4. Awake | Пробуждение
14 мая 2024 г., 20:35
Наверное, всё то время, пока существуют и живут на свете люди, они пытаются отыскать то, что называется смыслом жизни. Философия мысли, созданная с этой единственной целью, каждый раз заводит их всё глубже в свою заводь неизвестного, недоступного и непонятного, манит секретом и эфемерной истиной, узнав которую – человек в этом уверен – непременно можно стать просветлённым и, самое главное, счастливым.
А разве можно не быть счастливым, обладая знанием? Держать все ответы на ладони, никогда не сомневаться в своих суждениях, не нуждаться в поиске объяснения. Не нуждаться в способности мыслить, или другими словами – отказаться от свободы. Только пока не знаешь правильного пути, можешь выбирать тот, что больше нравится, искать в миллионе полуистин ту, что выглядит более привлекательной, и уверенно возводить её на пьедестал, возможно, даже понимая подсознательно, что ни один из выбираемых вариантов никогда не был и не сможет стать объективной правдой. Главное ведь – верить в свой выбор, не так ли?
В этом понимании, ангелы никогда не были и не будут свободны. С момента рождения в них уже заложено нечто большее, чем обычное знание – сама их суть определена законами мироздания. Или скорее они сами – олицетворение каждый своего закона. Как и положено знающим существам, в их сердцах нет места сомнениям, а потому и живётся им хорошо и вполне счастливо, мирно и спокойно.
Но Годжо всё время казалось, что что-то во всём этом не так. Как-то пусто и скучно, безжизненно и безвкусно.
Он поступал ровно так, как было нужно, и другие относились к нему так, как им соответствовало, титул Сильнейшего был неотъемлемой его частью, обыденностью и самим собой разумеющимся фактом, и все вокруг знали это. Знали, что должны уважать. Знали, что им следует восхищаться. В Эмпирее вообще всё всегда упиралось в знание, как будто бы других вариантов просто не существовало.
И правда: их не существовало до того момента, пока не появился Гето Сугуру. Встретились они впервые, когда Годжо забрёл в южные земли и увидел незнакомое ранее лицо, а потому сразу же решил поинтересоваться личностью новичка. Всё-таки только новосозданных ангелов он не имел возможности пока знать, а нужно бы.
«А сам кем будешь? Разве не тот, кто подошёл, должен первым представиться?»
Годжо прямо там и открыл рот в немом удивлении. Уж о нём-то все обычно сами знают! Даже перед ангелами первого поколения шестиглазому не пришлось представляться, ведь о его появлении сразу же было растрезвонено на каждом углу. Второе же поколение – частью которого являлся и он – априори получало знание о шедевре божественных рук, как и остальную важную информацию, от самого Создателя.«Знаешь куда иди с этими своими замашками! Я первый раз тебя вижу, дуй отсюда и не мешай».
Годжо впервые столкнулся с кем-то, настолько смелым в подборе слов – по-настоящему свободным. Он не мог не восхититься со всей искренностью, пусть и был очень возмущён неуважительным отношением к себе. Позднее он спросил у Создателя, как так вышло, что по Эмпирею ходит незаконченный и не обладающий ещё знанием ангел, но оказалось, что ошибки никакой не было. Гето о шетиглазом и обо всём рассказывали, просто…«Не удивляйся, но он очень своенравный. Могу предположить только, что ему не понравилось твоё поведение».
