Rose of Empyrean | Роза Эмпирея

      Ни одна система в мире не способна просуществовать достаточно долго без необходимых защитных механизмов. С внутренними угрозами справиться вполне просто – наличие чётких правил и аппарата слежения за их выполнением легко решают все проблемы. Когда же нужно обезопасить себя от внешних угроз, приходится учитывать так много факторов окружающей среды, что где-нибудь брешь да останется – предвидеть всё невозможно. Отчасти из-за этого и пали земли Эмпирея. Не смогли дать отпор нападающим, не предусмотрели опасность с их стороны, проигнорировали все признаки надвигающейся угрозы. Не стоит винить за это ангелов, такова их суть, такими они были созданы – любящими своих меньших собратьев.               Однако эта брешь существовала не всегда. В начале своих времён защитный механизм Эмпирея был до невозможного идеала выверен, и только в ходе развития потерял вездесущую предусмотрительность – испугался одного из своих же винтиков. Не шутка ли? Избавиться от единственного своего стража, не скованного непреложным табу, способного непредвзято оценивать человеческие проступки и беспристрастно судить соразмерно совершённым прегрешениям. Избавиться от того, кто был создан карать греховное, только потому, что тот хорошо и добросовестно выполнял свою работу. Только, пожалуй, слишком хорошо и добросовестно.               Всё-таки главной задачей Эмпирея было направлять человечество по верному пути развития, но никак не избавляться от всего, развивающегося неправильно. Они – помощники и друзья, а не селекционеры, и уж тем более не враги. Не соответствующего данному приоритету стража решили казнить, и ради этого назначили палачом сильнейшего из своих воинов – любой другой бы просто не справился. Отсечь крылья, разрушить ядро и прогнать из Эмпирея – самая милосердная из возможных кара для того, кто предал доверие Бога.               Ненавидел ли Гето ангелов за их слепоту? Ненавидел ли человечество, из-за защиты которого он оказался оклеветан? Ненавидел ли своего палача, бывшего когда-то близким другом, но с такой лёгкостью причинившим боль? Или он сам изначально был не прав и потому заслужил участь порицаемого всеми изгнанника, чуждого для обоих миров…              Сомнения в самом себе – чистейший яд, а изгнание и вынужденное одиночество – не противоядие к нему. Скорее дополнительная подпитка, благодатная почва для скверных мыслей, что изнутри пожрут бывшее представление о мире, самом себе и окружающих, оставив только отчаянное смирение: то, что желает собственная душа, и то, что остальные считают хорошим – абсолютно разные взаимоисключающие.               Единственное, что ему оставалось – пытаться поступать так, как большинство считало правильным. Закрывать глаза на собственные желания, игнорировать низменное в себе, затыкать рот своей природе и своей сути, ограничивать свою же свободу. Быть выше всего того, что другие ангелы считали нелицеприятным.              Каким бы он ни был создан, это больше не имело значения. Таким он всё равно никому нужен. Впрочем, он и не хотел быть кому-то нужным и пытался измениться не для того, чтобы выпросить прощение или что-то подобное, просто нечто отчаянное в глубине души саднило и не позволяло больше разочаровывать других. Почему – непонятно. Но лучше так, чем снова утопать в самобичевании.                Если спасать ангелов от рук людей – правильно, он будет их спасать. Если среди нуждающихся в помощи окажется Годжо Сатору, он, скрепя сердце, поможет и ему. Он давно живёт в ненавистном ему мире и уже привык мириться с тем, что ему не нравится, поэтому и взаимодействие с кем-то неприятным не то чтобы может повлиять на его решительность. С людьми же как-то последние несколько сотен лет общается и ничего. Не переубивал пока всех и каждого. Только если тех, кто действительно того заслуживал и буквально вынуждал Гето принять столь радикальные меры для решения проблемы.               Как плюс, его хотя бы теперь не так сильно стараются злить, зная, на что он готов пойти без задней мысли и капли сомнения. Знаменитый «зверь среди людей, не знающий жалости, но справедливый, как сам Будда». Гето плеваться хочется с этого прозвища, которым его называют за глаза, но поделать ничего не может – всем уже приелось. Если бы только вместе со «стараться не злить» шло «стараться не раздражать», он был бы в целом и не против, но, к сожалению, все только и делают, что аккуратно ходят по краю, зная, что по пустякам он не посмеет принимать меры серьёзнее необходимого. Хитрые гады.               Ничего, не в первый и не в последний – привык уже. Ко всему, что не нравится, помните? Поэтому, можно сказать, почти и не реагирует на всю эту осеннюю нервотрёпку. То подчинённые докучают из-за скорых зимних праздников, то деловые партнёры надоедают из-за слишком сложных требований, предъявляемых Гето, то клиенты бесят недовольством на слишком высокую цену за дефицитный товар. Впрочем, пройдёт время, и все подуспокоятся: смирятся с отсутствием выходных под новый год, предоставят качественное сырьё, скупят оптом дорогую продукцию. Другого выхода у них нет.                Охрану подконтрольной территории праздники не в состоянии отменить, нужда других префектур сбыть свой товар и пополнить бюджет на будущий год никуда не пропадёт, проблема недостатка продовольствия на соседних землях сама себя не решит. Таковы реалии Новой Эры: почти все префектуры Японии упали в беззаконие и потому сами обрекли себя на зависимость от тех других немногих, что сохранили порядок. От таких как, например, Фукуока, где до сих пор стабильно занимаются аграрным хозяйством и металлической промышленностью, а всё потому, что в определённый момент управление ей взял на себя Гето Сугуру.               