Смеющийся человек

*Зоман — фосфорорганическое вещество, бесцветная жидкость, имеющая, по разным данным, запах яблок, камфоры или слабый запах скошенного сена. Среднесмертельная концентрация при действии через органы дыхания 0,03 мг·мин/л. Смертельная концентрация при резорбции через кожу — 2 мг/кг. Защита от зомана — противогаз и средства защиты кожи, а также антидоты. Впервые синтезирован в Германии Рихардом Куном в 1944 году для использования в качестве боевого отравляющего вещества. Как антидоты можно применять атропин или пралидоксим, для снятия побочных симптомов (тревоги, эмоционального напряжения) можно использовать диазепам.

«Со временем все будет хорошо, если вы начнете просто жить. Если вы станете слишком много думать и беспокоиться об этом, вы лишь причините себе боль» — Ли Минхо

Когда я была помладше, то задавала много вопросов людям: зачем это нужно? Для чего там стоит это? Как движется земля? Почему небо такое голубое, а бывает и серым? Эти, и многие другие вопросы слушали мои родители, стараясь чутко и понимающе относится к любознательному ребенку. Было весело познавать все вокруг себя, понимать для чего оно тут находится и зачем. Какую функцию выполняет то, или иное действие в нашей жизни. Меня интересовали легенды про мифических существ, магия и невозможные явления для физики, что даже собиралась целая коллекция книг на эту тематику. Я любила сказки, которые мне рассказывал отец в детстве, а мама просто читала очередной рассказ из ее детства, где тоже было много волшебства. Люди тоже были интересными существами, творцами чего-то немыслимого и меня всегда поражала мысль, как родители могли вот так создать меня и в дальнейшем давать советы о жизни. Буквально из ничего создавался человек, который в дальнейшем имеет свое виденье реальности, жизни, будущего и прошлого. Имеет свою память, чувства, тягу к чему-то недосягаемому. Каждый придумывал свой смысл для существования, но с возрастом начинаешь понимать, как другие люди влияют именно на твой личный смысл. Как они могут заставить тебя думать совершенно иначе, из-за чего ты становишься таким…бессмысленным? Когда мне исполнилось семнадцать, вопросы стали меняться и уже намного больше их было обращено к самом миру, а не к тем, кто мог на них ответить. Каждую ночь я лежала пластом на кровати, рассуждая над тем, как мало мое тело в сравнении с нашей планетой и как мало на ней людей, которых искренне волнует чужая жизнь. Из-за издевательств в школе, из-за того, что меня рвало на части их зверское поведение, я все дальше отходила от реальности. Теперь вопросы звучали иначе: Неужели я достойна этого? Правда ли, что всем вокруг все равно? Как долго будет длится это? Что ещё нужно сделать, чтобы не было так больно и плохо? Никто не мог ответить, а потом я начала отвечать на эти вопросы сама себе. В не самом позитивном ключе, ведь чувствовала всем подавленным сознанием, что действительно заслужила. Заслужила получать плевки в лицо, сломанную руку, предательство от первой любви, уход друзей, бесконечное одиночество, и, в конце концов, эту ужасную натянутую улыбку, которую больше невозможно стереть из памяти тела. Чувствовать себя лишней — оказалось бредовым смыслом, которое постепенно превращало меня в увядающее растение. Потому что вместо целебной воды — здравым умом, я поливала себя жидким зоманом*. В переносном смысле, конечно. Таким образом, рефлексия по ночам доводила до самых печальных итогов — я терялась и крутилась лишь в нескончаемых мыслях об окончании такой жизни. Потому что существовала лишь по чужому навязанному мнению. Тогда и произошла первая попытка суицида, самая нелепая на мой взгляд — заглатывание через силу кучи таблеток. Рвотные позывы, мелкие судороги, пена изо рта. Меня выворачивало наизнанку, кружилась голова, становилось