Как так вышло, что такой ангел вообще может существовать? Какой закон послужил основной для создания личности, настолько не похожей на остальных, абсолютно не ограниченной нормами? В ответ – добрая улыбка Бога и «Ты сам поймёшь со временем». Но Годжо не понравилась идея того, что нужно что-то пытаться понять, а не просто иметь возможность знать – это было непривычно, это нарушало его внутренние устои, это… волновало и интересовало, рождало что-то в нём, чего он не понимал. Впервые встретившись с загадкой и неизвестностью, Годжо не смог пройти мимо, не смог проигнорировать её, он посчитал делом чести разгадать её. Он же Сильнейший. Лучшее создание Господа, гений среди гениев, никакие испытания ему не помеха. Поэтому шестиглазый, вдохновлённый своей решимостью, в тот же день вернулся к Гето, желая его как следует разговорить. Дать тому, так сказать, второй шанс на дружбу – с самим Владыкой востока Эмпирея, между прочим! – но его снова прогнали. За то, что мешал работать. Да кем он был, в конце концов-то, что позволял себе так себя вести?! Возмущению Годжо не было предела – даже будь новичок сто раз не обязанным следовать привычным устоям райских земель, уж уважение к вышестоящим хотя бы должно быть. Позднее оказалось, что Гето Сугуру был новым управителем одной из сторон света. Владыкой юга Эмпирея. Его коллегой. В общем, они – ближайшие соседи, равные по положению и… как бы да, Годжо нечем было крыть, он попросту не имел ни на грамм больше власти. Из-за чего расстроился. Вот и как тогда он должен заставить новичка обратить на себя внимание? А зачем, собственно, ему вообще это внимание? Пока что непонятно, но потом обязательно с этим разберётся. Обязательно. С тех пор шестиглазый при любой удобной возможности захаживал в гости к соседу, чтобы немного поругаться. Побесить, пошутить, пообзываться, потом – снова шёл жаловаться Создателю из-за того, что дружить у них как-то не выходит, но помощи всё равно никакой не получал. Только после того, как до Годжо начало доходить, что иногда нужно уступать, они и смогли более-менее помириться и снизить градус недовольства между друг другом. Они начали болтать обо всём и ни о чём одновременно. Годжо полюбилось слушать рассказы Гето о людях, об их странных фигурах речи, именуемых метафорами и фразеологизмами, о способах проявления привязанности и многих других людских штучках. Гето можно было посещать человеческий мир, поэтому он многое знал. Самое любимое открытие Годжо – объятия. Хотя впоследствии он осознал, что ему вообще любые прикосновения очень нравились, что как-то не вязалось с его способностями. Разве могло ему нравится что-то, противоречащее его сути и закону, из которого он создан? Годжо какое-то время пытался ломать голову над этим вопросом, но потом пришёл к выводу, что ему и не особо это важно. Нравилось и нравилось, что поделать. Важнее было другое осознание – пустота и скука в его жизни куда-то пропали, оказались вытеснены интересной и всеобъемлющей личностью Гето Сугуру, благодаря чему Годжо, наконец, почувствовал вкус счастья. И из-за этого же он ощутил самое настоящее отчаяние, когда приводил казнь в исполнение. Что-то горело в груди, воспаляя душу, он не хотел вредить близкому другу, но ослушаться приказа не мог – все доказательства вины были на лицо. Гето тоже знал, что другого выхода у них нет кроме того одного, где преступник признаёт свою ошибку и обещает исправиться. Но это было так же невозможно, как и заставить время идти вспять, потому что такова была суть Гето и закона, которым он рождён. Абсолютная беспристрастность ко всему в этом мире и равенство на более фундаментальном, чем атомном уровне, являющемся основой всего разнообразия материи и антиматерии. Для Годжо и остальных ангелов люди были сокровищем, обладавшим уникальным сознанием и личностью. Для Гето они – всего лишь огромный набор комбинаций малейших из возможных частиц. Как и всё в этом мире. Абсолютно всё. Это же и стало главной причиной изгнания Гето Сугуру из Эмпирея. Не возможность истребления им человечества, а страх кое-чего более первородного, чуждого концепции жизни, дремлющего в нём с самого его создания. Того, что с лёгкостью способно поглотить что угодно, будь то материальное или нематериальное, даже свет не представлялся ему чем-то недостижимым. Речь о тьме – первозданной, древней и хаотичной, как сам мир в момент перед взрывом, положившим начало жизни. Только у одного Годжо, наверное, и вышло узнать его с другой стороны. С той самой, которая смотрит мягкими глазами, прищуривается, улыбаясь, и заливается громким и искренним смехом. В его Сугуру не было необоснованной злости на весь мир, отнюдь, он был добр. Любил рассматривать звёзды и песчинки у берега, с интересом следил за дуновением ветра, развевающим белоснежные волосы его друга, мог часами наблюдать за бабочкой, спящей в коконе.«То, что такой разномастный мир создан из однообразных частиц – удивительнейшее из явлений».
