6. Christmas | Рождество
11 июня 2024 г., 11:32
Живое не может не болеть. Как неожиданный порез о бумагу, как двойка в дневнике и недовольство родителей, как бесконтрольные издёвки со стороны окружающих, как травля и самоизоляция.
Это падение с велосипеда, это мертворождённое дитя после трудной беременности и мучительных родов, это ласковый престарелый пёс, с самого детства следующий за хозяином, еле-еле виляющий хвостом и мажущий едва мокрым носом убаюкивающие его руки. Жалобное собачье «не грусти, пожалуйста, мне не так уж и больно» и мокрые от слёз человеческие глаза, что не могут не грустить. Это последний шаг, о котором думает подросток, стоя на мосту по дороге домой, это его смиренный вздох и дальнейший путь к вдове-матери, что, вероятно, не выдержит потерю и единственного дитя. Это добровольно выбранное молчание о своей боли, чтобы уберечь самого дорогого сердцу человека, это неприкаянное определение жизни.
Любую боль можно перетерпеть, если есть желание или обязанность. Но так же, как младшеклассник не хочет разочаровывать родителей, так же, как любящий и заботливый муж обнимает рыдающую жену у заранее купленной, но оставшейся пустой детской кроватки, так же, как беспомощный пёс старается прожить хотя бы на денёк больше… никто не хочет видеть боль в глазах любимых. Она обволакивает беспомощностью, сжимает когтями сердце и набатом разносится в голове желанием забрать эту тяжесть себе, разделить нелёгкое бремя вместе, облегчить чужую ношу.
Иногда боль других переносить тяжелее, чем собственную.
Годжо узнал об этом не из рассказов Гето о человеческом мире, но на собственном опыте. Когда смотрел на удаляющуюся от него одинокую спину, покрытую кровью, когда сжимал зубы, чтобы изо рта не вырвался отчаянный вскрик, когда впивался острыми ногтями в собственные ладони, сжимая кулаки до такой степени, что чужая кровь с них смешивалась с собственной. Когда думал о последнем, брошенном на него печальном взгляде Сугуру, полном горечи и обиды, отчаянного смирения и тоски, полном нежелания верить в предательство.
«Я думал, уж ты-то хотя бы попытаешься понять».
Тогда Годжо не мог понять, даже если хотел. Однако это не значит, что он желал причинить вред лучшему другу, не значит, что его собственное сердце не болело из-за страданий другого, не значит, что ему было легко смотреть на то, как гаснет свет доверия в родных глазах, как рождается ненависть. Не значит, что ему было легко отпускать Гето. Понимать, как тому будет сложно жить среди существ, ставших причиной его казни, и пытаться проникнуться к ним милосердием, научиться принимать их неидеальность – таким было условие возвращения падшего ангела в Эмпирей. Но это – невыполнимое условие. Все это понимали кроме него. Годжо действительно ждал. Но с каждым днём все слабее. Утопал в безысходности, проклиная невозможность ступить на земли смертных, чтобы прийти самому, раз к нему вернуться не могут. Проклиная свою преданность системе и желая вырваться из неё, но не имея на это сил. Проклиная свою беспомощность, свои обязанности, свой долг, свою суть, из которой был рождён и из-за которой не мог сопротивляться устоям божественных земель. Проклиная отсутствие возможности облегчить боль того, кого любил больше самого себя, а потому и изводясь саморазрушительными мыслями каждую ночь. Днём же улыбался так ярко, чтобы никто не догадался. Чтобы никто не знал о его боли и не страдал из-за него, не проходил через то, что он проходит. Рядом с другими он был самым назойливым и бесячим старшим, самым весёлым и легкомысленным товарищем, самым надёжным руководителем, Сильнейшим. В одиночестве – еле-еле сдерживающим вопли и слёзы, из раза в раз восстанавливающим в памяти картину болезненного прощания обычным слабым ангелом, добровольно страдающим потому, что где-то там так же страдала его родственная душа. Иногда любовь становилась самым болезненным и невыносимым проклятием, от которого даже не существовало лекарства… А даже если бы и существовало подобное, Годжо ни за что бы такое не выпил, продолжив искать и искать, искать и искать, искать до последнего своего Сугуру. Проходит уже месяц с тех пор, как Гето похитили. К этому моменту Годжо исследовал каждый угол Киото, заглянул под каждый камешек, осмотрел каждую трещинку. Ничего. Никаких следов. Впору задуматься, не просчитался ли он с траекторией, не пролетел ли, не заметив, мимо, не сбился ли с пути. Возможно, с самого начала он искал не в том городе, но и других зацепок у него ни тогда не было, ни сейчас нет. Только Киото, до которого он успел добраться до того, как потерял сознание от истощения, но Сугуру здесь нет, нигде нет, он всё обыскал с доскональной внимательностью. Выдыхая весь воздух из лёгких, Годжо чувствует застрявший ком в горле. Всё его тело будто становится тяжелее в тысячи раз, мысли – объёмнее и отчаяннее, внутренности сжимаются под давлением опустошающего осознания. В голове целые галактики пожираются необъятными чёрными дырами и пропадают в небытии так же, как рушится сейчас и его внутренний мир, утопая в отчаянной, панической беспомощности. Он ещё сдерживает всеми силами всё это внутри, хватается за любую тлеющую надежду и скрупулёзными попытками уговаривает самого себя не предаваться эмоциям, не волноваться раньше времени, не поддаваться истерике, что поискам бы не помогла, но сделала бы в разы хуже. Но надолго ли его хватит? Он не знает, что делать. Прямо сейчас сквозь его пальцы утекает его последняя надежда на то, чтобы найти Гето как можно скорее. Даже если потратит на поиски ещё десять лет – да хоть двадцать, ему не жалко! – с него не убудет, но Сугуру… Что с ним? Как он успеет настрадаться? Через