смертельно больно в желудке. Именно в бессознательный миг, когда я лежала в луже блевотины на грязном ковре в своей комнате, мозг создавал волшебный мир из сказочных существ, наполненный теми людьми, которых я знала или мельком видела. Защитная реакция мозга, который пытался спасти или отвлечь от происходящего в настоящем. Пока я медленно умирала, теряла с каждой минутой шансы на спасение, в моем мозгу происходил целый ураган происшествий, где я знакомлюсь с юным водяным драконом, дружу с ним и выполняю поручения злой Госпожи Ли. Где пели молодые нимфы, те самые, которые были моими подругами в реальной жизни. Где была красная панда, вымирающий вид, что с настороженностью приглядывалась ко мне, как к другу того, с кем он сам хотел дружить. В том мире я так же медленно осознавала, что хочу жить, хочу обратно домой и быть рядом с близкими. Но в настоящем, я все так же лежала мучаясь от судорог, захлебываясь пеной и вышедшим завтраком наружу. Меня успели спасти — пришла с работы взволнованная мать, которая как чувствовала, что что-то случится сегодня дома. Она с криком и огромной дрожью брала мое безвольное тело на руки, тянула к выходу и звала соседей на помощь. Ей было страшно, больно и ужасно, ведь видеть как от тебя уходит единственный ребенок — это невероятное горе любящего родителя. Почему же я не подумала о ней или о папе, когда проглатывала последнюю таблетку из горсти? Потому что больше не верила их словам о любви и поддержке. Как я говорила намного ранее: Они не были плохими людьми, а только старались заработать как можно больше денег для моего дальнейшего образования в институте. Они бывали иногда невыносимы, когда ругались из-за пустяков и не понимали чего хочу я. Они были редко ужасны, когда не хотели видеть множество побоев на моем теле, что пыталась скрывать. Но в тот злополучный момент свершения решающего действия, я больше не оборачивалась назад и не вспоминала их. Боль настолько сильно засела в сердце, что хотелось только избавиться от нее и не чувствовать больше ничего. Даже радость больше не ощущалась искренне, потому что улыбка не ассоциировалась с чем-то хорошим. Как только уголки губ поднимались вверх, я сразу видела лицо того парня, в которого была влюблена и ощущала фантомную боль в руке. Меня морально убивало с каждым прожитым моментом. Благодаря последним частичкам любви к близким и к самой себе, которых я даже не осознавала из-за глубокой депрессии, смогла продержаться до прибывшей помощи. Врачи помогли, как и помогло сознание понять, что я не хочу терять свою жизнь. Ведь здесь ещё есть те, ради кого мне стоило остаться. Время шло после того события. Мама и папа старели — это делает каждый человек на планете, ничего нового для цикла. Морщин на их лицах становилось все больше, все больше они начинали болеть, руки больше не были похожи на те, что держали меня в пять лет. Для меня же это было отдельной тревогой и печалью, потому что я понимала — их скоро не станет. Отец всегда говорил мне, что родители должны уходить раньше своих детей, ведь так положено в мире и таковы правила. Я была чертовски зла на эти правила. В последнюю нашу встречу в палате больницы, папа крепко обнял и сказал, что верит в меня. Он словно знал, что это его последний день в нашем мире, поэтому так рьяно желал встретиться и поговорить. Болтали мы долго, вспоминали былое, смеялись и грустили. Он рассказывал мне о своем детстве, об юности и любви к маме, что на тот момент уже умерла. Она ушла тихо во сне, и лишь напоследок сказала: «Дочка, не забудь полить мои любимые цветы» Я не забыла, мама. Только вот никто их так больше не полюбит, как ты когда-то. А папа долго держал мою руку в своей, пока медленно моргал и смотрел в белый потолок. Неосознанно, в голову залез очередной вопрос: что же он видел, перед тем