Такова была истинная природа Гето Сугуру, настолько прекрасная и сложная для понимания, что Годжо не мог не влюбиться, пусть и не знал тогда ещё ни названия, ни определения любви. Но точно чувствовал что-то неизвестное и приятное в области груди, что-то, что осознал и обозначил для себя только после своего прихода в человеческий мир, после падения Эмпирея. Сугуру был причиной счастья для Сатору. Не навязанного знанием и скукой, но построенного на взаимном увлечении друг другом. И к обеду следующего после «примирения» дня к Годжо возвращается не только это счастье: он неожиданно для себя ощущает и течение жизни вокруг. Его собственное размеренное дыхание, Нанако и Мимико, занятых готовкой на кухне, Сугуру в своём кабинете, зачитавшегося бесчисленными бумагами на столе. Алый листопад за окном и потрескивание лёгкого морозца, тающего под тёплыми лучами солнца. Он словно заново родился – или даже переродился, умерев, чтобы покончить с жизнью, полной боли в разбитом сердце и истерзанной душе, и начать новую, с чистого листа, исцелённым ментально и физически. Последнее, конечно, не в полной мере, но так даже лучше, разве нет? Пусть его ноги всё ещё не могут стоять твёрдо и уверенно, руки не способны держать что-то тяжелее ложки, а спина быстро устаёт, если не опирается на что-нибудь… Пусть. Зато он может подняться со своей кровати и, держась у стены, медленно, но аккуратно дохромать до кухни, сесть на диван, улыбнуться девушкам и получить их тёплые улыбки в ответ. Позавтракать оладьями – Сугуру разрешил кушать теперь более плотно и питательно – заесть сладеньким джемом и ощутить себя почти самым счастливым в мире. Почти, потому что хотелось бы завтракать и в компании одного заработавшегося делами зануды, но Мимико предупредила, что не стоит того отвлекать. Хорошо, он не будет пока. Посидит с двойняшками, обсудит, что нового произошло в игре первой и что вычитала в своих книгах вторая, а когда Сугуру решит сделать перерыв на сигарету и подожжёт одну – быстро окажется у двери, постучится и сразу же откроет. А зачем ждать? Они же помирились, значит теперь можно, как и раньше, немного наглеть, потому что Сугуру тоже любит его и ничего против не скажет. Почему-то Годжо далее не сомневался в том, что его чувства взаимны. Поэтому он уверенно и торопливо подходит к креслу, садится – почти падает – на подлокотник, боком опираясь на чужое плечо, и закрывает глаза блаженно. – Хочу побыть с тобой. Нельзя? – Ответ на вопросительный взгляд. – Я клянусь, что не буду мешать, просто посижу рядом. Гето какое-то время смотрит краем глаза на разморившегося в довольстве и уюте ангела, но не прогоняет, продолжает курить неторопливо. Ему нужен был этот перерыв, и тратить его на наигранные слова недовольства вовсе не хочется. Даже учитывая прилипший к затылку трижды настойчивый взгляд шестиглазого. Пару минут сигарета медленно дотлевает. Сатору послушно сидит, болтая одной ногой, рассматривает его так внимательно, как умеет только он, пытается уловить носом естественный запах тела, а не табачный дым. Затушив окурок, Гето, на удивление, не возвращается к бумагам, а оборачивается к незваному гостю. – Не стыдно тебе? – Годжо прямо воздухом давится. Что не так-то? Он и так достаточно времени ждал, пока Сугуру освободится! – Я же чувствую, как ты во все шесть пялишься на меня. – …мне что, смотреть на тебя нельзя? – Делает вид, что не понял. – Лечи остальные раны, раз глазёнки отросли, балбес, – вроде ругается, а на деле говорит так мягко и заботливо, что тепло в душе разливается. Годжо с секунду недовольно щурится, а потом, хихикнув идее, резко пришедшей на ум, наклоняется и соскальзывает со своего места, поперёк ложась на коленки Гето, почти полностью даже умещаясь верхней частью тела, если не считать голову, приподнятую на втором подлокотнике. Расслабленно болтает ногами, свисающими почти до пола, хитро улыбается. – А я не хочу. Мне и так хорошо, Сугуру. Пока ты со мной, мне всегда хорошо, и остальное неважно совсем. Одна из непослушных рук тянется вверх, зарывается в волосы и стягивает резинку, наблюдая за рассыпавшимся каскадом, пропускает его сквозь пальцы. Сатору всегда нравились эти длинные, тёмные локоны, нравилось наблюдать за их переливом, касаться, пока Сугуру не видит. Казалось кощунством прятать их в тугой пучок, скрывающий всё великолепие, и даже в Эмпирее он всегда их почему-то