что ему придётся пройти из-за того, что Годжо, глупый Годжо, просчитался, ошибся, облапошился, потратив столько времени на то, чтобы перешерстить не то место? Нужно бы сделать вдох, пустить воздуха в лёгкие, ибо взгляд темнеет, мутнеет, глаза щиплет от соли, голова начинает кружиться и умолять о спасительном сне – только бы больше не испытывать эту острую боль в груди. Но из кармана неожиданно раздаётся звонок. Годжо стискивает зубы, жмурится до белых вспышек в глазах, заставляет регенерирующие силы взяться за восстановление начинающих отмирать без кислорода участков мозга. Заставляет себя двинуться, достать телефон и ожидаемо увидеть единственное записанное в контактах имя: Оккоцу Юта. Снова этот ребёнок. Беспокоится и потому звонит каждый день с тех пор, как с месяц назад подхватил, не дав разбиться потерявшему сознание Годжо. Даже телефон специально для этого достал и впихнул прямо в руки. Шестиглазый тупо смотрит на иконку вызова, сглатывает ком, что еле-еле проскальзывает вниз, оседает на дне желудка вселенской тяжестью и жгучей слизью обволакивает внутренности. Берёт себя руки и принимает звонок. – Да-да, Юта, со всеобщим любимцем пока ничего не случилось! – Голос, словно мягкий поцелуй солнца, шёпот задорного ветра, смех на устах лучших друзей. Нежное закатное марево, расслабляющее, опьяняющее, усыпляющее бдительность, заставляющее поверить в иллюзорное «Всё в порядке!» короля обмана, не снимающего маски уверенности со своего постыдного трусливого лица. – У вас там как дела у всех? Никого не поймали? В последнее время патрули участились в Киото, не думаете передислоцироваться? Потому что ему, видимо, придётся переместиться из Киото куда-то ещё. Раньше бы это не было проблемой, но теперь он в курсе того, как много ангелов собралось здесь вокруг Оккоцу – ни Цукумо, ни Годжо найти не представлялось до этого возможным – и Сатору оказался буквально в оковах собственной совести, обязанным выполнять долг одного из Владык Эмпирея, следить за безопасностью ангелов и выручать из беды случайно попавшихся в лапы людей. Пока был в Киото, это не вызывало проблем, перемещаться на короткие дистанции – легче лёгкого. Но если покинет город, не сможет так быстро вернуться. – Да, как раз об этом, наставник… – Из мобильника слышится плохо скрываемый беспокойство голос, из-за чего Годжо хмурится и тут же становится серьёзнее. – Не только в Киото. И я очень беспокоюсь из-за этого, не могли бы вы прийти? Мне только что сообщили кое-что… – Скоро буду, – кратко и твёрдо. Годжо сбрасывает звонок, сжимает телефон в руке и замирает со сведёнными бровями к переносице. Чувствует, как сердце пронзают бесчисленные ядовитые шипы, как оно болит из-за тревоги и желания проигнорировать всё и всех, как кричит душа и умоляет его не идти. Годжо убирает телефон в карман. И направляется к другому концу города, к Киотскому куполу – специальному барьеру, не пропускающему людей внутрь и скрывающему всё, что находится внутри. Для большей части ангелов это место стало последним пристанищем после падения Эмпирея. Многие даже выходить боялись наружу, и их нельзя за это винить – то, о чём рассказывали вырвавшиеся на свободу, было порой настолько ужасным и омерзительным, что сложно не задуматься, так ли не прав был падший когда-то давно ангел, говоря, что люди бесповоротно погрязли во грехе и не заслуживали более прощения Бога. Как иронично, что поняли они это только тогда, когда ничего не исправить. Когда единственного, кто мог решить эту проблему, они жестоко выгнали, оставшись если не без меча, то точно без щита. Провинившись, они теперь даже просить помощи не имели права, довольствуясь хотя бы тем, что Гето выкупал их и отпускал на свободу, пусть и не обещая защиты. Как вообще люди опустились до такого уровня жестокости? Как от стремления к самостоятельности, ради которой они убили своего Бога, они дошли до насилия друг над другом и уничтожения представителей своего же вида? Началось ведь всё с мелкого хулиганства, с битых витрин и небольшой красной россыпи в районах, лишённых постоянного присмотра правительства. С попыток отобрать «положенное по праву рождения», с праведного бунта бедных и слабых, ранее боявшихся послесмертной кары и не решавшихся творить зло. С немедленного подавления их вооруженными силами правительства, с укрепившейся ненависти к богатым, с растущей обиды ко всему и в том числе – друг к другу. С остервенелого желания выплеснуть злость хоть на кого-нибудь, с поиска более слабой жертвы и более лёгкого способа обогатиться, возвыситься над остальными отбросами. Каждому хотелось непременно перестать ползать по одному с остальными дну. Из-за непобедимости врага, бедные люди набросились друг на друга, превратив родные улицы в ад, где царили безнадёга, насилие, бесчеловечность. Обычным делом стало ворваться к престарелым соседям и отобрать имеющиеся блага – зачем им в их-то возрасте? Похитить чужих детей и выудить с родителей баснословный выкуп – если есть средства на воспитание отпрысков, то и лишнего много найдётся. Избить до полусмерти владельца магазина у дома – да как он смеет наживаться, перепродавая товары дороже закупочных цен? Всему поначалу приписывалась разумная причина. Любому преступлению находился повод. Но даже в иллюзии своей правоты вскоре отпала необходимость – а зачем прикрываться адекватными намерениями? Кто осудит-то? Кто накажет? Если хочешь – бери. С тех пор, как эта идея появилась в их головах, человечество и начало своё падение в бездну греха. Обычный народ убивал друг друга, чтобы утвердиться, богатые – наслаждались этим представлением, всячески подначивая. Ангелов они выкупали, как