как его душа покинула старое тело? Умереть от старости было, наверное, куда правильнее, чем моя попытка когда-то. И вот в комнате в одно мгновение я осталась одна. Беспрерывное пищание аппарата, что отслеживало работу сердца отца, дуновение весеннего ветра из приоткрытого окна, за которым играли в футбол дети. Медленно леденеющая рука папы в моей. Как можно видеть человека, но понимать, что он больше не заговорит с тобой? Возможно, я так и не поняла его смерть. В том смысле, когда ты просто воспринимаешь чужую смерть как уезд куда-то очень далеко. Вот так было и у меня какое-то время. Похоронив обоих родителей на скопленные ими деньги, я ещё несколько лет не могла понять, что их действительно нет. Нет звонков с вопросами где я, нет веселых историй от отца, нет маминых вкусных обедов и ужинов. Нет их теплых поцелуев в щеку после долгой разлуки из-за какой-нибудь моей поездки, нет объятий в холодную зимнюю ночь. Нет ребячества со стороны папы на семейном застолье, нет ворчания мамы на него из-за того же ребячества. Их больше нет, пойми это. Одиночество давалось мне нелегко. Серые будни сливались в один большой день, а вокруг бурлила жизнь людей. Сил идти дальше и с энтузиазмом браться за работу не было. В какой-то момент я не выдержала одного только наблюдения за другими, поэтому переехала в отдаленное место. Маленький городок рядом со столицей, где преобладала природа. Из-за того, что работала в издательстве, то легко перешла на удаленный формат, а продукты выходила покупать раз в неделю. В магазине около шоссе попадался один и тот же продавец — парень моего возраста с копной длинных черных волос. Его знакомое лицо лишь напрягало, потому что почти все знакомые из прошлого, особенно парни, не приносили в мою историю ничего хорошего. На бейджике написано имя — Хенджин. Хенджин не разговаривал со мной на отвлеченные темы, а только в рамках «кассир-клиент». Ну, знаете, предложит там пакет или спросит про карту со скидкой. А меня это устраивало, потому что вспоминать его не хотелось. Когда меня откачали после передозировки, я открыла глаза с частично потерянной памятью. Не помнила ни созданного умирающим мозгом мира, ни многих других учащихся в моей старой школе. То время осталось в памяти только обрывками из мешанины хороших и плохих моментов. Поэтому я каждый раз говорила «Спасибо», когда уходила из магазина, унося с собой целый пакет продуктов. Такой оторванный от социума вид жизни нравился мне, ведь наблюдать за природой было куда приятнее, чем вечно контактировать с людьми. Их успехи, их счастье, их взлеты и падания — закапывали глубже. Когда кто-то в офисе рассказывал о школьных годах, мне хотелось только блевать и снова смеяться как больной. Что в подростковые годы, что в юности, у меня были сильные проблемы с социализацией, потому что единственные друзья покинули меня ещё давно. Каждый из них уехал устраивать жизнь и осели на своих законных местах. Каждый из них вырос, сблизился ещё с кем-то, а я почему-то не могла. Не могла больше пустить кого-то к себе. В возрасте двадцати пять лет, я задавала постоянно один простой вопрос: «Почему?» Его можно было отнести почти ко всему, что происходило, или наоборот, не происходило в моей жизни. Почему я больше не могу улыбаться? Почему другие могут с кем-то познакомиться, а я больше нет? Почему смерть родителей так сильно ударила по мне? Может, потому что в прошлую попытку суицида я вернулась к жизни только из-за них? Причин сюда возвращаться больше и не было. Я вернулась из-за любви к ним, а ещё из-за чувства стыда. В какой-то момент я представляла лица родителей, когда бы они узнали, что меня больше нет в живых и становилось жутко. Стыдно, жутко и до горечи в горле обидно за них. Столько лет беречь одно существо и в итоге лишиться маленькой жизни, которую