собирал. Годжо часто приходилось своевольно исправлять сию вопиющую несправедливость и потом огребать, о чём он нисколько не жалеет. – У кого, ты вчера сказал, такому научился? Друзья так обычно не делают, знаешь ли, – лицо мужчины спокойно, но ангел чувствует хитринку в словах. – А кто делает? – Строит глупо удивлённое выражение лица, ждёт ответа по типу «влюблённые». Нос предательски морщится чуть-чуть от смущения – самому такие слова произнести смелости не хватает, потому из Сугуру пытается вытянуть их. – Того, кто так делает, покупают не за сотни миллиардов. Или за сколько ночей вперёд я заплатил? – Какие-то несколько мгновений Годжо не понимает. А когда осознаёт, возмущение в нём достигает таких масштабов, что он краснеет так, что, кажется, сейчас взорвётся в праведном гневе негодования. Не стоило забывать, у кого он научился язвить. – Совсем охуел?! Сугуру, ты…! – Нужное обзывательство так и не удаётся найти, но волосы, которым не посчастливилось так удобно оказаться в его руках, сразу же познают на себе всё его недовольство. К первой руке почти сразу присоединяется вторая, и Сатору уже обеими вымещает свою злость на чужой голове, которая лишь тихо, но искренне посмеивается над ним. В этот раз Годжо не пытается просто надоесть и вывести из себя, а прямо мстит за возмутительную шутку – нет, даже этого слова недостаточно, это самое отвратительное, что можно было выкинуть! – хмурится и пыхтит. – Признаю, виноват! – Гето сквозь смех пытается выговорить ещё несколько слов, игнорируя начинающий болеть живот, – даже всего одна ночь с «Сильнейшим» явно стоит тех сотней миллиардов! Поняв, что мужчина не собирается униматься, Годжо закусывает губу, поднимается и просто уходит. Злобно хлопнув дверью. Садится на диван в зале и, скрестив руки на груди, ждёт. Про себя думая, что если Сугуру не придёт и не извинится, то он… пока не знает, что сделает, но что-то да сделает – в конце концов, пожалуется двойняшкам! И совершенно не потому, что сомневается, Годжо сразу же принимается подглядывать за тем, что творится в кабинете, но в этот раз осторожно, чтобы сложнее было заметить – будь проклята способность Гето чувствовать пристальный взгляд на себе. А Сугуру смотрит в ответ. Прямо на него. Не потому, что видит, а потому, что знает, куда тот уселся и чего ожидает от него. Улыбается ликующе, но встаёт и направляется к двери, и Сатору удовлетворительно хмыкает, подумывая какое-то время в отместку поиздеваться, притворившись глубоко обиженным. Но периферийным зрением, кажется, замечает что-то снаружи дома, и… Не успевает он перевести взгляд, как всё резко переворачивается. Бьёт по лицу пылью и камнями, звенит в ушах ударной волной, круговоротом проносится перед открытыми глазами – только на одном инстинкте он еле-еле вовремя разворачивает барьер вокруг своего тела, чтобы защититься, как, кувыркнувшись в воздухе, отлетает на шкаф с вдребезги разбившейся посудой. Стоило едва отойти от шока и более-менее осознать случившееся, как по голове тысячетонным молотом, дробящим душу, ударяет картина, представшая перед глазами. Половину дома снесло взрывом. Ту самую, со стороны которой находился рабочий кабинет Гето. В ушах шуршит бешеный кровоток, в груди что-то скребётся и кричит, завывает чистейшим ужасом, холод пробирает конечности и ползёт вверх, всё тело охватывая леденящей дрожью. Годжо хотелось бы, чтобы всё это оказалось ложью. Но нет. Не нужно было терять бдительность, не нужно было расслабляться, не нужно было пренебрегать возможностью видеть всё ради того, чтобы наблюдать за одним лишь Сугуру со всех сторон – так, как он любил это делать в Эмпирее. Эмпирея больше нет. Счастливой беззаботной жизни больше нет. Как можно было забыть? Как?! Всему этому уже давно пришёл конец. Годжо – такой большой идиот, воистину… Давно пора проснуться ото сна, приятной мечты, иллюзии спокойствия. Мир, в котором он живёт сейчас – невероятно несправедливый, полный жестокости, крови, насилия, человеческой ненависти к ангелам. Мир, полный боли и отчаяния. Отчаяния, с которым Годжо теперь глядит шестью глазами на то, в каком состоянии пребывает его Сугуру. А ведь у того даже ядра нет, чтобы восстановить полученные при взрыве раны. Уже давно нет. И как он жил всё это время без ядра? Как выживал в этом опасном мире? Он же мог ещё давным-давно погибнуть! А Годжо бы даже не знал об этом… Продолжал бы искать. Но