У моря

Сугуру ни разу не прикоснулся к Секо в дороге. Даже случайно. Только взглядом: кратким и быстрым, как росчерк молнии, в домике, когда она накинула на него одеяло, задернула занавеску и погасила экран окна. На нем проигрывалась статичная картина: море в воротнике золотого песка, игрушечные люди, замершие на шезлонгах в зыбких тенях пляжных зонтов, мультяшно-яркое голубое небо. Он отгораживался пивом и болтовней с Сатору, но Секо все же надеялась остаться с Сугуру наедине. Требовать ясности не собиралась — все предельно ясно с самого начала. Просто Секо… Не сразу разглядела. Секо не целовала своих пациентов, но Сугуру поцеловала, как только за бинтами исчезло плечо в дорожках швов — единственных дорожках к тому, что у него внутри. Раскуроченное мясо, сосуды, кости. Ничего особенного. Секо поцеловала его без задней мысли, как без задней мысли проводила осмотры, останавливала кровотечения, обрабатывала и заживляла раны, делала перевязки. Остро ощутила резкость момента, резкость их реальности, близость смерти, хотя смерть каждый день дышала ей в лицо из холодильной камеры. Секо не целовала своих пациентов и не занималась с ними сексом. И с друзьями тоже. Верилось, что с Сугуру будет по-другому: отношения со всеми прилагающимися развлечениями, раз она пожертвовала профессиональными и дружескими принципами. Секо подумала, что он заметит ее жертву, оценит масштабы и поймет. Розовые очки намертво прибило к переносице, и Секо не углядела важную деталь — их стремления и принципы различались. Секо смотрит на него, размазанного по постели, и не понимает, почему заболела им. Просто потому, что не могла по-другому. Не умела. Лучше уж с безразличным Сугуру, где-то в розовом тумане, заволокшим ее голову, чем совсем никак — в «гордом» одиночестве. Секо не видела ничего «гордого» в одиночестве. Секо теряла всю гордость, если влюблялась. «В нем нет ничего особенного», — напоминает она себе. «Мы слишком разные». Пока Секо заполняет пустоту сигаретами, он — проклятиями. Сугуру не стремится углублять привязанности. За пределами тела, тяжелого, под завязку напичканного проклятиями, ему нужна легкость. Секо надеется, что в нем найдется место. Крохотный уголочек, пусть самый темный, запыленный и забытый, но только для нее.