растил. Неведомое горе. А сейчас-то что? Для чего мне здесь быть и продолжать бессмысленное существование, когда из нового только купленный в магазине хлеб? Папа говорил, что верит в меня, но продолжает ли он наблюдать сверху и расстроенно вздыхать от увиденной картины? Нравится ли ему смотреть, как его дочь просто без эмоций смотрит в окно из своей комнаты, по несколько недель забывая помыться? Думаю, ему бы было противно. Первую попытку уйти из жизни я считала нелепой ошибкой, потому что не подумала о родителях. Сейчас же думать было не о ком и я снова упала в бездну бесконечного самокопания. Выполняя работу кое-как, я возвращалась в постель и смотрела в потолок, медленно моргая как отец в больничной палате. Я все дольше и дольше занималась этим, переваривала нескончаемый поток вопросов начинающихся с «Почему…», пока эти мысли не стали тянуться за мной повсюду. Они были рядом, когда я мылась в душе, когда шла по неровной дороге до магазина, пока выбирала продукты, пока прощалась с кассиром и говорила заученное «Спасибо», пока выполняла нудную работу. Могла молчать по несколько дней, но мысли-то никак не заткнешь. И в какой-то из дней Хенджин все-таки прервал бесконечную повторяющуюся цепочку, задав вопрос между тем, пока пробивал товары: — Хесон, хочешь забрать то пирожное по скидке? Оно свежее, но поставка привезла их в немного помятых упаковках, — юноша указал на стенд со сладостями, не отрывая взгляда от товаров в руках. Поток рассуждений о жизни и почему я вообще все ещё хожу по этой земле неожиданно приостановился. Я замерла на одном месте, медленно переводя взгляд то на стенд, то на Хенджина, несколько раз хлопая ресницами. Во-первых, сейчас волновало откуда он знал мое имя. Во-вторых, почему он задал такой вопрос, указав именно на те пирожные, которые я обожала есть в школе? Корзинки из песочного теста были единственной радостью в те года, когда я могла в редкие моменты спрятаться где-нибудь под лестницей и умять лакомство за обе щеки. Иногда мою радость крали, либо смеялись, что я толстая сладкоежка и размазывали пирожное по всему лицу. Теперь от вида белого крема на корзинке у меня сводило зубы не от представления какие они сладкие, а от болезненных воспоминаний. Они отобрали у меня даже это. — Нет, спасибо, — отбросив другие вопросы, я просто оплатила свою корзину и отправилась домой. Наверное, Хенджин был одним из тех, кто сдавал мое местонахождение тем придуркам, которые издевались надо мной. Я постоянно пряталась, но они находили, потому что имели кучу глаз и ушей по школе. Куда бы я не пошла в попытках хоть на минуту расслабить напряженные плечи, как на них тут же падала чужая рука, а следом слышался противных смех. Смех шел из меня, потому что они заставляли смеяться и улыбаться каждый раз, когда они приходят. Считали, что встречать их хмурым лицом — это плохие манеры и я должна быть более приветливой. — «Улыбка красит человека» — говорила мама, когда я в очередной раз выходила на завтрак без настроения, — «Если кто-то обижает, то всегда можно улыбнуться в ответ и они подумают, что ты сильная» Никто так не думал. Для всех я была как раз легкой мишенью, потому что против ничего сказать не могла, а только улыбалась как дура. Дура, дура, дура, дура, дура. Зачем я улыбалась? Видимо, пыталась до самого конца верить в слова мамы. Разозлившись от всплывших воспоминаний, я с гневом пошла обратно в магазин, еле таская за собой переполненный пакет. Ручки натянулись до такой степени, что ещё чуть-чуть и сам пакет порвется, но я была слишком зла, чтобы заметить это. Мне не хотелось возвращаться назад, но Хенджин был мостом между мной и прошлым, хотя я до конца не помнила какую роль он там исполнял. Сейчас в моих глазах он был злодеем, потому что напомнил о школе. О том месте, где я теряла дорогих людей