам в принесенном однажды коктейле. И только единственное не меняется — грёзы услады, что волной омывают сознание. — Забудь обо всём, наслаждайся этой жизнью, мой дорогой «раб» — грязно и членораздельно тень прошлого выплевывала последнее слово, когда он гнил в объятиях этого извращенца. Реальность так глумлива и безумна — она стебает до омерзения от собственной жизни, распоряжается судьбой точно фигурой шахматной доски. Пускает ядовитые корни в самое сердце и разрушает все — это танцы на осколках стекол и устланные кровью дороги. Это кованые цепи и собачьи поводки — здесь все рабы бессмертной судьбы, поглощающей, таящейся во мраке сущего. — Бол-льно… — дрожит голос так презренно и слабо, что пальцы мужчины лишь смыкаются сильнее на сонной артерии. — Воскресенье… прошу… мне больно… Но это перерезанный провод истлевшего в пожаре прошлого телефона. Растворяющееся во мраке изжитого эхо, что под сводами колонн получает только собственный отклик. Авантюрин скулит жалобно, подобно подбитой псине в подворотне, кормленной разве что огрызками баков. От удушья уже не видит и блеклых красок тьмы, только чувствует каждое прикосновение Воскресенья, трущуюся с усилием ткань его строгих брюк. Наслаждение берёт над ним вверх, и положение безоговорочного победителя влечет недолгий экстаз. Достигнута цель и исполнены мечты — Авантюрин его мечущая рыбка в пустом аквариуме; укрытая в вольере прирученная птица. Его. Только его. Воскресенье рассматривает каждую деталь потускневших глаз точно экспонат, пальцами властно держит за подбородок и не дает сбежать. Мурашки пробирают по спине Авантюрина от его прищуренного взгляда, приказного тона, от которого сжимается сердце. Крепко парень вжимается в грудь мужчины пальцами, сминает потрепанную недавними забавами рубашку и тяжело дышит. Тюрьма непонятных и противоречивых отношений все больше зажимает его, и надежда избежать участи выброшенной марионетки угасает на глазах. Слезы наворачиваются своевольно скорее от панического ужаса, когда пальцы в перчатках тянутся к его недрагоценным глазным яблокам и слегка надавливают сквозь прикрытые веки. Утирают сорвавшуюся одиночку-каплю и поглаживают. — Подобной красотой, золотце, обладают лишь птицы небес; птицы, что расправляют крылья и взмывают в небо. — Трепещут ресницы от голоса, что нарушает безмолвие ночи. — Но место это наполнено опавшим оперением павлина. — Ласково Воскресенье поглаживает нижнее веко и всматривается так приторно-противно, что начинает тошнить. — С недавних пор моей мечтой стали твои глаза, Авантюрин. Это экспонат, которым я хотел бы любоваться вечно. Aventurine Мне страшно! Страшно! Страшно! Стра…!

Сообщение не отправлено.

Ваш лимит исчерпан.

