Rose of Empyrean | Роза Эмпирея

      Слова всегда были одной из важнейших составляющих эволюции человека. Удобные для общения и передачи опыта следующим поколениям, они накапливались, вбирая в себя всё больше информации об окружающем мире, и впоследствии становились надёжным оплотом цивилизации. С помощью слов люди научились объяснять что угодно, описывать что угодно, давать определение чему угодно. Например, человечности. Красивое, звучное слово. Приятный, мягкий смысл. Одно непонятно – почему наличие морали и нравственности всегда считалось характерной чертой именно человека. Разве это признак всего вида?                Несомненно, люди могут быть добры, как минимум в той степени, с которой друг за друга стоят горой, когда сталкиваются с угрозой извне. Своим помогать, своих защищать, любые человекоубийства – осуждать. Человечно же, правда? Эвтаназию запретить, это непозволительно, усыпить питомца, что надоел хозяевам, это с лёгкостью. Научные эксперименты на людях – кощунство, на глупых животных – обыденность.                У последних нет разума, нет самосознания, они – всего лишь безвольные куски мяса, пища, добыча для главного хищника этой планеты, с чьего позволения остальным разрешается жить до поры до времени. Это само собой разумеющийся факт, не так ли? Даже между пустоголовым младенцем и хорошо обученным псом-поводырём приоритет очевиден – при отказе тормозов, не задумываясь, вырулишь так, чтобы спасти более ценную особь. Оправдание – душа. Только у человека есть душа.               Так придумали люди и сомневаться не смеют. Другие существа ведь не говорят на их языке, значит, и не думают вовсе. Значит, ничтожные, безмозглые, бездушные и не чувствуют боли. Пожаловаться не смогут.               В споре чужака и брата нормально выбирать сторону последнего, в войне целесообразно бороться за свою родину. Ставить свой вид превыше другого – инстинкт, который эволюция предусмотрительно вкладывает в любой живой организм, чтобы тот не изжил себя и дал потомство, продолжив свой род. Если и есть смысл у жизни, то он в бесконечном размножении и предоставлении эволюции новых, более совершенных материалов для работы. Ведь всё материальное стремится к совершенству. К уподоблению божественному, первозданному, к истине, из чрева которой когда-то было рождено, или другими словами – вытолкнуто из-за своей испорченности, уродливости, порочности, червивости.               Был у великой матушки эволюции, пожалуй, только один недостаток – абсолютная нерасторопность. За тысячи лет она так и не смогла привести человечество к идеалу, пусть и очень старалась, а нерадивые дети подросли, начался у них бунтарский период, и отрицание воли родителя стало их естественным состоянием. Теперь люди борются за жизни преждевременно рождённых, заботятся об отстающих в развитии, отстаивают место в социуме неполноценных и бесполезных, ухаживают за дряхлеющими и невменяемыми. Это же высшая степень благородства – не позволять естественному отбору утилизировать мусор. Не вышло ли из-под контроля людское желание соответствовать придуманной ими же концепции человечности?               Такими темпами любому прогрессу суждено вскоре остановиться – если не вы́резать опухоль, она разрастётся и уничтожит весь организм. Разве можно позволить такому случиться?               Не из каких-то благих побуждений по спасению человеческого рода, но из собственного интереса – столкнувшись с почти невыполнимой задачей, сможет ли она преодолеть её? – Кендзяку выбрала следовать пути отрицания человечности. Если падение в неисчислимые грехи – минимальная цена за преодоление человеком своих лимитов, она готова заплатить. Готова пойти на любой риск, готова использовать всё, что потребуется, но разбить раз и навсегда границу, разделяющую человечество с его предназначением, границу, сдерживающую его потенциал и заставляющую ничтожно ползать в ногах, пресмыкаться перед идеей познания истины.               Годы исследования, отнюдь, ничего не давали. Генная инженерия непрестанно упиралась в стену – некий невидимый барьер не позволял ей двигаться дальше, не давая улучшить качественный критерий необходимых аллелей выше определённой отметки. Ей не хватало чего-то, что подобно катализатору запустило бы застывшую во времени реакцию, позволило бы микросвязям сформироваться и не распасться в одночасье, остаться прочно и надёжно скреплёнными. Она бы уже смирилась и сдалась к нынешнему времени, если бы в один миг по миру громом не разнеслась новость о захвате Эмпирея.               Кендзяку не волновали политические и военные новости, не интересовала экономическая ситуация в стране и всё остальное, что не соприкасалось с её научным рвением. Детские сказки о создателе раньше не воспринимались ею как достойные внимания. Сказки они и есть сказки, зачем искать ответ в том, чего, наверное, и не существует вовсе? Но теперь… возможно, это имело смысл.               Пока мир праздновал смерть своего творца, она думала только о том, как бы достать хоть какие-то его образцы. В этом ей неимоверно повезло – герой Новой Эры, Рёмен Сукуна, сам нашёл её и предложил сделку. И вот, самый настоящий ангел переходит в её свободное пользование – делай, что хочешь. Более того: остальные крылатые с лёгкой руки её нового партнёра оказываются преследуемы законом и приравнены к скоту – чтобы проблем вследствие бесчеловечных опытов над ангелами не возникало.               