и где чуть не сошла с ума. — Кто ты такой? Голос охрип от долгого молчания — я не разговаривала дня три, ограничиваясь только одними мыслями. Нахмуренные брови, острый взгляд прямо в лицо кассира. Всем своим видом я показывала то, как напряжена и готова наброситься на него словно зажатая в угол уличная кошка. — Я Хенджин, — просто ответил, пожав плечами. Он снова встал со своего стула и я только сейчас заметила каким парень был высоким. Пухлые губы, родинка у глаза, длинные ноги и черные волосы. Его внешность определенно была мне знакома со школьной скамьи, только вот…кем ты был? В голову пришло озарение, что его лицо я видала за школой, где обычно устраивали драки и унижали более слабых. Я там частенько отхватывала от своих обидчиков, а вот Хенджин тоже бывал в том месте. Перед глазами снова его лицо, только совсем молодое и испачканное грязью вместе с дождем. В тот день мы оба сидели напротив друг друга около стен и смотрели. Дождь лился как из ведра, а нам было все равно, потому что одежда и тело итак напрочь грязные. Мне тогда несколько раз ударили по ребрам и снова тянули за волосы, из-за чего голова раскалывалась на две половины. У Хенджина же была разбита губа, синяк около глаза и сбитые костяшки, потому что он до самого конца пытался защититься. Причина его избиения была такой же глупой как и любая другая причина для такого — парень пришел с пирсингом в школу. Тут не любили всех тех, кто пытался выделиться из толпы. Прощали только богатым или самым проворным, что будут служить богатым до конца своей жизни. А те, кто ничем услужить богатым не мог, не имели права высовывать свои головы из-под подошвы более влиятельных. Короче говоря, мы оба оказались в обществе пустых душой людей. Когда я приходила с макияжем, с какой-то новой заколкой, с любимой камерой и записывала девочкам памятные видео, то для богатеев я выделялась из толпы. Когда я прекратила это делать и выкинула камеру с крыши школы, чтобы наконец избавиться от страданий, то они все равно не отстали от меня. От Хенджина тоже не отставали, потому что он дрался до самого конца. Их забавляла моя покорность и противоположное в Хенджине. Я давила улыбку сквозь слёзы, а он оскал. Мне приходилось скрывать побои, а он вовсю светил ими перед учителями и другими взрослыми, прекрасно понимая, что те мало чем смогут помочь. Но пересекались мы с ним очень редко, я даже и не помню в каком классе он был — в параллели или, может, старше. Но это не так важно на фоне того, что я все-таки вспомнила его и до сих пор не могу понять, почему он так хорошо запомнил меня. Просто была для него другом по несчастью? Сомневаюсь, потому что тогда в его взгляде не видела ни капли сожаления или понимания в мою сторону. — Это я поняла, Хенджин, — хмуро оглядела его снизу вверх, прищуриваясь ещё сильнее и наклонила голову немного в бок, — Почему ты помнишь меня? Будет забавно, если сейчас он сам стал монстром, подобным тем, кто истощал наши души вместе. Обычно после серьезного буллинга есть только два пути: месть или покорное принятие. Я выбрала второе, потому что так и не смогла совладать со спазмами в лице в момент стресса, как и не смогла до конца выбросить из головы то, что я это заслужила. Просто, потому что была не такой влиятельной и богатой как те дети. По Хенджину с первого взгляда совершенно непонятно, какой путь выбрал он — сидит в магазине у трассы, что находится в пригороде, да живет, скорее всего, в какой-нибудь однушке не так далеко отсюда. Здесь много многоквартирных домов, но я все равно решила лучше пожить в маленьком доме ближе к лесу. Там спокойнее, хоть по ночам и становится немного жутковато. Словно чудовища из моих любимых сказок действительно могут ожить и прийти ночью. Выглядит парень возмужавшим, без пирсинга и без синяков. Кошачий взгляд был