Не то чтобы он делал это из благих побуждений, просто хотя бы этот маленький клочок земли он хотел защитить. Здесь он жил с тех пор, как его изгнали из Эмпирея, здесь он медленно восстанавливался, здесь пересиливал себя и привыкал к новой жизни – среди людей. Здесь он построил себе дом, высадил вокруг него прекрасные сады, что нежно цвели каждой весной, и здесь же решил остаться на всю будущую вечность. Привык уже и не хотел бросать насиженное место. Ко всему привык…               Но было и кое-что хорошее в его нынешней жизни. Его дорогие девочки, его единственные лучики света в этом тёмном мире. Ради них он с радостью всегда возвращается домой, открывает дверь и встречается взглядом с Нанако или Мимико на кухне – в зависимости от того, чья очередь хлопотать над ужином – улыбается в знак приветствия и уходит переодеваться в свободную домашнюю одежду. Затем, пока есть время перед приёмом пищи, он иногда захаживает в гостевую комнату, если нужно, и проверяет раны очередного её жителя, что проживёт ровно до своего восстановления и потом самостоятельно исчезнет. С ангелами всегда так. То ли стыдились, то ли побаивались его ещё с давних времён. Нередко и «Спасибо» не говорили, молча уходя.               Ему и не нужно благодарности. Не ради признания или прощения другими он всё это делает, но ради себя, потому что верит, что так нужно. Для своего же душевного равновесия.                Когда-нибудь и Годжо уйдёт, может, сразу же, как проснётся. Он всегда был таким – совершенно не обращал внимания на своё состояние, каким бы тяжёлым оно ни было. Гето лишь надеялся, что будет вне дома, когда это произойдёт, и они разминутся, больше никогда не встретившись. Пока же – каждый вечер проверяет раны, что нехотя затягиваются, меняет повязки и аккуратно протирает кожу влажным полотенцем, чтобы оставалась чистой, разминает мышцы, чтобы сильно не затекли. Прошла неделя с того дня, как он забрал шестиглазого из псевдонаучного центра Кендзяку и привёз сюда, и эта неделя – уже рекорд по пребыванию постороннего в его доме. Но Годжо, обладатель одной из самых быстрых регенераций, не то что не восстановился, даже не проснулся до сих пор.       

«То, что даёт безграничные возможности, так же является и величайшей уязвимостью. Без моих глаз я, наверное, вообще ничего не смогу сделать».

      Кто же знал, что всё окажется настолько буквально. Но делать нечего: чем мог, мужчина помог, остальное – воля судьбы.               По дому разносится звонкое «Ужин готов», и Гето с облегчением направляется в зал, где Мимико уже заканчивает накрывать на стол. Вскоре Нанако скатывается по перилам со второго этажа и присоединяется к ним, сразу же прыгает за своё место и быстренько уплетает свою порцию.               – Куда-то торопишься? – Озвучивает Гето не дающий ему покоя вопрос, когда девушка уже домывает за собой посуду и ставит в сушилку.               – Вдохновение! – Отвечает она, уже убегая по лестнице обратно в комнату дорисовывать эскиз.               Если у кого и вышло без проблем влиться в человеческое общество, то это у Нанако. От скуки начавшая заниматься искусством, она быстро нашла себе дело, в котором была хороша, а после и вовсе увлеклась тату. Неоспоримый факт: татуировки у большей части якудза ещё со времён древней Японии были сделаны её ловкими пальчиками. К кому, как не к лучшему мастеру страны, обращались бы главные ценители красивых рисунков на коже? В последнее время она познала и прелесть пирсинга. Как-то раз Гето заметил у неё проколотую бровь, а вскоре и в нижней губе появились два колечка на манер змеиных клычков. Позже он узнал, что и под волосами её сестры прятались несколько проколов ушей, в том числе штанга, проходящая через дважды пробитый хрящик. Про то, что Нанако смогла упросить проколоть уши и Гето, вообще говорить не стоит.               Мимико же была куда проще – чаще читала книги любых жанров и направленностей, что могло считаться вполне безобидным и невзрачным хобби. Вот только однажды, когда в доме отключилось всё электричество, мужчина узнал, что её любимым чтивом были академические учебники по физике. Сеть же выбило из-за того, что она собрала термоядерный реактор в своей комнате, и… тогда Гето оказался, мягко говоря, в шоке. Итог всего вышеперечисленного: он вполне понимает подчинённых, что невзначай жалуются на своих детей-подростков. Однако и ничего против увлечений двойняшек он не имеет, стараясь всячески подбадривать и помогать – это самое малое, чем он может отплатить им за их преданность.                Нанако и Мимико были теми единственными, кто последовал за ним после его изгнания. Добровольно покинули Эмпирей, чтобы продолжать служить ему даже тогда, когда он больше не был этого достоин. Они были рядом, когда другие оставили, они заботились о нём, вытащили из апатии. Только благодаря им он до сих пор жив, во всех смыслах. Пусть он не старел, но без ядра мог умереть от голода, холода, перегрева, инфекции, ранения и чего угодно вообще. После изгнания Гето мало чем отличался от обычного человека.               Доев, Мимико тоже убегает в свою комнату, пусть и не так резво, как Нанако. В большинстве случаев так происходит всегда – они знают, что мужчина будет занят работой допоздна, поэтому стараются не доставать, и только в редкие выходные вытаскивают в город вместе поразвлечься. Очень уж они любили парк аттракционов неподалёку.                