дорогой товар, чтобы потешить своё эго, бедняков же – ещё хуже – как расходный материал. Самолично ничьи жизни не забирали, но по любой прихоти ру́ки их подчинённых всегда готовы были окропиться кровью. Так что даже непонятно, чьи души прогнили сильнее. Однако ковырять прошлое так же бессмысленно, как мечтать о другом исходе событий. Нынешняя цель Оккоцу и тех немногих ангелов, что не боялись бороться, в том, чтобы найти выход из нынешнего положения. Можно ли ещё вылечить людей, спасти от вымирания? Десять лет те смогли продержаться, но надолго ли хватит ресурсов, прекративших стабильное восполнение? Префектуры, способные производить хотя бы на самих себя продовольствие, можно было посчитать по пальцам, всё чаще встречались случаи каннибализма. Годжо об этом всём знал, во-первых, из отчётов Оккоцу о том, что удалось выяснить в отсутствие шестиглазого, во-вторых, из собственных десятилетних наблюдений за людьми и их поведением. Прямо на его глазах случались и акты насилия, и убийства, и людоедства бесконечное множество раз, чему он был совсем не рад. Если мог – помогал, если не успевал – корил себя сутками напролёт. Вот только шестиглазого в первую очередь волновала лишь безопасность Сугуру и других ангелов, и он не распылялся на утомляющие расследования чёртовых всемирных заговоров. Он не был жестоким, просто его первостепенная задача ещё со времён рождения на свет – следить за порядком в Эмпирее. Карать оступившихся и защищать пострадавших ангелов. Приглядывать за человеческим миром было задачей Гето, после – Оккоцу, но не его. Конечно, он поможет, если бывший ученик попросит помощи. Но пока не удостоверится в безопасности Сугуру, ни на что другое все свои силы он тратить не намерен. По приближении к Киотскому куполу, развернувшемуся у самых окраин Киото, Годжо краем дальнего зрения замечает небольшую толпу полупьяных верзил у дороги, по которой собирался пройти. Если до этого он бежал почти на грани сверхчеловеческой скорости, то сейчас замедляется, решив незаметно пройти мимо, не вызывая лишних подозрений. Если кто-то пронесётся слишком быстро, высока вероятность доноса, а ангелу не хочется, чтобы из-за него у купола стали шататься патрули. Руки в карманы, капюшон на голову, лицо вниз. Если повезёт, то прошмыгнёт незамеченным – куда уж пьяницам разглядывать мягко плывущие силуэты перед глазами. Если нет – не быстро убежит, сделав вид, что всего лишь обычный испугавшийся громил человек. Когда проходит мимо первого из толпы, ничего не происходит. Когда проскальзывает мимо второго, тот скручивается в спазмах и блюёт не так далеко от обуви Годжо. Когда аккуратно идёт дальше, то видит всесторонним зрением, как его резко атакуют со спины, в крысу, и делает вид, что спотыкается, таким образом ловко уходит от удара по затылку, ускоряется и срывается на бег, но остальные мужики, что стояли чуть впереди, наперерез подрываются, больше не выглядя пьяными, и берут его в кольцо, окружая. Как знал, что так и будет. – Э, друг, не ссы, спокойно. – Тот, что симулировал тошноту, первым подаёт голос. – Не хочешь подзаработать? В наше время такая возможность редко встречается, тебе, считай, повезло! Ангел молча трясёт головой, не решаясь поднимать лицо слишком высоко – плохо будет, если цвет глаз кто-то заметит – поэтому делает вид, что трусливо смотрит в землю. Дальнейшие действия зависят от того, какого рода люди его остановили. Отпустить с миром могут только те, что людей в свою банду ищут, но Годжо слишком стройный, пусть и высокий, ему бы вряд ли такое предложили. Да и это пьяное притворство в качестве отвлекающего манёвра… Либо насильники, либо торговцы людьми, либо ещё что похуже. Как же он уже привык ко всему этому. – Да чего ты отказываешься сразу, послушай хотя бы. Кормить и поить тебя будут, цацки там всякие дарить, будешь в масле кататься. Сейчас для счастья больше и не надо же. У тебя фигурка, знаешь, вроде хорошая, многие богатенькие заинтересуются. – Ясно, сутенёры. Опять. Лучше бы на органы продаться предложили, Годжо не так бы отвратительно себя чувствовал от их «комплиментов». – У меня лицо уродливое, – бурчит через нос, чтобы звучать противнее. Терпеть выходки недалёких остолопов, честно, желания нет. Хочется врезать посильнее в наказание за то, что отвлекли от дел, но, вот беда, ему нельзя. Ангел, как никак. По сути, даже появление у него желания ударить человека считается немыслимым явлением, но знаете что? Эти же люди подорвали дом Гето, ранили его и двойняшек, похитили – украли! – его у Сатору. Эти же люди уже десятилетие гнобят друг друга, насилуют, режут, пытают, издеваются ради простого веселья и садистского удовольствия, эти же люди объективно вышли за рамки разумного. Объективно. Годжо просто не понимает, зачем они так… Ангелы же даже вреда им причинить не в состоянии, зачем так измываться над ними? Зачем мучить и других людей? Просто… зачем? – Какая жалость. Может, покажешь? Я классного пластического знаю, не тела, но лица он хорошо правит, – верзила сразу тянется к капюшону Годжо, видимо, устав играть в вежливость. Да и зачем было начинать этот цирк? Раз начали бить в крысу – так продолжайте. Словно прочитав его мысли, вся орава тут же бросается на него, собираясь силой затащить туда, куда хотели. У них бы и получилось, будь Годжо обычным парнем его телосложения, но, на их беду, у него силёнок разительно больше будет. Тянущуюся к нему руку он хватает за запястье и локоть, тянет на себя и рывком бросается в образовавшийся просвет. Выбежав из оцепления, он сразу несётся за ближайший угол, чтобы едва завернуть и, пока никто не видит, просто пропасть, переместившись на ближайшую