времени на плохие мысли нет – ангел вскакивает, чертыхается о мусор на земле, падает, после чего без задней мысли заставляет ноги мгновенно зажить с едва ощутимым покалыванием и снова несётся по коридору в комнату, которую буквально только что покинул. Панически принимается раскапывать Сугуру, придавленного обвалившимся кирпичом, предварительно залечив и свои руки. Знал бы, что за дурачливость придётся заплатить такую цену, ни за что не стал бы упрямиться. Груда камней, о которые Годжо из раза в раз по неосторожности и торопливости протирает пальцы в кровь, сама иногда чуть-чуть приподнимается. Вернее, это Гето под ней пытается встать, но просто физически не может, и вовсе не из-за их веса – тяжесть не смогла бы стать причиной его поражения ни в одном из миров. Просто тело отказывается слушаться. Из ушей, глаз, носа и рта обильным потоком течёт кровь, как следствие попадания под прямой удар, а осколки от оконного стекла, пробившие спину, врезаются во внутренности, почти полностью их превращая в откровенное месиво. С такими повреждениями не живут, а теряют сознание от болевого шока или из-за потери крови. Но он не может этого себе позволить. Сдохнуть, как последняя псина? Ещё чего! Даже если с каждой попыткой выбраться его рот отхаркивает красное нечто, не то чтобы состоящее из крови, но более напоминающее перемолотый с десяток раз фарш, он продолжит пытаться. Даже если голова плывёт и пытается отключиться, даже если он истекает кровью, даже если всё тело прожигает такой болью, что впору захотеть умереть, лишь бы не мучиться – нельзя. Не имеет права. Удар ракеты пришёлся под углом. Прямо над его кабинетом – комната Мимико. Он просто должен встать и удостовериться в том, что… В чём? В порядке ли она? Конечно же, блять, нет! Гето точно уроет каждого виновника случившегося – сдохнет, но уроет, на клочки и кусочки разорвёт, заставит испытать то, что выпало на долю случайно попавшей под атаку девушки. Ему хочется проклясть себя за то, что усерднее не выпытывал информацию из еле-еле пойманных токийских шпионов. Что они искали в Фукуоке? Действительно, что же ещё. Стоило ещё тогда прикончить Кендзяку. Послушал Годжо, смилостивился и теперь пожинает плоды. Он подозревал, что ответный удар не заставит себя ждать, но и представить не мог, что пострадают его дом и девочки. Гето нет ни в каких базах данных – это неоспоримый факт – и если и можно выяснить его местоположение как-то, то только проследив за передвижением лично. Но он точно избавился от всех нарушителей его территории до того, как вернулся домой. Так как его нашли…? Мысли в голове становятся всё тише. Даже на энергии ярости, подпитываемой жаждой отмщения, нельзя игнорировать состояние тела, которое вместе с кровью покидает всякое тепло. Гето чувствует, как бесповоротно проваливается в последний свой сон, но неверие в то, что он закончит так, разгорается в его сердце всё сильнее. Ему нужно встать, забрать девочек и доставить в безопасное место, проследить, чтобы и беспомощный пока Годжо не пострадал, не попал снова в беспощадные загребущие лапищи уёбкоподобных тварей, зовущих себя людьми. У него, блять, есть обязанности и долг, который он не может не выполнить! Неправильно. Если он умрёт здесь и бросит всех, это будет неправильно. Кто, если не он, поможет попавшим в беду ангелам, проконтролирует, чтобы Фукуока продолжала нормально функционировать, как независимая префектура, и удостоверится, что хотя бы в одном уголке Японии законы и правопорядок ещё не полностью изжили себя? Кто, если не он? Руки́ Гето касаются чьи-то трясущиеся пальцы. Поднимаясь по конечности, тепло от них заполняет всё тело и с щекочущим жжением восстанавливает разодранные внутренние органы – неосязаемое сердце внутри усиленно возвращает его к жизни. Когда сознание немного проясняется, он поднимает голову и видит перед собой бледного, прикусывающего губу до крови ангела с красными от сдерживаемых слёз глазами, и что-то переворачивается внутри него. Это… точно Годжо Сатору? Разве у него может быть такое выражение лица? Что… случилось? Новых ран не видно, да и смог бы он стойко перетерпеть извлечение самой уязвимой части его тела, при этом не сумев совладать с какими-то царапинами? Вздор. Или Сатору такой из-за того, что о Сугуру волнуется? Сердце, как и вчера, сжимается болезненно, хочется вырвать его, чтобы не чувствовать – не осознавать – чужую