Гето же направляется в свой кабинет. На компьютере – ежедневная порция отчётов о положении дел на его территории и на соседних, чтобы в случае чего быть готовым среагировать, очередные письма управляющих другими префектурами, лебезящих перед ним, требования прогнивающего правительства, что только и знает, как сидеть в столице и подминать под себя труд других. Слушает он его до сих пор только для того, чтобы получать уведомления о предстоящих аукционах. В общих чертах всё в порядке.               Перед тем, как открыть последний файл, Гето решает выкурить сигарету на сон грядущий и поджигает кончик, затягивается. Никотин расслабляет мозг, но строки в отчёте Суда Манами не прибавляют спокойствия, а наоборот. По её словам в последние пару дней на камерах всё чаще оказываются замечены неизвестные лица, что рыскают и что-то ищут по всей префектуре. Подчинённые Суда смогли выяснить только то, что прибыли те из Токио.               Что-то щекочет затылок – плохое предчувствие даёт о себе знать – и мужчина решает завтрашним днём отправиться на охоту за возможными шпионами. Схватить одного и выпытать нужную информацию – самый надёжный план на все времена.               В последний раз затянувшись, Гето тушит сигарету в пепельнице на столе и ухом едва улавливает шорох в одной из соседних комнат. С учётом того, что времени под два ночи, а девушки давно спят наверху, не насторожиться просто невозможно. Мужчина хватает попавшиеся на глаза ножницы из стаканчика – так, на всякий случай, хоть какое-то оружие лучше иметь при себе – и бесшумно выскальзывает в тёмный коридор. Нанако и Мимико точно бы включили свет, значит не они. Он прислушивается, пытается разглядеть что-нибудь, но из-за отсутствия любых признаков движения уже думает, что показалось. Поэтому, хмурясь, он отправляет ножницы в карман и щёлкает выключателем, после чего всё-таки замечает за тумбочкой пальцы ног, не уместившиеся в попытке их владельца спрятаться.               Как-то даже тупо смотря на эту картину, Гето не знает, смеяться или вздыхать. Годжо точно был везунчиком, раз его не составило труда узнать и по пальцам – в противном случае уже случайно огрёб бы… Как и думал мужчина, великий и ужасный «Сильнейший» попытается сбежать сразу же. Какая досада – его поймали и теперь не отпустят, ведь с такими ранами на улице делать нечего. Без обид и ничего личного.               Гето подходит к тумбе, чтобы дать понять Годжо, что его раскрыли, но тот резко бросается в противоположную сторону – вернее, уползает на коленках так быстро, как это только возможно, и, что самое удивительное, почти бесшумно – и возвращается в гостевую комнату, из которой выполз минутами ранее.               Откровенно говоря, Гето этот цирк не очень приходится по душе. Не то чтобы он сам горел желанием видеться, но не слишком ли это уже? Ладно, чем быстрее решит эту белобрысую проблему, тем раньше отправится спать. Мужчина распахивает прикрытую дверь и, мельком заметив проползший под ногами силуэт, хватает его за пятку, после чего получает по затылку кулаком, пусть и не сильно больно. Ангел брыкается, пинается, заезжает локтями ему по рёбрам, пытается вывернуться, и терпения Гето уже не хватает, он чуть ли не кричит уже:               – Годжо, блять, успокойся! – И тот замирает.               – …С-сугуру? – Годжо аккуратно тянет ладони туда, откуда шёл звук, нащупывает лицо. Касается носа, изгиба бровей, скул и удивлённо охает, – действительно. Думал, ты мне в бреду привиделся, а я всё ещё… в том месте.               В последних словах – чересчур много сдерживаемой боли, и как-то не получается дальше злиться. Годжо окончательно успокаивается, расслабляется в чужих руках и тихо-мирно дожидается ответа, подминая губы. Теперь он больше похож на напуганного слепого котёнка, а не гордого ангела, уважаемого во всём Эмпирее. Неужели потеря глаз настолько серьёзно урезала его способности? Настолько, что он уже ничего не видит из-за бинтов на лице. Кто бы мог подумать…               – Встать можешь? – Вспоминая наличие стёртых щиколоток и перерезанных мышц на бёдрах, а также тот факт, что Годжо только что передвигался ползком, он логично предпологает, что раны зажили пока недостаточно.               – Думаю я… справлюсь, если позволишь на тебя опереться. – Гето берёт свои слова назад: Годжо всё такой же гордый и предпочитающий врать или недоговаривать, если с ним что-то не так. Ясно же, как день, что не может.                Пытаться ему что-то говорить и доказывать обратное – бесполезно, проще дождаться, когда тот в попытке самостоятельно справиться потеряет бдительность, и подхватить на руки, чтобы вернуть в кровать. На удивление, Годжо даже не сопротивляется, молча смирившись с заботой о себе, только неслышно вздыхает. Ещё бы, такое унижение терпеть. Сильнейший ангел Эмпирея – и обессилен настолько, что оказывается вынужден полагаться на помощь предателя, изгнанного им же из райских земель данным-давно. Стыд и срам.                – Голоден? – Как хороший и гостеприимный хозяин, не может не спросить.               – А что у тебя есть? – Как всегда, беззастенчиво и на грани наглости.               – Учитывая твоё состояние, могу только кашу сварить, – потому что другое организм Годжо вряд ли осилит.               – Да? Какое счастье, что я и так быстро восстановлюсь. Кстати, сколько сейчас времени? Я бы хотел поспать чутка, если честно. Раз ты рядом, то и переживать мне не о чем, пока буду отдыхать. – Годжо натягивает одеяло по самый нос и демонстративно укладывается спать, всем видом показывая, что и ответа на свой вопрос не требует.               Но тараторящий Сатору – что-то скрывающий Сатору. Гето подходит к двери, скрипит ею и закрывает тихим хлопком. Ждёт с минуту, и – да неужели – Годжо действительно двигается тихонько, ощупывает бинты на своих плечах, запястьях, голове – словно, едва проснувшись, сразу же попытался устроить побег и даже не проверил своё состояние. Ну не дурак ли?               Мужчина еле сдерживается от того, чтобы засмеяться, сам себе удивляясь. Как давно кто-то его смешил, практически ничего не делая? Неловко это признавать, но Годжо правда был удивительным. Удивительным дураком, конечно же. Гето уже хочет раскрыть свой трюк, когда Годжо начинает недовольно пыхтеть и своими ловкими пальцами подковыривать бинты на лице, явно пытаясь стянуть их с себя, чтобы вдоволь начесаться. И это более чем странно. А если ангел не удосужился упомянуть о дискомфорте, значит, тот был существенным. Будь проклята его привычка держать всё в себе.               – Годжо. – Названный испуганно замирает, после чего съёживается и с головой прячется под одеяло.               – …Так и знал. Это нечестно, Сугуру! – Приглушённо слышится недовольный голос, и Гето закатывает глаза. Он знал Сатору, как облупленного, ничего удивительного. Даже спустя столько времени… ничего не изменилось.               Достав удобно прихваченные с собой ножницы из кармана, мужчина садится на край кровати и стягивает одеяло, после чего аккуратно поддевает чужой подбородок левой ладонью, чтобы зафиксировать положение, и принимается разрезать бинты, освобождая покрывшиеся корочкой ранки. Из самых верхних двух пар глазниц маленькими струйками начинает течь свежая кровь, которая, видимо, и вызвала нестерпимый зуд у Годжо.               – Это когда я тебя пытался поймать? – В ответ – стыдливое молчание, что можно расценивать, как «Да».               Гето вздыхает и тянется за аптечкой, предусмотрительно стоящей на прикроватной табуретке – в гостевой комнате всегда – находит ватки и перекись и, предупредив, что будет щипать, осторожно обрабатывает вскрывшиеся ранки. Годжо иногда шипит, сжимая зубы, и хватается за одеяло, чтобы ногти не впивались в ладони, но терпеливо держится. Когда кровь останавливается, Гето повторят уже привычную ему процедуру по забинтовыванию бедного лица ангела – чтобы опять ничего случайного не вскрылось.               – Оставь открытыми последнюю пару. Я не хочу быть совсем слепым, – ладонь Годжо опускается на моток перед глазами, не позволяя ленте сделать ещё один роковой оборот.               – Правда? Но тебе так больше идёт. – Шутка шуткой, а просьбу он выполняет. После чего зевает, не сдержавшись – уже очень поздно – и чуть ли не откусывает чужой указательный палец, почему-то оказавшийся у него во рту. Кажется, они друг над другом так иногда подтрунивали. Раньше. Несколько сотен лет назад – до того, как Годжо отсёк его крылья и вырвал ядро из нутра. Неприятные воспоминания скручиваются в желудке и подступают к языку ядом.                – Тебя мало покоцали что ли? Может, мне вернуть тебя обратно? – Голос прямо обжигает холодной раздражительностью.               – Нет, я… – Шаловливый блеск в глазах Годжо мигом испаряется, сменяясь чем-то сродни испуга, и Гето совершенно точно не чувствует вину за то, что выпалил нечто настолько жестокое. – Прости. Я всё хотел это сказать… Прости меня, пожалуйста, за тот… тот… случай. – Годжо стыдливо опускает взгляд, не решаясь на зрительный контакт.               Тяжёлое молчание повисает между ними. Гето смотрит на виновато опустившего лицо бывшего друга и совсем не знает, что ответить. Поэтому просто убирает медицинские принадлежности по своим местам и встаёт с кровати.                – Если что-то ещё побеспокоит, говори сразу. Чем быстрее вылечишься, тем быстрее уйдёшь из моего дома. – Эти слова мужчина бросает, когда уже закрывает за собой дверь, потому не видит – а может просто не пожелал видеть – отчаянной горечи в единственной открытой паре голубых глаз. Комната снова погружается в кромешную тьму, подобную той, среди которой Годжо и очнулся не так давно.               Давящее чувство страха неизвестности своей судьбы вроде бы и исчезло, но нет, лишь поменяло свой источник. Он, несомненно, сейчас в безопасности, ведь Гето вытащил его из самого настоящего ада, спас, укрыл от жестокого человеческого мира под своей крышей, позаботился, хотя мог этого не делать. А у Годжо всё равно невыносимо болит сердце. Он так долго искал их встречи, но оказался абсолютно не готов к ней… Случайно и не в тему вывалил извинения, что так долго вынашивал, слишком глупо и резко, из-за чего они не прозвучали искренне. Веками не дающая покоя вина ещё сильнее сжала его душу в тиски.               Закрыв глаза, он какое-то время думает о произошедшем, медленно переваривает. Пытается поверить в то, что никто не нападёт на него, пока он, без своих глаз, совершенно и абсолютно беззащитен. Пытается не загоняться мыслями о том, что Гето ненавидит его.                