крышу. Действенный способ, никогда не подводит. Уже с возвышенности он наблюдает за недоумевающими громилами, стоящими прямо на том месте, с которого он телепортировался, и презрительно фыркает им вслед, снова перемещаясь чуть ближе к границе Киотского купола. Проскальзывает между мусором, наваленным гигантскими вонючими кучами, к дряхлой, давно не жилой многоэтажке, что готова была развалиться в любой момент, и заходит за гниющую дверь, за которой лишь иллюзорная чёрная стена. Проходит через неё насквозь и оказывается словно совершенно в другом месте, под надёжным, крепким барьером. Оккоцу встречает его буквально у входа. Облегчённо выдыхает, явно обрадованный скорым прибытием, тут же начиная тараторить: – Я клянусь, что не хотел отвлекать вас, наставник, но, правда, не знаю, что делать. Ангелы из Токио всё реже выходят на связь, кому не звоню – каждый говорит, что просто жить там становится с каждым днём опаснее, очень много и часто похищают наших, словно люди теперь знают, как безошибочно отличать нас от себя, и…! – Погоди. – Годжо накрывает беспокойный рот ладонью. Ждёт, когда парень немного подуспокоится, и только после этого отпускает. Треплет по голове, путая волосы и портя причёску, мягко улыбается. – Если нужно, я отправлюсь и проверю. Не нагоняй панику, разве я тебя этому учил? Оккоцу стыдливо опускает взгляд и кивает. Он был невероятно талантливым, как и Годжо, ответственным даже в большей, чем тот, степени и чересчур сентиментальным порой. Главная его слабость – друзья, так что и причина его переживаний уже понятна старшему. – Простите. Да, я был бы благодарен. Просто… Маки с ребятами недавно уехали в Токио из-за всего этого, и теперь они не отвечают. Я бы и сам отправился на разведку, но сами понимаете… – Ты нужен здесь, – кивает. Конечно, он понимает. Сам такой же. Ради Сугуру он бы горы перевернул, но… долг обязывает. Даже сейчас. Остаётся надеяться, что ему удастся достаточно быстро отыскать пропащих ребят, чтобы у Оккоцу на сердце кошки не скребли, а он мог с холодной головой продолжить своё расследование. Как хороший наставник, он не мог не помочь младшему в трудный момент. Как хороший наставник, но плохой друг. Но сразу уйти ему не дают. Оккоцу хватается за рукав Годжо, немного сконфуженно, борясь внутри с двумя противоположными мыслями. Первая – о беспокойстве за друзей и желании поскорее выручить их. Вторая – о беспокойстве за самого учителя. – Можно… попросить вас остаться на ночь? Чтобы набраться сил, вдруг понадобятся там. Интуиция подсказывает, что в Токио всё очень не так. Кому, как не Оккоцу, знать, что Годжо из тех, кто совершенно не заботится о себе? На протяжении последнего месяца тот ни разу не сомкнул глаз, ничего не ел, закрывая дыры в уходе за организмом с помощью ускоренной регенерации. Помнится, именно по этой причине в прошлый раз шестиглазого и поймали – настолько истощил все свои силы в десятилетней гонке, изматывающей и тело, и душу. Иными словами, Оккоцу предлагал поесть и поспать, потому что смотреть на скрываемые страдания учителя он не мог. По телефону переговариваться проще – подделать голос и нет проблем. Но не в реальности. Старший кивает, одаривает младшего мягкой, успокаивающей улыбкой, и следует за ним вглубь дома. Только в прихожей было тихо, дальше же – оживлённая маленькая страна, маленький кусочек бывшего Эмпирея. Аккуратно прибранный и обставленный по знакомым сердцу традициям дом со светлыми стенами и яркими росписями родных пейзажей, где-то найденный магнитофон с пластинками записанной мелодии ветра и шелеста листьев, топот босых ножек. Впору снова вспомнить о прекрасном саде, посаженном у дома Гето в Фукуоке. Все ангелы тосковали по родине. Годжо тоже тосковал. Но для него дом – там, где рядом Сугуру. Его сердце не перестанет кровоточить свежими ранами, пока он не найдёт его. Проходя мимо улыбающихся ему ангелов, он тоже широко улыбается, подшучивает над краснеющими от смущения девушками из самых низких, прислуживающих чинов. Все носятся перед ужином, накрывают столы по разным комнатам – в одну все не влезли бы, да и те, у кого положение пониже, не осмелились бы сесть рядом с высшими. Контраст происходящего внутри Киотского купола и снаружи настолько колоссален, что Годжо на пару мгновений забывает, какая катастрофа ожидает его за стенами. Но однажды он уже забылся достаточно, чуть не потеряв Сугуру навсегда, и больше не позволяет себе этого. Постоянно смотреть на все 360 градусов – теперь привычка. По пути Оккоцу дружелюбно спрашивает у всех, не нужна ли с чем помощь, но каждый раз получает отрицательный ответ. Совсем скоро они добираются до конечной цели – комнаты на самом верхнем этаже, самой просторной из всех, предназначенной для Владыки Запада – Оккоцу Юты – и его приближённых. – О нет, ты всё-таки уговорил его, – Нанами первым замечает белую макушку и вздрагивает. Из-под его руки тут же выскакивает счастливый Хайбара и с радостным криком бросается на Годжо с объятиями, бесстыдно и совершенно счастливо тараторит его имя, чуть ли не кричит о том, как скучал. – Юу, ты чего, месяц назад же виделись? – Годжо искренне смеётся. Думает: какое же солнце, этот Хайбара. И ведь не подумаешь, что именно это светящееся, вечно счастливое создание не единожды попадалось в человеческие руки, одному только Богу известно как умудряясь спасаться каждый раз. То Оккоцу за ним выбирался, то Нанами, однажды даже ему повезло оказаться выкупленным Гето на одном из аукционов. Нормально поговорить, к счастью или несчастью, этим двоим не представилось возможности, иначе Хайбара бы точно все мозги падшему вынес и убедил прийти к остальным ангелам в гости под купол. Гето