***

Секо встречает Рю в небольшом баре с навесной крышей. Рю — рыбак. Ежедневная работа в море обточила и высушила его тело: в полах расстегнутой рубашки мелькает сухой рельеф пресса, рукава продолжают бесконечные руки, оплетенные мышцами-веревками. Черные глаза ощупывают Секо, ищут что-то — такие же черные, как у Сугуру. Но Сугуру ничего не выискивает в ней. Поначалу пугающая, выраженность его тела и взгляда все-таки заинтересовывает Секо. Рю впускает в себя без стука, а Секо так соскучилась по легкости. Одноразовый мальчик для одноразового развлечения. Рю услужливо подливает ей пива из запотевшей бутылки, знакомит с работниками бара. Опутывает сетями грубоватой простоты — Секо и рада запутаться. Крепкое пиво расслабляет и делает ее более проницаемой к заурядным заигрываниям. Рю подмигивает, шутит про городских, восхищенно расспрашивает про работу в больнице и ловит каждое ее слово. Секо замечает, как он кивает и водит кончиком языка по щербинке на передних зубах, пока она говорит. А еще Рю въедается непроглядным взглядом в открытые участки на ее теле — аж припекает. От его внимания искрится в груди, а Секо думала, что окончательно перегорела. Искры курсируют под кожей, щекочут. Секо много смеется. Рю дотрагивается до ее пальцев с поводом и без. Секо не отвечает на прикосновения, но и не отдаляется. Так, смакует ощущения собственной важности и чужого восхищения. Напоследок он зовет ее на вечеринку. Секо отправляет Утахиме СМС с адресом, но ответа не получает. В домике находит ее с Сатору на узкой, не предназначенной для двоих постели спящими. Наугад вытаскивает из сумки пожеванную одежду и переодевается в ванной, морщится от соприкосновения с собственным телом — обгорела. Двухэтажный домик Рю замер на холме и смотрит узкими прорезями окон прямо на море. На маленькой террасе — кованый столик и два стула в разводах соли. Между деревьев синей улыбкой натянут гамак. Занавеска из бусин гостеприимно расходится на нити и впускает внутрь. Коридор встречает рыболовными снастями. Вся мебель старая, почти ветхая. Стены обклеены ретро-плакатами с рок-звездами. Сплошная ностальгия, в каждом уголке — отражение Рю-подростка. Комнатки-закутки рассчитаны на двоих, но вмещают человек тринадцать, не меньше. Все знакомятся, проигрыватель начинает хрипеть Romance No Kamisama на размывающей любой сторонний звук громкости. Гостей разметает по коридору, кухне и залу как песчинки ветром. Рю громко приветствует ее. По-свойски привлекает к себе за талию и проводит в зал. У отпускных знакомств самый короткий срок годности. Секо опрокидывает в себя алкоголь без разбора. Опрокидывается в людей, позволяет обнимать, гладить по волосам, трогать голые обгорелые плечи, опускать руки на колени. Лучше временно принадлежать всем и сразу, чем оставаться совсем ненужной. Компания лоскутная: студенты, бармен, официантки, рыбаки в возрасте Рю и Секо. Все, кто в состоянии связать два слова, усаживаются в круг на дощатый прохладный пол. Секо достает телефон — экран встречает сиротливой чернотой. Ни одного сообщения. Утахиме даже не прочитала. Видимо, спит дальше. Секо зачем-то перенаправляет сообщение Сугуру и убирает телефон обратно с четким намерением больше не проверять его. Пусть Сугуру придет и все. Не будет она за ним бегать. Не будет просить. Секо карябает остатки лака на ногтях, откусывает все заусенцы. Перебирает волосы, задубевшие от соленой воды, разбивает их на пряди. Все-таки тянется к карману и проверяет сообщения. Бармен целует официантку с короткими розовыми волосами — Секо краем глаза видит, как загорелая рука ныряет между ее бедер. Ничего. Отчаяние, ледяное и липкое, вспенивается и окатывает раскаленные внутренности. В ушах поднимается гул. Морской шторм. Секо не качает — швыряет по волнам опьянения. Надрежь кожу и хлынет спирт, едва разбавленный кровью. Секо не сразу замечает, что ей в ребра врезается чей-то локоть. — Эй-эй, Секо, твоя очередь крутить! Бутылка крутится и замирает, перекидывая полый стеклянный мост между Секо и Рю. Рю поднимается, поправляет воротничок рубашки. Бармен хлопает его по плечу. Секо все косится на телефон, пока иссечённые солью и ветром пальцы не поддевают ее за подбородок. В лицо пахнет кислыми водорослями и потом. На полоску голой кожи между юбкой и топом опускается рука и придвигает к себе — движением охотника, заполучившего долгожданную добычу. Рот Рю, жадный на пиво, оказывается жадным, властным на поцелуи. Дыхание Рю сбивается, когда Секо кусает его, чтобы поскорее прервать поцелуй, но боль его еще больше задорит. Вот бы Сугуру когда-нибудь поцеловал ее так же. Правда, он всегда насыщен. Просто у его насыщения другой источник. И Секо так сильно ему не нужна. — Открой рот, — шепчет Рю и запускает руку ей под топик. Секо вспыхивает, но не от языка, отдающего пивом, в своем рту. Он здесь. Его присутствие — гнетущая прохлада в сорокоградусной жаре. Секо толкает Рю в плечи, но он не отлипает ни после первого толчка, ни после второго. Отлипает, только когда Сугуру отдирает его от Секо. Сугуру невозмутимо, оскорбительно спокоен. На лбу трепещет венка, сбегающая к левой брови. Он водит взглядом по Рю под всеобщее онемение, собирая следы прикосновений Секо, и выскальзывает в неприветливую темноту распахнутой двери. Потревоженная занавеска из бусин щелкает ему вслед. Секо бежит за его ровной, злой спиной, босые ступни шлепают по скрипучим половицам. Рю кричит в спину, просит остаться, но Секо уже на веранде, в объятиях теплой просоленной ночи под немигающими взглядами звезд. Секо тянется за самой далекой, холодной, почти недосягаемой звездой. В тепле этой звезды не согреться, только до слепоты наслаждаться блеском.