Засыпает он не скоро, несмотря на усталость в теле. Только когда первые лучи солнца начинают проглядывать через щёлку между шторами, он проваливается в беспокойный сон, мыслями возвращаясь то в стерильную белую комнату без окон и с одной дверью, то на крышу – в момент, когда прямо перед ним на мгновение умирает Сугуру, то набатом в ушах слышит «тем быстрее уйдёшь» и видит лишь отдаляющуюся от него спину в пустоте. Иногда кажется, что она истекает кровью, которой покрыты и его руки. И когда «кажется» превращается в чёткую картину, он резко просыпается, залитый холодным потом и тяжело дышащий, обнаруживая прямо перед своей кроватью светловолосую девушку, сидящую на стуле и активно играющую во что-то на телефоне. Настолько увлечённо, что не замечает пробуждения Годжо.               – На… нако? – Имя само слетает с губ, из-за чего его владелица вздрагивает от неожиданности и поднимает на него взгляд. Затем опускает обратно, что-то печатает в телефоне, поворачивая его в вертикальное положение, и выключает экран, снова смотря прямо.               – Утро. Вернее, уже вечер. Как себя чувствуете? – Получив ответ, что, якобы Годжо не на что жаловаться, она добавляет, – окей, но господин Гето попросил передать, что врать плохо, – чем заставляет собеседника неловко опешить. А что ещё он ожидал от одной из двух протеже Сугуру? Совершенно разные, обе были чем-то до невозможного на него похожи, вот только найти с двойняшками общий язык у Годжо так и не вышло в Эмпирее. К слову, вот и вторая из них, Мимико, показывается в дверном проёме со столиком-подносом в руках. Тот быстро перекочёвывает на колени Годжо, а Нанако выходит, позёвывая.               – Доброе утро. – Темноволосая девушка учтиво кланяется, после чего кашляет в кулак и говорит, – «тебе лучше есть всё, что принесут девочки. И да, даже кашу». Это попросил передать вам господин Гето. Приятного аппетита. – До пугающего точная пародия на чужой тон и манеру речи… Пока шестиглазый снова отходит от шока, Мимико садится на освободившийся стул и открывает принесённую с собой книгу, сразу погружаясь в чтение. Годжо открывает рот, чтобы что-то ответить, но так и не придумывает, что именно, поэтому молча берётся за ложку.               В небольшой пиале ровно на одну порцию для особо болезных, конечно же, находилась нелюбимая им каша. Радовало только то, что в неё добавили немного ягод. С грустью поковырявшись ложечкой, он всё же медленно съедает её, обнаруживая, что был очень даже голоден. Видимо, истощение в его теле настолько велико, что ему и правда стоит больше отдыхать и питаться, восполняя утраченное. Как же неприятно осознавать свою слабость, когда всю жизнь привык быть Сильнейшим…               – Мимико? А Сугуру…                – Господин Гето на работе, – девушка забирает поднос с пустой посудой и уносит из комнаты, быстро возвращаясь на своё место. Годжо кажется немного странным, что кто-то непременно находится в комнате с ним, но ответ находится сам. – Пока что он попросил нас с Нанако приглядеть за вами. Поэтому не волнуйтесь насчёт безопасности и спокойно восстанавливайтесь.               Иными словами он сказал им не оставлять Годжо одного, помня его попытку в самоуправство. Делать нечего – приходится снова заняться залечиванием своих ран во сне. Хотя бы в этот раз засыпает он сразу и, видимо, надолго, потому что, проснувшись, чувствует себя во много раз лучше. Всё повторяется снова: его кормят и оставляют спать в покое, после следующего пробуждения – ещё раз. И ещё. Потом снова. И, честно говоря, с каждым разом это всё больше и больше надоедает Годжо. В один момент он не выдерживает и выпаливает:               – Когда уже придёт Сугуру? Он меня вообще не собирается навещать? – Обида в голосе чувствуется за версту, и он ничего не может с собой поделать, пусть и понимает, что не должен обижаться. Гето имеет все права не желать его видеть, это естественно.               – Господин Гето ещё не возвращался домой с тех пор, – отвечает Нанако не кривя душой, и Годжо считает это хорошим знаком. Значит, диалог возможен. – Для него это обычное дело. Он много работает, чтобы и мы с сестрой ни в чём не нуждались, чтобы и ангелов, попавшихся людям, выкупать, да и чтобы люди не слишком продуктивно свою страну разрушали. Ему почти некогда навещать случайных гостей, уж извольте.              Годжо горько сглатывает. Нанако так старательно расписывает все регалии своего господина, будто бы говорит: «Если бы не он, у вас всех, кто прогнал его из дома в Эмпиреях, были бы большие проблемы! Он хороший, в отличие от всего вашего ангельского общества. Что уж говорить о том самом ангеле, что лишил его ядра и крыльев, тот вообще – сущее зло. Позор ему на всю его седую голову!» И много ещё другого… Конечно же, подопечные Гето будут злиться на Годжо, чего он ещё ожидал? Они же… за любимого господина и убить могут. К счастью, только глазами.                – А сколько дней прошло с того момента, как он ушёл? И когда вернётся, если знаешь…? – Всё-таки спрашивает осторожно. Любопытство как-то пересиливает инстинкт самосохранения.                – Ммм… Мы с Мимико поменялись уже пять раз, так что и дней тоже прошло пять, да… Вернётся, как закончит – я, честно, подробностей того, чем он занят, не знаю. Кто-то очень злой и плохой, видимо, беспределит в префектуре. Без господина Гето и Фукуока бы давно превратилась в руины, как и бо́льшая часть всей Японии, надеюсь, вы знаете об этом. Вам бы сказать ему «Спасибо» надо.               