словно чувствовал, поэтому с работы ни разу в дом не заглянул, пока это чудо не убежало обратно в Киото. Кроме Хайбары, однако, больше никто с таким энтузиазмом на шею Годжо не бросается, но на лицах всех проскальзывает облегчённая улыбка. Да, даже Нанами и даже Фушигуро выдыхают, видя его целым и невредимым. Только Кугисаки радуется более открыто, сразу же принимаясь расспрашивать о приключениях Годжо. Рассказывать, конечно, было мало о чём приятном, но о своих героических вылазках и том, как он профессионально облапошивает патрули, утаивать не стал. Шестиглазый и сам не замечает, как оказывается за столом, энергично со всеми болтающим и не замечающим течение времени. Только спустя полчаса он понимает, что среди его слушателей имеется и одно незнакомое лицо, что увлечённо рассматривает проявившиеся в знакомой компании две лишние пары глаз. И когда все шесть зрачков резко обращают свой взор на него, мальчик вздрагивает, чуть не падая со стула. – Ах, да, забыл сказать, – Оккоцу почёсывает щеку, не зная с чего начать. Чувствует он себя заметно неловко из-за того, что слишком заслушался рассказом наставника, позабыв буквально обо всём. Но так ли это плохо? Даже в тяжёлое время нужно отдыхать. – Я его привёл. – Бросает Фушигуро. Твёрдо, всем тоном показывая непреклонность своих намерений оставить чужака под куполом, независимо от мнения других. И шестиглазого в том числе. – Он помог, когда меня чуть не схватили. Итадори Юджи зовут, вроде как человек, но… – Но с ангельской аурой, – заканчивает за него Годжо, растягивая слова задумчиво. Поэтому-то сразу подвоха не заметил – не чувствовал вокруг себя никого подозрительного. Никого, кто был бы похож на человека. Сейчас же вглядывается на чуть ли не атомном уровне, пытаясь понять, что это за малец, выглядевший как один из них, но Богом точно не созданный. – Странно как. Ты точно человек? – Да! Я родился и рос среди людей, так что… наверное? Думаю… – Годжо не сдерживает мягкого смеха. Понятно, Оккоцу и из-за этого его пригласил. Посмотреть шестью глазами, чтобы понять, опасен ли мальчишка. – Да и способностей у меня никаких нет, но Фушигуро сказал, что… – Чувствует, словно они есть? Ага. Понимаешь, ангелы – воплощение определённых законов природы, вложенных Создателем в наш мир. Сила взаимодействовать со своим законом и определяет ангельскую ауру, текущую в теле благодаря ядру, и эта аура у тебя имеется. Короче говоря, ты ангел, с какой стороны не посмотри, но непонятно откуда взявшийся. – Годжо подмигивает тремя правыми глазами, из-за чего лицо Итадори вытягивается в попытке сдержать смех, настолько забавно шестиглазый выглядит. Всех всегда этот его вид смешит на первых порах – удобно для того, чтобы обстановку разбавить. Переглянувшись с Оккоцу и кивнув ему, мол, всё с парнем хорошо, Годжо снова переводит внимание на других, больше не собираясь смущать ребёнка, которому и без того неловко. Как позднее ему расскажет Фушигуро наедине, Итадори некуда было идти после смерти дедушки, и о себе позаботиться он мог с большим трудом, так как в отличие от остальных людей разбоем добывать себе еду не хотел. Мегуми, хоть и суровый внешне, но добрый в душе, отвоевал у Юты для него возможность жить под куполом в качестве благодарности за помощь. Да и нужно же выяснить, откуда взялось это чудо. Стоило пробить полуночи, а столу опустеть, все отправляются спать, и один только Оккоцу настороженно поглядывает иногда за своим учителем, чтобы тот не пропал незаметно, как это случилось в прошлом месяце. Едва восстановившись, он сразу ушёл на поиски Гето, почти никого не предупредив, поэтому парень боится, что и сейчас случится то же самое. Шестиглазый в ответ лишь посмеивается – конечно, он видит всё – но тот всё равно без стыда продолжает своё благое дело. Ну не может он отправить Годжо на опасное задание, не удостоверившись, что тот выспится, наберётся сил и будет в состоянии со всем справиться. Возможно, все и считают Сильнейшего монстром среди ангелов, но это ведь далеко не так. Никто не может быть сильным абсолютно всегда. Никто не может единолично нести бремя за судьбы тысяч жизней. Шестиглазый не то, чтобы не согласен, просто знает: некоторые обязанности нужно выполнять независимо от своих возможностей. Надо значит надо. Однако немую просьбу Оккоцу не игнорирует, погружаясь в глубокий сон до самого рассвета. Ему нравилось находиться здесь, среди близких друзей, но отдыхать, не зная, в каком состоянии находится Сугуру, долго не получается. Он просыпается каждые два часа из-за снедающего сердце беспокойства, оглядывается и, только удостоверившись, что со всеми в доме всё хорошо, снова засыпает. С первыми лучами солнца он всё же покидает Киотский купол, оставляя Оккоцу сообщение с весёлым, максимально дурацким смайликом. Утренний туман укутывает уходящий силуэт, растворяет любые признаки жизни умирающего города. Скрывает следы ночных драк и перепалок, росой оседает на запёкшейся крови, растворяется в начинающих разлагаться едва свежих телах. Прячет жителей Киото так, как мать своим телом укрывает младенца от мороза, так, как прижимает уже давно замёрзшее тельце – отчаянно, горестно, самозабвенно. Даже зная, что надежды нет, всё равно защищает. Верит в несуществующее чудо. В Токио Годжо добирается аккурат к полудню того же дня, отмечая, что дата в календаре предпраздничная – 24 декабря. Приземляется неподалёку от границы, сворачивает крылья и прячет лишние глаза, вдыхая застылый воздух. Неторопливо заходит в город, ощущая, как смрад становится крепче и тяжелее, оседая на дне лёгких невыносимой смесью из крови, грязи, гнили, плесени, мочи, экскрементов, блевотины, самой