немного мутным, таким, словно человек повидал всякое дерьмо в своей жизни и просто старается продолжать двигаться дальше. — Мы учились вместе, — снова пожал плечами, без особого интереса переведя взгляд потухших карих глаз на деньги в кассовом аппарате и стал их пересчитывать. Нервничает? Честно, мой гнев немного спал за то время, что я разглядывала его, поэтому продолжать разговор дальше не имела смысла. Черноволосый не выглядит тем, кто будет продолжать дело своих надзирателей, поэтому я могла более спокойно выдохнуть и повернуться снова к выходу. Но несчастный пакет неожиданно порвался и все продукты тут же оказались около ног. Яблоки с апельсинами откатились в разные стороны, молоко на удивление осталось цело, а все остальные товары просто валялись большой кучей. — Черт, — шикнула под нос, начиная собирать апельсины по полу, смахивая прядь отросших с годами волос. Послышались чужие шаги за спиной и через секунду парень присел рядом, складывая упавшее в новый пакет, разделяя покупки уже на два таких, чтобы нагрузка не была такой сильной. Я немного посмотрела на его тонкие пальцы и сосредоточенное выражение лица, после отворачиваюсь и продолжаю свое дело. Ну, решил помочь и что такого? Просто вежливость от сотрудника к покупателю. Когда же я пришла домой и раскладывалась продукты по шкафам и холодильнику, на самом дне оказалась упаковка того самого пирожного. Моя любимая сладость, только вот она совсем больше не радовала. Но и выбрасывать такой презент совсем не хотелось, поэтому просто кинула его к стенкам холодильника, надеясь, что оно само исчезнет, когда закончится срок годности. — Странный он, — шепнула самой себе в тишине дома, вновь уходя в мысли о прошлом. За эти несколько лет после окончания школы, я больше старалась не возвращаться в памяти к тем дням. Пыталась забыть как страшный сон и игнорировала любые вопросы, что касались того времени. Мне хватило об этом думать ещё тогда, перед первой попыткой покончить с собой. Но сейчас мне почему-то захотелось побольше вспомнить именно про Хенджина, потому что его поведение было таким неоднозначным. Он одновременно показывал себя отстраненным и при этом выражал вежливость и маленькую помощь. То подскажет где что лежит, то как сегодня предложит что-то из товаров и поднимет упавшее. Можно все списать на правила его работы и обязанности, но чувствовалось в нем что-то другое. Словно он пытался напомнить о себе и снова заговорить, ведь в школе этого сделать не получилось. А зачем сейчас заводить со мной дружбу? Не помню его такого стремления, когда нас обоих швыряли по грязи, отрывали колтуны волос и придавливали руки подошвой. Что-то он немного опоздал с дружбой, когда я уже в ней совершенно не нуждаюсь. Все мои друзья давно уехали. У них сейчас более лучшая жизнь и никому не нужен такой потрёпанный кусок человека как я. Дверка холодильника захлопнулись с громким звуком от взмаха дрожащей руки. К черту его и школу. Хватит с меня воспоминаний и вечной жалости к самой себе. Нужно идти дальше, зарабатывать деньги на проживание, а после куда-то уехать ещё дальше. Хотелось совсем забыться в другой стране, где уж точно никто и ничего не будет частичкой затянувшейся когда-то раны. Потерпи, Хесон, тебе просто нужно жить дальше. *** — К нам устраивается новый сотрудник? — с шоком вопрошала, расширив веки и во всю смотрела на начальника. Седовласый мужчина в пиджаке, что обожал лыбиться молодым сотрудницам и ходить с ними на попойки после работы. Меня он не трогал из-за уважения к родителям, которых он хоть и мельком, но знал. Только отвращения у меня к нему от этого факта совершенно не убавилось, ведь каждое посещение офиса сопровождалось его сальными шуточками. Держало в этом месте два фактора: хорошая зарплата, возможность удаленной работы. — Да, давненько не