искренность. Он не был готов к этому. Потому отворачивается, чтобы не видеть. Второй день подряд получать такой подлый удар под дых – слишком много для него. – Верну, как только восстановлюсь, – хрипит разодранная глотка, но слова чётко выговаривает. – …просто не убей никого. – В ответ мужчина морщится. Как будто есть кого. Беспилотные дроны, напичканные взрывчаткой, мало походят на живых людей, а если бы и походили, то он бы слушать в этот раз не стал – растерзал бы так, что смерть покажется блаженством. Он умеет, можно не сомневаться. Едва его организм начинает возвращаться в нормальное состояние, Гето через боль встаёт и направляется к лестнице на второй этаж. Из тёмной лужи вызывает непонятное существо, смесь медведя и варана с человеческим лицом, и оно мягко подлезает под удивлённого Годжо, поднимая его на своей спине и направляясь за хозяином. Как минимум, оставлять в одиночестве бессильного ангела, у которого ещё и ядра нет – всё равно, что смерти ему желать. Как максимум, Гето переживает, что с тем может что-то случиться, пока он будет ходить за двойняшками. Настолько быстро, насколько возможно в его состоянии, он поднимается и видит, что комнату Нанако, оказывается, тоже задело. Девушка, выбравшись в коридор, хлюпает носом и перепугано трясётся, придерживая левой рукой правую, безвольно свисающую вдоль тела. Одна из стен обвалилась прямо на неё, из-за чего она выглядит сейчас настолько же побитой, как и Гето, с одним большим отличием – испуг в её глазах давно пересёк границу сознательности, делая её неспособной реагировать на происходящее вокруг. И хорошо, что так – думает мужчина, видя чёрно-синие гематомы. Повезёт, если регенерация выполнит свою работу быстрее, чем она придёт в себя и почувствует боль. Гето с горечью поднимает Нанако, словно бессознательную куклу, на руки и торопится во вторую комнату, уподобившуюся древним руинам, к Мимико. Стены обрушены, их обломками завалена та часть пола, что не обвалилась вниз, в кабинет Гето, самой девушки же даже не видно. Каменные груды настолько огромные, что не представляется возможным и надеяться на то, что похороненная под ними Мимико будет не в худшем, чем её сестра состоянии. С десяток небольших чудищ тут же выбегают из тьмы и принимаются раскапывать завалы. За рубашку Гето кто-то дёргает: Годжо, как только на него обратили внимание, указывает пальцем в направлении одной из самых больших кирпичных гор, куда сразу же направляется вся орава помощников. У ангела ком в горле, поэтому он только вытягивает руки в немой просьбе передать Нанако ему, и мужчина выполняет – понимает, что всё плохо – после чего бежит к быстро разбираемому завалу, чтобы как можно скорее вытащить девушку. И – будь всё проклято – Гето становится плохо при одном только взгляде на вытекающую серую жижу из черепа и отсутствующее лицо, многочисленные переломы и ушибы, сожжённые участки плоти. До тошноты плохо. Он отчаянно обнимает Мимико. Его натурально трясёт, переполняя такой ненавистью, какой он никогда раньше не испытывал. Последние остатки самоконтроля и здравого смысла сносит лавовым потопом и пылающей жаждой возмездия, чёрный яд сомнения растворяется в крови, уподобившейся плазме, и растекается по венам и артериям. Нежелание совершить ошибку, поступив неправильно, сгорает в пламени глубочайшей и чернейшей бездны его подсознания, открывая путь к тому, что с самого его рождения дремало на задворках личности, не решаясь выйти, чтобы ненароком не напугать и так чересчур боязливых ангелов, которых, впрочем, сейчас рядом нет и остановить тоже его никто не сможет, а значит… Тихий шёпот. Всего одно слово. Его, Сугуру, имя. Чёрная пелена мгновенно сходит с глаз, уползает обратно в глубины его души, решая ещё немного подремать. Перед Гето стоит Годжо, подскочивший к нему, едва почуяв неладное. Кажется, такими выразительно честными эти глаза никогда не были. Такими искренне и безбожно напуганными они больше никогда не будут. – Всё в порядке. Я в порядке, – Сугуру неловко сглатывает слюну, и Сатору облегчённо выдыхает, до сих пор немного подрагивая от перенапряжения. Пыль вокруг них, поднятая взрывом, понемногу начинает оседать. Обзор проясняется, и теперь хорошо видно жужжащих в небе многочисленных дронов на дистанционном управлении, используемых в настоящее время правительством для разрешения большей части вооружённых конфликтов. Естественно, люди