болезни. От вони слезятся глаза, черствеет кожа, костенеет сердце, умерщвляется душа. Словно четверо всадников решились-таки снизойти в этот мир, начав завоевание со столицы Японии. Даже по меркам того, в каком плачевном состоянии пребывали другие города, Токио оказался невероятно далеко, превысив любые вообразимые лимиты. Солнце насмешливо ярко светит над головой, выблёскивает контуры медленно разрушающегося города, на пустынных улицах завывает ветер, иногда перебиваемый вспархивающими с обглоданных собачьих скелетов воронами. Ни одной живой души Годжо и своими шестью глазами разглядеть не может. Природа вот-вот готовится возликовать на развалинах цивилизации. Интуиция Оккоцу не обманула, что-то здесь определённо не так – все жители просто не могли исчезнуть в одночасье без посторонней помощи. По приближении к центру Токио, впрочем, появляются первые признаки людей. Зашуганных, выглядывающих в небольшие щёлочки, следящих за тем, кто приближается к их заколоченным до абсурда домам. До невозможности осторожные жильцы остались бы, несомненно, незамеченными, если бы Годжо не видел сквозь стены, если бы загривком не чувствовал витающий в воздухе страх и подавляющую ауру смерти. Чем ближе к центру – тем больше людей и тем меньше вокруг них баррикад. Где-то с Синдзюку начинается нормальная – для нынешнего времени – жизнь. Всего лишь обилие обычных мерзавцев и преступников, более не запертых за решёткой, подмявших под себя ближайшие районы. Не знающих о том, что происходит на окраинах, и не познавших ещё страха тех одиноких жильцов, ожидающих своего черёда. Чем дольше Годжо находится здесь и странностей видит, тем большая тревога поднимается со дна его души. Неизвестные и пока ещё не стыкующиеся друг с другом паззлы мелькают в его голове, ставятся на свои места, безгранично далёкие друг от друга в этой картине, пугающей своим безумием даже в несобранном состоянии. Понемногу начинают обретать контуры и догадки Оккоцу о том, что человечество не могло так сильно упасть во грех самостоятельно или, как минимум, после тысяч лет веры так неожиданно и резко прийти к мысли о том, чтобы убить Бога, и так же быстро на это дело решиться. Не могло оно додуматься до того, чтобы начать преследовать ангелов, чтобы бесконечно много раз ранить их, заживляющих все свои травмы, почти неуязвимых. Разве не должны были люди напугаться их сил? Кто всё это долгое время тянул за ниточки, подталкивая человечество к саморазрушению, и как вред ангелам должен помочь с достижением этой цели? Вечереет. Голова уже гудит, не выдерживая нагрузки. Мысли становятся всё мрачнее и мрачнее, хочется отмахнуться от них, но у Годжо не получается – каким-то образом похищение Сугуру становится кусочком паззла, стыкующимся с участившимися пропажами ангелов с неизвестной пока целью. Ещё и это случайно брошенное Оккоцу «кажется, люди научились отличать нас от себя», хотя только ангелам дано чувствовать присутствие друг друга. Загадочное появление Итадори… Слишком много разрозненных фактов, слишком мало смысла, слишком необъятная по своему объёму и невообразимо сложная загадка. Шестиглазый бы и дальше невольно ломал голову, если бы на короткое мгновение не ощутил ангела поблизости. Нет, не поблизости, где-то под землёй. Попавшееся на глаза метро тут же становится ответом, Годжо сбегает по ступеням вниз, останавливается на площадке, чувствуя эфемерное присутствие знакомой души, бежит дальше по едва различимым следам. Прыгает на пути, что давно уже пустуют, добирается до следующей станции – перед глазами, кажется, мелькает надпись «Сибуя» – и останавливается, спрятавшись за стеной. Потому что видит вооружённых солдат – очередной противоангельский патруль – столпившихся вокруг бессознательной Зенин Маки. Годжо явно успел как раз вовремя. Люди скучающе зевают, почти не обращая внимания на валяющегося в своей крови ангела, иногда лишь поворачиваясь, чтобы всадить парочку новых пуль в сердце и другие внутренности, в остальном же – переговариваются, о чём-то шутя и задорно смеясь. Годжо сжимает челюсть, скрипя зубами. Выжидает подходящий момент, телепортируется к девушке, касается её ладонью и перемещается вместе с ней обратно, подхватывает на руки и бежит туда, откуда пришёл, иногда перемещаясь на несколько десятков метров вперёд, чтобы ускориться, но и не слишком много сил терять. Останавливается он уже на выходе из метро, осматривается по сторонам – никого – садит девушку у стены и тянется к телефону. – Юта? Есть хорошие новости. Маки со мной… – Названная, едва найдя в себе силы открыть глаза, тут же тянется к Годжо, что-то пытается выговорить, но выхрипывает только кровь и морщится. Шестиглазый наклоняется к ней, чтобы она не напрягала голос. – Пан… да и То… ге всё е… щё там, – она шепчет тихо и мучительно, но каждое её слово оказывается услышано. В это время Оккоцу на другом конце уже обеспокоенно атакует телефон бессмысленным вопросами, начиная переживать из-за молчания наставника. – Юта, я скину координаты, попроси Уя забрать Маки. Я вряд ли потяну до Киото и обратно, – очередные бесчисленные уточнения о состоянии друзей продолжают сыпаться на него, что начинает немного подбешивать. – Юта, потом. Где Уй? – Я… Через минуту будет. Простите, снова. – Оккоцу сбрасывает и, видимо, бежит выполнять приказ. Через обещанную минуту прямо перед Годжо появляется мальчик с светлыми волосами, кивает и сразу же забирает с собой раненую, пропадая, а шестиглазый спускается обратно в метро. Проскальзывает мимо обеспокоенных пропажей и ругающихся солдат, скрываясь за невидимым барьером, бежит дальше, выискивая хоть какие-то следы присутствия ангелов, расширяет