было свежих мозгов и идей в нашем офисе. Пришла пора сократить некоторых, — ухмылялся, поправляя пиджак у кистей. Под светом ламп лифта засверкали дорогущие запонки, — Ты, кстати, снимаешься с удаленного режима. — Н-но почему? — голос дрогнул в страхе. — Потому что твой новый руководитель нуждается в адаптации и правой руке, — словно ребенку объяснил он, помахав указательным пальцем перед лицом. Видеть снова лица коллег — не самая лучшая участь для отвыкшей меня. Я слишком привыкла к одиноко стоящему дому около леса, к тишине за компьютером и единственному человеку в окружении — Хенджину. После того дня, когда тот закинул треклятое пирожное в пакет, прошло чуть больше двух месяцев. Он продолжал каждую неделю задавать вопросы ни о чем, а я продолжала сухо отвечать ему. Пока не поймала себя на мысли, что жду нашего с ним короткого разговора с маленьким наслаждением внутри. Ходить за продуктами стало менее грустно и одиноко, потому что я знала — там будет он и мы снова заговорим о какой-то чепухе на отдаленные от прошлого темы. Никто из нас не хотел вспоминать школу, но она же нас и сближала. Печаль в наших потухших глазах была взаимной, как и любовь к спокойной рутине без лишнего шума. Еще вчера он предложил мне посидеть около магазина на синей лавочке, поесть пломбир и посмотреть на уходящее в закат солнце. Мы провели так час, даже когда в наших руках больше не было ничего вкусного, а в теле не оставалось сил для поддержания диалога. Неожиданно в звуке сверчков и изредка проезжающих мимо машин прозвучал его голос: — «Хесон, прости меня» За что он извинялся, я прекрасно поняла. За то, что не защитил в те годы и не выдернул из лап монстров. Но я обиды совершенно не держала, потому что понимала и его: одинокий парень в окружении целой стаи животных, что рвали его на части как и меня. В такой момент совсем не думаешь о других, а только пытаешься спасти свою шкуру и выжить. Поэтому в ответ произнесла лишь одно: — «Это они должны извиняться перед нами» Впервые за недолгое общение Хван легонько улыбнулся уголками губ, облокачиваясь головой на длинное окно магазина сзади. Наконец-то стало немного легче в груди. А сегодня я узнаю, что больше снова не будет этого спокойствия и мне придется кататься в затхлый офис на двух транспортах по пять дней в неделю. Просто отвратительно, ведь мне хватало для полного обнуления социальной батареи буквально пары раз в месяц, а тут целых, мать его, пять дней в неделю. Остановив себя на очередной жалости к себе, я лишь пыталась вбить в голову, что не так все плохо. Поработаю с новым руководителем проекта, покажу себя с хорошей стороны и, того глядишь, снова отпустят на удаленку. Осталось только собрать все эмоции в кучу и показать себя доброй простушкой, чтобы руководитель сразу поняла — меня стоит оставить. Одна загвоздка была в этом идеальном плане: открыв дверь кабинета начальника, на меня посмотрели карие глаза когда-то очень хорошо знакомого мне парня. Хёнук почти не изменился спустя столько лет и все так же ходит с прической ежик. Мой вид на него произвел радостное впечатление, когда же внутри меня все оледенело от пробирающего до костей холода. Сломанная в юности рука снова дала о себе знать, зачесавшись под тканью белой рубашки. — Хёнук говорил мне, что знает тебя со старшей школы, — начальник улыбнулся, похлопав по плечу нового сотрудника издательства. Молодой парень удовлетворено растянулся в улыбке, делая тихие шаги в мою сторону, засунув руки в карманы темных джинс. Я же почти не моргала, а только дотронулась до зудящей руки пальцами, сминая ткань одежды в сильном захвате. Сердце выпрыгивало из груди, оглушая сильным биением, а сквозь его шум, я расслышала выворачивающую фразу бывшего одноклассника: — Ну же, Хесон, улыбнись. Разве ты не рада встретить старого друга?