по ту сторону экрана тоже замечают, что первого удара оказалось мало – ракетная установка щёлкает, выпуская второй снаряд, и в этот раз не наобум в одну из стен здания, а чётко в цель в лице четырёх фигур. Даже если бы в арсенале Гето была тварь, способная полностью заблокировать такой удар хотя бы ценой своей жизни, он не успел бы её призвать. Ракете понадобилась всего пара секунд, чтобы достичь цели и сдетонировать в воздухе перед лицами мишеней, даже не опалив их огнём – невидимый барьер полностью укрыл и защитил их от неминуемой гибели, заставив Гето шокировано уставиться на Годжо в немом вопросе. – У меня есть ещё одно, Сугуру, – Сатору виновато и жалостливо опускает глаза. – В тот день я… не смог разрушить твоё. На последних словах голос ломается, словно их хозяин на пару секунд перенёсся в самый худший из возможных кошмаров, столкнувшись с тем, что неизгладимо повлияло на его жизнь. А Гето… даже не понимает, рад он или опечален новостью о том, что его ядро цело и всё это время было у Годжо. Он лишь беспомощно смотрит на смущённого Сатору широко открытыми глазами и не может больше притворяться, что не видит. Вот только времени на сантименты нет – в первую очередь нужно удостовериться в том, что двойняшки и шестиглазый выберутся из здания в целости и сохранности. То, что он собирается провернуть, не должно их коснуться. Надо бы нужно покончить с Кендзяку раз и навсегда. До того, как пыль снова оседает, они прячутся за уцелевшими стенами, и Годжо видит, как усиленно работают шестерёнки в голове Гето. Лицо мгновенно меняет выражения, брови хмурятся всё больше, глаза бегают по сторонам и примечают окружение всё быстрее. К тому моменту, как они останавливаются, Сугуру выбивает из Сатору воздух всего одним вопросом: – Сможешь перенести девочек? На севере есть недостройка, там сможете легко спрятаться, – предугадывает возмущение и останавливает его на корню, – да, мне нужно остаться. У меня появился план. – Сугуру, нет, я не могу снова…! – Я вернусь. – Гето перебивает его грубо и твёрдо, совершенно не желая слушать слезливые признания в такой момент. – Чтобы отдать ядро, как минимум. Обещаю. Годжо снова хочет открыть рот, чтобы что-то сказать, но ровно перед этим его губ касаются другие, обхватывают мягко, приминают слегка и отпускают, чтобы снова вернуться и прижаться успокаивающе пару раз, напоследок лизнув языком, сладко-сладко. Последнее касание – в уголок губ, знаменует безоговорочную победу Гето, потому как Сатору, честно говоря, перегревается от обилия эмоций внутри и прекращает думать. – Аванс. Остальное потом, клянусь. Позаботься о них для меня, хорошо? – За словами следует слабый щелчок по носу, чтобы разбудить оторопевшего шестиглазого, который тут же моргает и заторможено кивает, касается ладонями двойняшек и исчезает, оставляя Гето одного. Белые бетонные сваи, растущие из земли. Заросший участок, несколько лет остававшийся без присмотра. Осыпающаяся со стен белая крошка, выветренная временем. Годжо осознаёт, где находится, только когда спустя долгое время кто-то начинает настойчиво трясти его за плечо – Нанако восстановилась и очнулась, перепугавшись из-за того, что увидела. – Г-годжо? Где мы? Нет, где господин Гето? И почему Мимико… – Слёзы ручьём текут по её щекам, выдавая ужас, в котором она пребывала из-за состояния сестры. Помнит ли Нанако что-то из того, что случилось? Момент, когда стены родного дома обрушились на неё, решив похоронить заживо? Или как Гето обнял её, едва завидев? Слышала ли их разговор? Судя по непонимающему шоку в её глазах – вряд ли. – Нанако, я… Он сказал позаботиться о вас… П-прости. Я не знаю, что… – Договорить у него не выходит. На лице Нанако мелькает осознание, словно она что-то вспомнила, едва заслышав пару слов, после чего она тут же срывается на надрывный плач, подобный рёву потерявшего родителей дикого детёныша. Годжо хочется её утешить, но что он может сказать? Ему и самому, мягко говоря, неспокойно, а врать и ей, и себе не имеет смысла. Он привык помогать действиями, но сейчас не может вернуться и забрать Сугуру, потому что должен приглядывать за двойняшками. Что, если за несколько минут, которых его не будет, что-то случится? Как он потом посмотрит в глаза Гето? А будет ли в чьи глаза смотреть? Мысли прерывает гул мотора приближающейся машины. Годжо сразу же спохватывается, укрывая всех троих невидимым барьером, скрывая