радиус зрения до невообразимых размеров, игнорируя головную боль. Едва заметив намёк на остаток ауры далеко впереди, он телепортируется в эту точку. И застывает на месте. Прямо по коридору стоят несколько таких же вооружённых мужчин в форме, у их ног валяется Инумаки в том же, что и подруга, состоянии. Ещё дальше, на безопасном для них расстоянии, возвышается тёмный силуэт человека, за шею высоко поднявшего Панду над землёй в попытке задушить. Сердце Годжо останавливается на мгновение. Вот и ответ на вопрос, как люди вычисляют ангелов. По пустому коридору оглушительным громом раздаётся характерный хруст, конечности Панды, до этого ещё сопротивлявшегося, обмякают вдоль тела, его бросают прямо под ноги солдатам, что парой пуль заканчивают дело. Они хохочут, подбадривающе хлопают друг друга по плечам, готовясь связать пленных, пока у одного не начинает протяжно шуршать рация и они не сталпливаются вокруг, чтобы выслушать доклад об исчезновении первого пойманного неподалёку ангела. А когда оборачиваются на своих двух, видят лишь пустоту. Годжо, не жалея сил перемещается сразу на поверхность, трясущимися пальцами набирает Оккоцу, снова зовёт Уя, просит поторопиться не понимающего его спешки ученика – зачем куда-то торопиться, если, как он говорит, вытащил всех троих пропавших ангелов? Волнение в голосе шестиглазого неприкрытое, непривычно искреннее, не спрятанное за иллюзорным фарсом уверенности в себе или смешливости, и Оккоцу впервые чувствует, что вот этот вот Годжо – настоящий. И поэтому пугается того, что могло произойти, чтобы Сильнейший перестал себя вести, как обычно. Но ответов ему не дают, только умоляют быстрее забрать ребят, чтобы он мог со спокойной душой вернуться. Едва появляется Уй Уй, Годжо возвращается туда, откуда ушёл. Прячется под барьером и, сжав зубы, подходит почти впритык к неподвижно стоящему посреди солдат Гето. Годжо трясёт. Он часто и мелко дышит. Болезненно хмурится. Слышит стук бешеного сердца в ушах, в глазах всё размывается, теряет чёткие контуры. За мгновение до прикосновения ладонью к чужой спине, шестиглазому приходится снять с себя барьер, чтобы переместиться вместе куда-нибудь подальше от лишних зрителей и поговорить, но он так и не успевает коснуться. С резким свистом и молниеносной реакцией запястье Годжо блокируется ребром руки Гето, после чего кулак приходится прямо по его животу, заставляя отлететь, врезаться в стену и еле-еле среагировать, успеть выставить барьер перед тем, как лбом словить массивный удар. Рука Гето буквально замирает на уровне его глаз, уткнувшись в бесконечность. Годжо не знает, от чего он больше шокирован. Того ли, что Сугуру помогает людям, или того, что он напал на него, Сатору. С такой безэмоциональной твёрдостью, какой никогда раньше не чувствовалось ни в одном из их дружеских поединков. С намерением навредить. – Объяснись, Сугуру! – Зубы скрипят от злости, переполняющей изнутри, он в упор смотрит на безжизненные глаза напротив, не верит в происходящее. Это точно Сугуру? Тот самый, его Сугуру? Шесть глаз говорят, что это он, не фальшивка, не обманка, его лучший друг, по жилам которого сейчас течёт ядро Годжо, резонирует с хозяином, будто говоря, что вот оно, здесь, только возьми и верни. Но откуда этот холод, не знакомый ни сердцу, ни душе? – Сугуру… пожалуйста, скажи хоть что-нибудь. Никакого ответа. Только сухой взгляд из-под непривычно распущенной чёлки, скрывающей лоб почти полностью – но разве Гето не всегда убирает волосы в аккуратную причёску? Игнорируя направленные на него прицелы мешающихся солдат, Годжо приподнимает руку и пальцем мягко ведёт вверх, бесконечностью отталкивает непослушные локоны, медленно заправляет их за ухо. Взглядом цепляется за незаживающую полоску-шрам, поперёк рассекающую лоб, и небольшие металлические точки-выступы, почти равномерно растущие из самого черепа, пробивающие его насквозь, уходящие вглубь мозга. Губы горестно сжимаются в тонкую линию, брови выгнуто сходятся к переносице, по зрачкам прокатывается блик отражённого во влаге света. Огромное облегчение – Сугуру заставили, он не сам захотел напасть на Сатору – смешивается с отчаянным криком души, обвиняющей себя из-за страданий друга. Сколько ещё это будет продолжаться? Почему Гето то выгоняют из дома, вынуждая жить там, где не хочется, то мозги промывают, натравливая на тех, кого бы он сам ни за что не ударил? Сколько ещё он собирается позволять это другим? Огнестрельное оружие вдалеке глухо гудит, в Годжо летят пули, но застывают в воздухе в каких-то миллиметрах, так близко и одновременно далеко. Рука Гето висит ровно над шеей ангела, почти касается её, но ближе приблизиться физически не может. Годжо истончает барьер до максимума, сужает до толщины в пару атомов, пытается подцепить края шляпки одного из гвоздей ногтями, чтобы вытащить инородный предмет из черепа. Но стоило ему только коснуться холодного металла, как мужчина отскакивает назад и занимает оборонительную стойку, чёлка снова падает на глаза, прикрывая лоб и пряча следы кощунства. Годжо понимает, что легко точно не будет. Рывком он сразу приближается, принимая правила кулачного боя, но защиту с себя не снимает, атакует сам, нарываясь каждый раз на блок, что, впрочем, бесполезен – Гето просто отталкивается бесконечностью назад – а себя атаковать не даёт, прячется за барьером. Старается как можно дальше увести его от людей, чтобы не мешались, поэтому параллельно ещё и обваливает стены, поднимает пыль, внимательно всеми глазами следит за обстановкой, держит всё под контролем. Гето, какими бы сильными ударами не бил, просто не может приблизиться. Он бы точно разозлился, будь в себе, но