Девушка, довольная собой, улыбается и продолжает играть, считая, что вопросы к ней закончились. Годжо как-то мнётся неловко и снова обращается к ней, но в этот раз с вопросом, во что она играет и можно ли ему посмотреть. Нанако, явно не ожидавшая интереса к чему-то, что не касалось Гето, удивляется, но пересаживается на мягонькую кровать, поначалу ожидая подвоха, но, видимо, желание похвастаться своими достижениями в игре пересиливает. Она начинает увлечённо рассказывать и показывать всё, что происходит на экране, а Годжо задумчиво кивает, иногда переспрашивает моменты для уточнения, словно ему действительно интересно. Но полчаса спустя он устаёт, потому всё же ложится спать. Нанако, улыбнувшись, впервые желает ему «Добрых снов».               В следующий раз он просыпается во время смены Мимико. Снова завтракает тем, что дают, после чего так же мягко интересуется, что за книгу она читает. Так же полчаса он слушает и её увлекательный рассказ о механике, пусть и мало что понимает, после чего получает от неё привычное «Спокойной ночи», но уже не такое сухое и чисто формальное, как раньше.               Возможно, до этого у Годжо не выходило найти к двойняшкам подхода только потому, что у него не было времени на общение с ними? Всё же так легко оказалось – всего лишь послушать об их интересах, и вот они уже друзья. А возможно он просто и не хотел узнавать их получше и даже не пытался заговорить с ними, считая приложением к Сугуру. Это было жестоко с его стороны… Некоторые вещи открываешь для себя только тогда, когда оказываешься прикован к постели, удивительно.               Посиделки с девушками после приёма пищи стабильно продолжаются, и вскоре Годжо уже с лёгкостью поддерживает с ними активную беседу, чему очень радуется – хотя бы не так скучно теперь лечиться. Выходит это очень медленно из-за повреждённых глаз, так что он уже устал ничего не делать. Но однажды открыв глаза, он не видит никого помимо себя в комнате: ни Нанако, ни Мимико. Никто не улыбается ему, не спрашивает про его самочувствие, не бежит на кухню разогревать завтрак. Он чувствует себя одиноко, впервые за всё время пребывания в доме Сугуру.               – …Точно! – Догадка моментально бьёт по голове радостью – только по одной единственной причине двойняшки оставили бы его без присмотра. Они тоже ведь скучают по Гето и, конечно же, побежали бы его встречать, несмотря ни на что.               Годжо тут же принимается выпутываться из-под одеяла, чуть ли не спрыгивает с кровати и падает, не сумев устоять на ногах. Ушибается коленками – не важно, это почти не больно – но, держась за стены, всё же поднимается и чуть ли не бежит, немного пошатываясь. Улыбка растекается по лицу, он глазами рыщет по гостиной, замечает открытую дверь на веранду, выскакивает туда и мгновенно приветствует:               – Сугуру…! – Но замирает.               Сидя в одном из кресел, Гето держит в руке сигарету и устало смотрит на осенний сад, красными листьями сверкающий на полуденном солнце. Нанако и Мимико, по другую от него руку, в два пинцета вытаскивают стеклянные осколки из левого плеча. Все трое удивлённо поднимают на него глаза после чересчур радостного крика, и Годжо неловко подминает губы, спотыкаясь, снова падает, ударяясь о деревянный пол коленями и ладонями, и тем самым делает ситуацию ещё более неловкой.               – …Нанако, – будто только дожидаясь разрешения Гето, девушка подрывается к ангелу, помогает встать и провожает до второго кресла, сразу же начинает обрабатывать свежие ушибы – аптечка как раз под боком – и только после этого возвращается к сестре. Все молчат, и Сатору тоже язык проглатывает, стараясь больше не мешать, только смотрит на чужое кровоточащее плечо. И спину. Торс Сугуру без одежды, поэтому татуировку от шеи до поясницы сложно не заметить. Большой китайский дракон чёрными чернилами, набитый рукой явно первоклассного мастера, закрывает огромные шрамы на лопатках, делает их совсем незаметными, если не знать, что они там должны быть.               Мимико достаёт последний осколок и промывает рану. Нанако ловко накладывает швы и бинтует. Сугуру докуривает сигарету, тушит, натягивает чистую футболку и взглядом просит их выйти.               – Зачем, говоришь, подорвался так? – Уже наедине спрашивает. Про причину того, что его девочки как-то по-доброму начали относиться к Годжо, он решил не допытываться, пусть. Они – не его маленькие копии, и их взгляды не должны соответствовать его. У них нет причин злиться на Годжо, это правильно, так и должно быть.                – …хотел тебя увидеть, – сглотнув горечь, ангел отвечает со всей честностью, на которую способен. Смотрит почти исподлобья нижней парой глаз. Гето хмыкает, яд разливается на его языке, но в этот раз так и остаётся не высказан. Всё-таки не может он намеренно причинить боль бывшему другу, это как-то выше его сил. – Правда, Сугуру. Я очень сожалею о том случае. Я не вру. Я бы хотел никогда не делать этого, может, соврать бы, что выполнил приказ, а тебя отпустить, я так часто об этом думал, знаешь? Я себя так ненавижу за то, что не додумался сразу до этого и…              – Хватит. Нет смысла ворошить прошлое. – Хотелось добавить ещё, что у Годжо не было права ни «врать», ни «отпускать», но какая разница? Сделанного всё равно не воротишь, что случилось – то случилось. Да и Гето совсем не хотелось вспоминать о том дне и той боли. О том, как разрывалось его сердце, когда он встретился с парой ярко-голубых глаз, весь в крови и с человеческими останками под своими ногами, не в силах оправдаться. О том, с каким ужасом на него смотрели эти самые глаза, самые родные и близкие ему в то время. О том, как он неожиданно понял: отныне для Годжо он – омерзителен, и всегда таковым останется.               – Нет, правда! Я испугался тогда, признаю. То, что увидел тогда… я… думал, что по-другому нельзя. Но если бы ты сказал, что не станешь больше делать этого, я бы…!              – Я бы стал! Пока у меня были ядро и силы… я бы ни за что не отступился. – Вот оно что. Годжо думал, что Гето отказался бы от своих убеждений? Да ни за что. Ещё в те времена он понял, что люди погрязли во грехе и уже не выкарабкаются, он пытался остановить их, исправить всё, но не смог. Не успел. Результат на лицо: сейчас, спустя всего пару сотен лет, люди осмелились поднять оружие на Бога, осмелились убить его, а он, Гето, даже не мог помешать всему этому! Он… Бывший страж Эмпирея. Не мог ничего сделать, потому что лишился сил. А он ведь… просто хотел защитить родной дом. Только и всего.               Но никто этого не понял ни тогда, ни сейчас не собирался. Годжо тоже не мог понять. В ангелов с рождения заложена любовь к людям, поэтому он и не мог понять Гето, пытающегося навредить им.               – Я… мне всё равно жаль. Я должен был хотя бы спросить, а не сразу нападать. Прости, что даже не попытался услышать. После всего, что случилось в последнее время, я даже понимаю, почему ты тогда сделал это, – Годжо горько ухмыляется, переводя взгляд вниз, на свои руки и ноги, не способные сейчас ничего нормально делать. Жмурит глаза. – Прости. Я был очень не прав.               И замолкает. А сердце Гето словно падает к пяткам, настолько тяжёлым становится, хочется даже согнуться в пополам, потому что душа ужасно и просто невыносимо начинает болеть.               Что значит «понимает»? «Понимает»? Понимает…               Но разве Гето заслуживал этого? Разве это могло быть правдой? Неужели кто-то признал его правоту, и не просто кто-то, а… Сатору? В такое воистину сложно поверить.               – Я тебя услышал. Можешь считать, что прощён, – тяжесть внутри всё ещё чувствуется, но на лицо быстро возвращается спокойное выражение. Повезло, что Годжо не успел увидеть, иначе бы ещё больше начал грустить. – Выздоравливай поскорее, – добавляет он в качестве жеста доброжелательности, заменяя им «Спасибо». Пока что открыто поблагодарить не может, но хоть что-то приятное сказать хочется.                Решив пока обдумать услышанное, Гето поднимается и возвращается в дом, что-то говорит двойняшкам и, судя по шагам, уходит в свой кабинет. Годжо же воспринимает последнюю фразу как «Выздоравливай и уходи поскорее», поэтому оседает, смотря Гето в след с таким большим отчаянием, что не понял бы только глупый. Но кроме него на веранде никого нет. Никто не смог бы увидеть этого и успокоить его, уверить в том, что всё хорошо, что его другу просто нужно время, что всё наладится. Что его правда простили, а не оговорили, чтобы прогнать.               Он так и остаётся сидеть на кресле, даже когда Нанако предлагает помочь с возвращением в его комнату. Он так же не притрагивается к еде, принесённой Мимико. Отказывается от вынесенного ему пледа, когда начинает вечереть. Утверждает, что хочет побыть ещё немного на свежем воздухе и вовсе не хочет спать. Холод пробирает до самых костей, но совсем не может сравниться со льдом, разрывавшим его изнутри.               Несомненно, он понимает, что заслужил всё это – было бы странно, если бы всё осталось, как раньше. Их с Сугуру весна на двоих давно закончилась и, не успев разгореться летним зноем, завяла и рассыпалась опавшей листвой, оказалась похоронена под белыми сугробами. Однако после зимы непременно снова приходит весна, не так ли? Он так хочет верить в это, он так этого ждёт, так не хочет сдаваться. После того, как покинул Эмпиреи, Годжо сразу отправился искать Гето, он потратил на это десять чёртовых лет и слишком много перетерпел за это время. Не может он просто уйти теперь и продолжать жить, притворяясь весёлым и назойливым старшим, достающим подчинённых. Не может упустить второй и последний шанс.               Солнце окончательно закатывается за горизонт, погружая природу в сон. Двойняшки за стеной, окончательно смирившиеся с бесполезностью уговоров Годжо вернуться, отправляются спать, ненадолго заскочив в кабинет Гето, чтобы пожаловаться. Одинокая тишина остаётся единственным свидетелем отчаянной надежды шестиглазого. Он не сдастся. Он своего обязательно добьётся.                – И не стыдно тебе над девочками издеваться? Они вообще-то переживают. – Не успевает Годжо повернуть голову на звук, как на него опускается и кутает теплом мягкий плед, а на столешнице оказывается пиала с подогретой кашей. Гето здоровой рукой притягивает второе кресло и садится напротив, поднимая на друга спокойный, на удивление не выглядящий недовольным взгляд.               – А не надо было уходить…! – Ложка с кашей ловко оказывается во рту, и приходится прожевать пищу перед тем, как говорить дальше, – …как будто бы я не понял, что ты ничерта не простил меня!               – У меня так-то дел много и без того, чтобы с тобой нянчиться. И я тебя простил, я же сказал. Думаешь, я стал бы тебе врать? – На этот раз Годжо даже одного слова не успевает сказать. Едва раскрывает рот – его тут же кормят. Приходится жевать быстрее, чтобы улучить момент между ложками.               – Ага, как же…! Когда прощают, не так… ведут себя!              – И как же, скажи на милость, я должен себя вести?              – Да хотя бы… не уходить в попытке заигнорить…! Я распинался для чего…? Чтобы ты меня даже не слушал?! –  Гето в ответ вздыхает, посмеиваясь, и отставляет пустую посуду, откидывается на спинку кресла. – Чего молчишь? Нечем больше меня затыкать, каша кончилась? Ну давай, попробуй теперь оправдаться, игнорщик хренов.                – Я не «молчу». Я просто «не ухожу» и «слушаю», как ты и попросил. А сказать мне и правда нечего. Хотя нет, есть – я устал и хочу спать. – Какое-то время назад Гето, может, и хотел спокойно всё обдумать, а потом самому вернуться и продолжить разговор, но теперь, если честно, его съедало желание немного поиздеваться над этим наглющим существом, не знающим определения слова «такт». Это же надо так? Ведёт себя, словно это Гето виноват, что прощать его не хочет. Нюанс, конечно, в том, что он и правда простил… Но даже если бы это было не так, разве можно за это обвинять?               Годжо недовольно морщит нос и упрямо сверлит Гето взглядом, тот – твёрдо и непреклонно смотрит в ответ. Уж лучше сейчас научит Сатору мириться с тем, что ему не нравится, пока тот и вовсе на шею не сел. Поэтому и притворяется, что злится. Смотрит в упор, так, как раньше они делали во время ссор в Эмпирее – молча пялились друг на друга, хмурясь. Ни один ни за что и никогда не отступал в такой ситуации – дело чести или чего-то другого, чему они не знают названия. Как обычно заканчивались эти случаи? Кажется, они расходились по сторонам и неделями дулись друг на друга, но сейчас Сатору «обычное» окончание ссоры не устроило бы.                Поэтому он, пошатываясь, встаёт со своего места и просто падает вперёд, на колени Гето, принимается щипать его за щёки, тянуть за уши и всячески трепать за волосы – слабого и болезного его бить не будут, и он этим пользуется: несильно мучает, старается выбесить, вывести на эмоции, пытаясь всю молчаливую обиду друга вытащить наружу, чтобы та взорвалась и изжила себя, закончилась.               – Годжо, блять! Прекрати! Ты идиот что ли?! – Гето и правда не сопротивляется. На всякий случай руки свои подальше убирает, лишь хмурится и отворачивает лицо, даже встать и отойти не может – на коленях сидит самый настоящий чёрт, что точно не удержится и грохнется, если Гето поднимется.               – А ты не знаешь что ли?! Да! Да, я тот ещё идиот! И я не собираюсь прекращать, пока ты не простишь меня! Может я и говёный друг, и урод конченый, и полнейший дурак, но я хотя бы не бегу от пытающихся помириться со мной друзей! – Годжо всё, что в сердце накопилось, как на духу выпаливает, ни разу не запнувшись, и продолжает тянуть за длинные чёрные волосы во все стороны. Гето всё терпит – пытается терпеть – но даже слабые, болезные руки признаёт такими же назойливыми и надоедливыми, как комаров над ухом посреди ночи.               – Ладно, ладно! Извинения приняты, сдаюсь. Хватит уже! – Он страдальчески стонет, смиряясь с тем, что справиться с настойчивостью Годжо – что-то запредельно нереальное. Тот, наконец, останавливается, вовсю лыбится. – Доволен?               – Да. Спасибо, – тяжело дышит, совсем запыхавшись, но даже не обращает на это внимания. Гето недовольно отворачивается от него – начинает, как и раньше, дуться на нечестные методы шестиглазого, и, кажется, придётся потом извиняться и за эту трёпку. Ничего, это проще уже будет. Главное, что на душе снова легко. – А теперь, иди-ка сюда…               На щёки Гето опускаются чужие ладони и поворачивают его лицо к лицу Годжо, после чего тот его целует. Мягко лишь касается губами, большими пальцами оглаживает кожу, улыбается и хихикает, совершенно счастливый. Совершенно невозможный – думает Гето, но не уходит от прикосновений. Всего пара секунд, и ангел отстраняется, окончательно успокоившийся, уставший морально и физически. Не сдерживает зевок, из-за чего в его рту оказывается палец Гето, но вернуть шутку у того не получается – Годжо намеренно облизывает подушечку, хотя успел бы и больше, да только палец мигом одёргивают.               – Ну и где ты успел такому научиться? – В лиловых глазах – искреннее недоверие. Гето не помнил, чтобы рассказывал что-то про поцелуи и про то, что они означают. Если Годжо чего-то где-то не того насмотрелся за эти десять лет и совсем не так понял, то будет очень проблемно разъяснять самому.                – А ты думал, я о человеческих штучках только от тебя знаю? Я про всё в курсе вообще! Не боишься, что я с тобой что-нибудь сделаю?               Гето скептично выгибает бровь. На сегодня с него этой белобрысой катастрофы явно хватит… Лучше разберётся с этим завтра, и так уже слишком поздно. Ночь давно вступила в свои права, а он, несколько последних суток не спавший, совсем не может противиться её зову. Потому подхватывает правой и здоровой рукой Годжо под бёдра и уносит в его комнату, игнорируя недовольные возгласы.               «Да-да, ты сильный и можешь сам дойти». «Нет-нет, я нисколько не пользуюсь положением и твоей бедой». Как он там ещё машинально и немного бездумно отвечал на требования Годжо отпустить его? Впрочем, уже не важно. До кровати донёс и хорошо.               Ангела он аккуратно укладывает на простыни и, пока нависает сверху, желает спокойной ночи, отмечая, как чужой нос немного морщится, а лицо приобретает розовый оттенок. Более здоровый, чем прошлый – неестественно белёсый, почти полностью бескровный, болезненный. Это хорошо. Годжо понемногу выздоравливает – камень с души падает, успокаивая.               Покинув гостевую комнату, Гето ни о чём не думает – просто заваливается к себе, падает на кровать и закрывает глаза, сразу отключаясь, настолько сильно он устал. Будильник не ставит. Решает отоспаться – всё-таки заслужил.