от чужих глаз. Лучший способ избежать проблем – спрятаться от них, разве нет? Машина останавливается прямо впритык к ним, чуть не врезавшись, и из салона выходит женщина в белом халате, оглядывается по сторонам, но совершенно никого не видит и устало вздыхает. Годжо не верит, что не спит. – Сёко! Что ты тут…? – Барьер мигом спадает, он вскакивает и бросается обнимать давнюю знакомую, чересчур сильно сжимая, из-за чего та оборонительно тычет в него острым ногтем между рёбрами. – Гето скинул координаты, не написав ни слова, – она недовольно морщится из-за дискомфорта в теле, привыкшего к полной неприкосновенности, и еле-еле добивается того, чтобы её отпустили, но не тут-то было. Теперь её за руку хватает уже зарёванная Нанако, что тараторит не пойми что, Иери хмурится в попытке понять, но быстро сдаётся. – Хватит! Нанако, иди в машину, Годжо, перенеси туда же Мимико, сам на переднее сиденье. Вылечу всех, там и поговорим. Гето – большой мальчик, не пропадёт. Годжо хочет опротестовать, сказать, что помощь лишней не бывает, но до него только сейчас доходит, что теперь за двойняшками есть кому приглядеть. И он может идти. Шестиглазый прямо вскакивает со своего места, снова бросается обнимать подругу, чуть ли не расцеловывая её, после чего кричит Нанако, что обязательно скоро вернётся с Гето, и исчезает, перемещаясь туда, где в последний раз виделся с ним. Холодный ветер насвистывает одинокую песню, теребит опавшие красные листья, обнимает выжженные поля, когда-то бывшие прекрасным садом. Запах крови воспаляет обоняние, и даже гарь и чёрных дым, идущие от сбитых дронов, не могут замаскировать его. Он оказывается среди развалин, ещё худших, чем были после первых двух ударов. Но не это главное. Он нигде не видит Сугуру. Годжо снова впадает в панику. Шесть глаз уже сказали ему о том, что в округе нет ни признаков какой-либо жизни, ни зацепок о перемещении Гето. Тот явно ушёл не сам, потому что не оставил следов. Его забрали? Куда? Последние вменяемые клетки мозга, не охваченные волнением, подают идею, что стоит направиться в ту сторону, откуда прилетели нападавшие – может, ещё успеет. Не могли же его слишком далеко увезти, верно? Нужно торопиться… Свет, разливающийся по телу, по команде ускоряет свой бег, проходит через каждую клеточку его тела, в одно мгновение восстанавливая порезы на лице и рытвины на плечах, выплескиваясь через лопатки и сформировывая новую пару белоснежных крыльев. Стянув давно надоевшие бинты с лица, ангел, наконец, свободно и привычно глядит на мир шестью глазами, моргает пару раз и всматривается вперёд настолько далеко, насколько никогда раньше не глядел. Первый взмах крыльями – на пробу. Лёгкий, чтобы едва почувствовать дуновение ветра, слиться с ним духом и телом. Второй – резкий, быстрый, несдержанный, что сразу поднимает его на десяток метров вверх, бьёт встречным ветром по лицу. Третий и последующие – переносят его над землёй с такой скоростью, что обычный глаз не смог бы уловить ни одной не смазанной точки, не говоря уже о том, чтобы в мельчайших подробностях просканировать огромнейшую территорию. Используя всё, что у него есть – буквально всё, что он успел накопить – Годжо летит над полями, лесами, дорогами и населёнными пунктами, осматриваясь так тщательно, словно от этого зависит его жизнь, игнорируя взгляды людей и направленное на него оружие. Но Сугуру нигде не видно. Он искренне не понимает, что упускает. Причём уже не первый час. Когда окончательно темнеет, он и вовсе зависает в воздухе уже над неизвестным городом, но не потому, что сдался, а потому, что резко понимает, что устал. Каждый новый взмах даётся всё труднее, дыхание сбивается, голова кружится от перегрузки – слишком долго использовал глаза на максимальной мощности. Если он потеряет сознание прямо сейчас, то непременно упадёт среди высоток, врежется в асфальт и останется лежать до тех пор, пока не окажется в том же положении, из которого его недавно вытащил Гето. Иронично. С чего начали, тем и закончили. Вот только купить и тем самым спасти его Сугуру уже не может… Годжо медленно закрывает глаза, уже совсем уставший и без сил, нуждающийся во сне и не способный противиться его зову. За миг до этого только и успевает, что разглядеть случайно мелькнувшее рядом белое пятно, но что это – не успевает осознать. Друг? Враг? А какая разница… Точно не Сугуру. Не его любимый Сугуру.