***

Он молчит. Обводит кончиками пальцев горлышко бутылки сначала по часовой стрелке, потом против. Секо странно жарко от этих движений. Так нежен и аккуратен с простой пластиковой бутылкой. А как может быть нежен с ее телом… Если бы он только сказал, только намекнул… Но Сугуру молчит. Мир состоит из молчания и его рук. Секо курит одну сигарету за другой вместо того, чтобы схватить Сугуру за полы аляпистой пляжной рубашки и долго кричать в его безразличное лицо, вытряхнуть из него ревность, признание в любви или хотя бы в симпатии. Дым залезает в рот, стирает Рю с языка и из головы. Сугуру изящно непринужденный. Ошеломляюще красивый. Будто не напивался утром. Организм Сугуру привык выдерживать вторжение более токсичных, чем алкоголь, вещей. Осталось только дойти до уровня токсичности проклятия, или стать даже токсичнее, чтобы он хоть как-то отреагировал. Поглотил ее. Секо доходит до последней сигареты и сладко, глубоко затягивается, когда Сугуру, наконец, произносит: — Парням не нравятся курящие девушки, — забирает сигарету. Пепел срывается с кончика, закручивается серым конфетти в пространстве между ними, — зубы портятся. Сигарета исчезает под кроссовком Сугуру. Секо будто тоже перемещается под его подошву: душит осознание, что сигарета была последняя, а магазинчиков поблизости нет. — Еще бы меня волновало, что парням нравится, — она отгораживается за сложенными на груди руками. Домик взрывается музыкой и хохотом. Секо хочется утопиться в этом дешевом веселье — утопилась бы в море, будь посмелее, растаяла и взбилась в пену. Лишь бы опять не играть в игру «холодный-холоднее». — И даже не волнует, что нравится мне? Секо не отвечает. Достает из кармана шорт упаковку жвачки. Выдавливает на ладонь подушечку и забрасывает в рот. — Видишь? — показывает упаковку Сугуру. Голос совершенно бесстрастен, — с отбеливающими частичками.

***

Секо проваливается в плюшевую плоть дивана, подгибает под себя озябшие ноги. Сугуру несколько раз дергает ручку и только потом опускается рядом, слезящимися глазами осматривает комнату. Дым, натянутый сквозняком, поднимается к потолку бархатными кругами и становится золотым напылением в желтом свете лампы. Сугуру как всегда настороже. На белых щеках дрожат шелковые тени от ресниц. К выпивке он не притрагивается. Сейчас, только в компании Секо, Сугуру не пьет по одной простой причине: алкоголь разъест честолюбие, которым он обтянут, как второй кожей. «Пороки» Сугуру выползут наружу, будут скалиться, выпускать шипы, щелкать хвостами, скрести когтями, будто сами проклятия, поглощенные им, попросятся наружу. Как раз то, что Секо нужно. Секо потряхивает от его близости. Тогда в кабинете он разложил ее по холодному столу, прямо посреди использованных инструментов, бинтов, ваты и своей крови. Секо ощутила себя мертвой — показалось, что Сугуру начнет вскрывать ее, доставать органы. Но Сугуру показал ей нежность, совершенно новую грань нежности, не дружеской, но и не любовной, какой-то своей. Его нежность засела в костях и мышцах, хроническая, неоперабельная нежность. Если она сама коснется его, если сделает первый шаг… Он наградит ее нежностью? Правда, страшно вот так просто касаться его, целовать, обнимать — вдруг под пальцами окажется кусок льда? Она задирает его рубашку, под рукой — белая гладь твердого, горячего живота. Секо забирается к нему на колени. Водит пальцами по стыкам мышц, спускается по дорожке темных волосков, но Сугуру останавливает ее руку. — Ни в сердце не пускаешь, ни в штаны, — с улыбкой вздыхает она. — Это шорты. — Мы сейчас что, на подиум собираемся? Он откидывает голову на спинку дивана. Глаза блестят, как мокрые от воды черные камни на пляже. Секо замирает, ощущая, как под бедрами напрягается и расслабляется его тело. Она пытается нащупать в себе кроху гордости, чтобы встать и уйти. Продолжает улыбаться, будто внутри не царапается недовольное, женское. Будто не хочется сделать что-то дурное и неисправимое. — Не хочешь — найду того, кто захочет. Секо отталкивается от него. Движения смазанные, замедленные, как под водой. — И что ты собираешься делать? — Ты прервал меня и моего нового друга на самом интересном. Сделаю с ним то, что не могу сделать с тобой. — Ты пьяна. — Совершенно трезва. И спасибо за твое… дружеское беспокойство. Сугуру дергает ее на себя, зло целует. Хватает за волосы на затылке, и у Секо под веками вспыхивают искры. Искры боли — никакого иллюзорного восторга, как с Рю. Комната закручивается в калейдоскопе: голый матрас не первой свежести, дощатый пол, вымазанный тенями, пальцы Сугуру, волосы Сугуру, губы Сугуру… Он толкает Секо в спину, заваливается сверху. Одной рукой вдавливает ее голову в постель, другой залезает в юбку. Секо прячет лицо в сгибе руки, кусает нижнюю губу, но стон все равно прорывается — голодный, измученный, умоляющий. — Вот так бы сразу… А то новый друг… Прервал… Я только начал, Секо, — Сугуру зол, но голос все равно заплетается. — Отпусти. Не хочу. — Вижу, как не хочешь. Сугуру вынимает руку из ее шорт, скользит поцелуями от плеча к пояснице. Секо зажимается изнутри, вдавливает себя в матрас, лишь бы не вздрогнуть ни единым волоском, не показать, как ей нравится. Она считает поцелуи: пять-шесть… пятнадцать-шестнадцать… И сдается — вздрагивает, ерзает под Сугуру, выпячивает задницу. Его губы прокладывают тлеющую ноющую дорожку — новый разлом в ее вечной мерзлоте. Сугуру не спешит, как спешил тогда, в кабинете, посреди сплошной стерильности. Целует, пока его поцелуев не становится слишком много и Секо не выворачивается из-под его рук, не целует сама. Сугуру опускает руку на ее живот и сжигает всех бабочек прям так, сквозь кожу — на языке отдает пеплом и серой. В отчаянии Секо напоминала себе: нет никаких бабочек, нет никакой любви. Она вскрывала сотни трупов. Внутри любого тела — выпуклое, ощутимое содержание учебника по анатомии. Ни в одной вене Секо не обнаружила следов волшебной розовой пыли, что заставляет кровь вскипать. Под черепами не оказывалось ни розового тумана, ни розовой ваты. Ни-че-го. Чем тогда любят, чем дрожат под любимыми руками? Секо вновь забирается ему на колени, но на этот раз ничто не отделяет ее тело от его. Ни одежда, ни холод, ни наигранное безразличие. Трахаться, спариваться, заниматься сексом, заниматься любовью — ни одно слово не опишет то, что между ними происходит. Секо кажется, что от жадности к нему, животной жадности уморенного голодом, у нее вырастут когти и клыки, и она будет кусаться до крови, раскроит Сугуру спину и грудь, ей будет мало крохотного уголка в нем, подавай всю территорию под ребрами. Сугуру проклял Секо, почти не открывая рта, только для поцелуя, только для ее жадного языка, и конечно, конечно она будет искать в нем место. Как любое проклятие. Секо жмется к Сугуру, силится провалиться внутрь него и остаться там, силится выгореть до конца, чтобы завтра нельзя было обжечься ни об одну мысль о нем.