сейчас ни в какую не реагирует, сбивает костяшки в кровь с бесчувственным лицом, и не собираясь отступать. Был бы собой, давно бы подключил свой стратегический ум, не боролся бы с бесконечностью в тупую, нашёл бы способ, как обыграть. Если бы был собой… Шестиглазый, хоть и выигрывает, чувствует себя настолько отвратительно, что желудок выворачивается отвращением к тому, насколько бесполезны стали выштудированные навыки друга без его гибкого ума. Без него самого. Даже сильнейшее оружие станет безобидным, если отдать его в руки того, кто не может его использовать. Кто бы ни был виноват в пленении Гето, он больше не заслуживал называться человеком. Годжо злится, он невероятно сильно злится, вгрызается в свои губы, болезненно жмурится, смаргивая лишнюю влагу, уводя Гето всё дальше от посторонних, и когда они оказываются достаточно далеко, обрушивает потолок Синим, блокируя коридор, и снимает с себя барьер, чтобы силы понапрасну не тратить – и так уже слишком много израсходовал, а им ещё выбираться отсюда. Теперь он уже нормально вступает в рукопашный бой, обменивается с Гето ударами, иногда не поспевая и получая по челюсти, но и сам нередко попадая в цель. Каждый раз их кулаки бьют всё с большей силой, становятся тяжелее, точнее, быстрее, смертоноснее, они чуть ли не ломают друг другу нечеловечески крепкие кости, едва-едва не отправляя в нокаут, но обоим не хватает буквально чуть-чуть, чтобы обойти соперника – как-никак, они созданы равными по силам. Годжо поджидает нужный момент, хочет закончить всё максимально безболезненно для противника. Из-за обвалившейся груды доносится шум, и он всего на секунду отвлекается, пропускает обманный удар, блокирует неправильно, и по черепу с хрустом разносится ударная волна, дезориентируя. Он получает под дых, снова отлетает в стену и выхаркивает с кровью выбитый из лёгких воздух. Видит, как Гето, не сбавляя темпа, уже готовится нанести последний удар, но вместо блока ангел ловко тянется рукой к голове, не бьёт, но хватается за металлический стержень, зная, что атака прервётся и мужчина снова отскочит. Поэтому держит крепко, успевает на кончиках пальцев активировать бесконечность и намертво вцепиться в гвоздь, из-за чего тот так и остаётся неподвижен, а Гето самостоятельно слетает с острия. Маленькая кровоточащая насквозь ранка быстро затягивается, поражённый участок мозга восстанавливается, и Сатору, превозмогая боль во всём теле, прокатившуюся ударной волной после последней атаки, делает шаг навстречу. Хочет успеть вырвать хотя бы ещё один гвоздь, пока Сугуру замер, прекратив на него реагировать. Пары секунд ему бы хватило, чтобы приблизиться, но свист пуль перед лицом останавливает его, и из-за обвала пролезают солдаты – слишком рано, преступно рано, предательское время явно не на его стороне. А Гето, стоящий напротив, снова начинает двигаться – Годжо не успеет увернуться, слишком поздно заметил – и бьёт правой рукой по самому себе же, разрывает плоть в нижней части живота, там, где формируется ядро. На его лице впервые проступает болезненное выражение. Нет. Не надо. С повреждённым иглами мозгом и без поддержки ядра Гето тут же умрёт, разве нет? Но в его глазах: «Лучше сдохну, чем стану причиной того, что тебя поймали». Годжо не думает, бросается вперёд, тянется к нему, надеясь хотя бы пальцем успеть коснуться до того, как Гето вырвёт из себя ядро, чтобы влить хоть каплю света того, что сейчас внутри ангела, чтобы спасти от глупого самопожертвования. Солдаты, перезарядившись, снова готовятся нажать на курок – судя по направлению дул пистолетов пули обязательно врежутся в них обоих, навечно усыпив того, кто в момент поражения останется без ядра. Либо Сугуру, если успеет завершить начатое до выстрела или прикосновения Сатору. Либо уже Сатору, если он успеет передать ядро Сугуру. Либо обоих, если в одного выстрелят до, а в другого после. Решение само всплывает с задворок подсознания. Колется, не даётся, пугает, но другого выхода… просто нет. За долю миллисекунды до того, как первый палец опустился бы на курок, Годжо складывает печать свободной рукой, его губы едва двигаются в немом шёпоте: – Расширение территории. Необъятная пустота. И он выпускает космос из своего сердца всего на две десятые секунды, потому что после них – касается, наконец, Сугуру, вливает в него второе ядро ровно тогда, когда рука по инерции и уже начавшегося движения вытаскивает окровавленную сферу из внутренностей и безвольно опадает, больше не слушаясь отключившегося мозга хозяина. Внутри Годжо – разверзается пламя, поднявшееся из глубин Преисподней. Оно оплавляет душу, нарушившую табу, до немого крика сквозь сжатые зубы, до испаряющихся слёз, до ненавистной, отчаянной и стыдливой мольбы прекратить это, до рассыпающейся пеплом сути существования, до стирания следов его жизни из истории прошлого, настоящего и будущего. Ангелам запрещено вредить людям. Не чувствуя ни своего тела, ни дыхания жизни в нём, Годжо интуитивно ловит выпавшее из руки Гето ядро – своё собственное, родное. Растворяет в своей душе, заставляет через силу течь по венам и артериям, пусть и не помогая справиться с болью, но даруя возможность, опустив ладонь на грудь Сугуру, переместиться в пространстве. Куда-нибудь. Хоть куда. Лишь бы подальше отсюда, куда в любой момент могут прийти люди и снова забрать у него его любимого Сугуру. Он ничего не видит и не чувствует вокруг себя. Лишь пепельно белое пламя кары Божьей. Ноги не держат. Сознание уплывает. Годжо падает вперёд, наваливается на Гето всем телом, роняя их, и закрывает глаза. Напоследок думает лишь о том, что щекой чувствует, как тот дышит. Какое счастье. Успел. Спас.