Авантюрин съеживается в комок на холодной постели, в одночасье теряясь в навеянных стенаниями кошмаров грёзах. Город празднеств пропитан людскими слабостями, огранёнными стеклом купольного шара и не утекающими в настоящий мир. Но с высоты небес он представляет собой лишь бесконечное переплетение огней, укутанных в ненастных облаках надвигающейся бури. И вместе с тягучими каплями ливня он опадает вниз безвольно, предоставляет себя ветреному потоку, что обвивает его так нежно, ненасытно. А внизу зреют настоящее, истина и реальность, от которых люди бегут так стремительно и смело — им хватает сил пересечь бездну грёз, позволяют сознанию раствориться в небытие. Только вот его тело представляет собой ничто: оно не создано для грёз, отторгается настоящим. Оно путается в ловчих сетях паука подобно невинному мотыльку, округлыми глазами взирая на приближающуюся безысходность. И он вновь притупленно взирает спросонья на обитые нити его тела. Слышит душераздирающие стенания ненасытных кошмаров, пожирающих осколки разорванной души. Хриплые и надрывные мольбы об упокоении. И громкие, въедающиеся в сознание и страшащие до костей, крики. Авантюрин молит его неслышно — задыхается от очередного приступа панической атаки и кутается в одеяла, боясь ступить и шаг. — Ты клянешься? — Воскресенье наблюдает за всем у подоконника, вопрошающим и как никогда скучающим взглядом обводит скрюченное и хрупкое тельце парня. Играется с раздробленным на осколки авантюрином и лукаво склоняет голову. — Та клятва, что ты принёс мне в первый день, ещё помнишь ее ненастные строки? Авантюрин смотрит дико на весь этот фарс отношений, в которые тот утягивает его, но лишь покорно склоняет голову в знак согласия. Произнесённая клятва узам Семьи до сих пор въедливо врезается в памяти и кошмаром является ему в ночи. Эти слова покорности всем сколько-бы-их-там-не-было членам Семьи, что корнями власти оплели покоящуюся в просторах Вселенной тюрьму. Это необъятная земля носит название мира грёз и продолжается оставаться вечным сном — вечной клеткой новоприбывших. Авантюрин не внимает даже испытывающему взгляду, который охватывает его с ног до головы, только внимательно наблюдает за ним. За Воскресеньем, который медленно расстегивает пуговицы давящего жакета и позволяет иссиня-черным крыльям ослабнуть на поясе. Галовианцы прелестны лестными словами, что путают сознание, чарующей внешностью и красотой. Наверное, их стоит называть Богами? Момент их зрительного контакта достиг апогея, и Авантюрин, до предела обнаженный перед лицом кошмара, боязливо отводит взгляд. Только вот властным жестом Воскресенье вновь берет его под контроль. — Не отводи взгляд, золотце. — С нежностью он целует его в намокшие от слез ресницы. — Эти крики лишь плод твоих фантазий и грёз. Смотри на меня, Авантюрин, и они утихнут, замолчат, исчезнут. Aventurine Это конец. Я окончательно потерял себя.

Сообщение не отправлено.

Ваш лимит исчерпан.

Вязкость тишины на кладбище не столь страшна, как безмолвие этой комнаты, в которой исчезли, испарились — точно их не существовало в помине — несчастные крики кошмаров. Авантюрин слышит лишь шум прибоя и неспокойных волн и видит расплывчато собственные руки, дрожащие от ледяного ветра. Да, отношения подобны неизмеримому океану, а слезы на дождь, что омывает простирающие пенистые берега бесконечности. И Авантюрин стоит перед зреющей хмуростью грозовых туч вдали и наслаждается теплым бризом океана. Улыбается скованно и жмется, озирается в могильной тишине и успокаивается лишь от осознания свободы. Точнее невыносимого одиночества, явственно ощущая слезу, невольно сорвавшуюся из уголка глаза. Какой прекрасный сон. В тиши решетчатой комнаты, на измятых покрывалах холодной постели слышно только прерывистое дыхание Авантюрина, укрытого в объятиях иссиня-черных перьев. Они отделяют его от запредельного мрака ночи и симфонии тысячи криков, спасают его, несчастного и избитого павлина. — Золотце, — над самым ухом зовёт его трепетно-нежно, щекочет дыханием. — Ты поклялся, поклялся отдать всего себя без остатка. Мой драгоценный Авантюрин. Любимый и прекрасный. И он прижимает его крепче, утягивает в зыбучие объятия притупленной боли любви и греет, так душно и крепко, до невозможности. Точно никогда, никогда в помине и во веки веков, сколько бы не прошло янтарных эр и не минуло Вселенных не собирается его высвобождать из этих оков да распутывать нити. Aventurine Хотя, знаешь, в его объятиях так незыблемо спокойно и тепло…

????? , 2158 янтарная эра