***

Сугуру уходит, а Секо лежит под его рубашкой пока солнце не вползает в окно, а от ночи не остается размытый контур. Домик Рю похож на поле боя — повсюду разбросаны тела. Но если приглядеться и прислушаться, тела подают признаки жизни: бармен храпит под кепкой, наброшенной на лицо, рыбаки толкают друг друга в попытке разбудить, официантки в обнимку сопят на диванчике у перевернутого телевизора. Перед телевизором дымится лужица рвоты. По серому экрану тонкими волосками тянутся трещины. Секо переступает через пыльные кроссовки, кеды, пляжные шлепанцы, которые показывают вырванные красные язычки ей вслед. Наружу разруха не хлынула: все то же вековечное ментолово-бирюзовое небо и ментолово-бирюзовое море застывшим кадром. И Рю. Вчерашняя рубашка, помятое, тусклое лицо, сонные набрякшие веки. Он протягивает Секо пачку. Рядом с Сугуру она совсем забыла о сигаретах. Голод делает сигарету слаще любого поцелуя с ним. Секо краем глаза смотрит на Рю в вуали сигаретного дыма, на то, как он щурится от каждой затяжки, на выгоревшие пятна в волосах, на длинную шею и ловкие, быстрые пальцы. Может и стоило дать Рю шанс, не просто протезировать им отсутствие Сугуру. Сугуру давно стоит оставить в покое, уйти от странной, колючей привязанности… Сигаретный дым тает, и Секо отворачивается. Куда она уйдет. Она вернется в Токио и выкурит Сугуру из мозгов. Временная мера, но действенная. Будет курить до тошноты. Курить не вреднее, чем путаться с Сугуру, и последствия угрожают только в долгосрочной перспективе. — Уже уходишь? Рю поднимает голову, смотрит на Секо и улыбается: его улыбка ни к чему не обязывает. Один глаз прищурен, другой, в ворсинках лопнувших капилляров, широко распахнут. Правда, взгляд пустой, не выискивающий. Ей хочется так же быстро остывать от Сугуру, потому что пепелище, оставленное им этой ночью, продолжает тлеть, продолжает мучить. — Пора бы.