Первые сдвиги исследования в положительном направлении не заставили себя ждать – открытие за открытием, победа за победой, все выведенные образцы как на подбор, но одинаковые. Кендзяку приходит к выводу, что из генома одного ангела можно вывести только однообразных отпрысков, и её это не устраивает. Но ангелов ведь много, так почему бы не собрать ещё биоматериала? И снова удача – шестиглазый попадает к ней в руки, исследования возобновляются, бесконечное количество ценных образцов реками стекается в её лабораторию. Но случается один нюанс. В виде полного разгрома всех результатов её труда.               С воровством подопытного ещё можно смириться, но не с уничтожением накопленных материалов. Всё! Абсолютно всё оказалось сметено руками одного единственного человека – хотя не совсем человека, в общем-то.               Но и она не лыком шита. Немного поплакаться Рёмену, и вуаля: Гето Сугуру доставляют к ней с несколькими переломами и практически отсутствующей половиной головы. Как сказали конвоиры, ангел попался не из лёгких: упорно и настойчиво отбивался, будто вынуждая переломать ему все конечности, после чего вроде и успокаивался, но чувствовалось от него что-то, что до невозможного пугало их. И чувство это сразу пропадало, когда повреждался его мозг, по этой причине они и решили далее перевозить его именно в таком состоянии.                 – Отбивался? Это ангел, он и пальцем человека не тронул бы, – скептически настроенная Кендзяку ухмыляется, уже предвкушая скорую научную победу. Начать сбор новых образцов теперь не такая большая проблема. Она ещё обязательно наверстает разрушенное.               – Да, как раз об этом… Он какой-то неправильный. В рукопашную с ним лучше не соваться – не убьёт, но синяков наставит. Да и вообще, советую и дальше держать его в таком состоянии. Жуткий тип, аж в глаза смотреть стрёмно, – говоривший сплёвывает в сторону и поспешно удаляется с остальными бугаями, каждый из которых пребывает в настолько недовольном состоянии, что Кендзяку даже смеяться над их беспомощностью не решается. Толпой с одним не справились? Посмешища.               Однако ангел, способный дать людям отпор… Вот уж действительно уникальный образец, удача Кендзяку опять превзошла саму себя.               Перенос Гето Сугуру в одно из специальных помещений не занимает много времени. Иронично то, что ему достаётся точно такая же комната, что служила темницей для освобождённого им шестиглазого, вот только здание другое. Её основной исследовательский центр разрушен, так что Кендзяку вынужденно сейчас размещается в столице, в одном из множества дочерних филиалов. Да и чем ближе к штабу правительства, тем безопаснее – снова оказаться прерванной она не хочет.               Вскоре по её команде на нужный этаж прибывает парочка самых толковых из местных лаборантов, что быстро заковывают пленного и удаляются в ожидании следующего приказа, а Кендзяку садится прямо напротив мужчины на специально принесённый для этого стул. Обычно она не горит желанием общаться с лабораторными крысами, но Гето – особенный. Ему удалось удивить и развеселить её, даже обыграть в первой партии, и как-то неправильно не выказать никакого уважения такому стоящему противнику. Ну и должен же он знать, что во второй партии проиграл и из-за неспособности начать третью автоматически оказался дисквалифицирован из турнира.               Проходит около получаса к тому моменту, как регенерация заканчивает своё дело и мужчина открывает глаза. Она не переживает, что он сбежит: знает, что восстановление тела занимает все силы у ангелов, прошлый шестиглазик это доказал. Сначала Гето смотрит в пол, пытаясь сфокусироваться и проснуться, потом поднимает взгляд и, видя Кендзяку, неверяще щурится, словно теряя дар речи.               – Доброе утро. Как спалось? – Хитрые глаза злорадно сверкают ему, пробегаясь по лицу и подмечая детали, которые позволили бы ей понять его мысли.               – Прекрасно. Спасибо за заботу, мадам, – он уверенно встречает зрительный контакт, не показывая ни капли страха или тревоги. Женщине кажется, что в них отражается спокойствие или даже лёгкая скука. Вот уж действительно, уровень самоконтроля, заслуживающий уважения.                – Гето Сугуру, правильно? Признаться, мне доложили, что тебя было очень трудно выследить. У тебя прямо не ангельская вертлявость. Нужно быть очень умным, чтобы годами пудрить окружающим мозги, не выдавая своей истинной природы.                Заготовленную заранее речь она начинает дружелюбным тоном. Почему бы и нет? Кендзяку может позволить себе не слишком торопиться, наслаждаясь приятной беседой с заинтересовавшей её персоной. Возможно, осталось в ней что-то от человечности, что-то, что стремится найти понимание и признание в других. Таковы уж люди – ввиду своей социальной природы, они ищут похожих на себя и сбиваются в стайки, она же доселе предпочитала быть одиночкой  Может, стоит наверстать?               Гето в ответ усмехается коротко на выдохе и качает головой:               – Да… Забавно вышло. Так много усилий, и всё зря. Даже обидно. – Кендзяку засчитывает эти слова за похвалу и, довольно улыбаясь, кивает самой себе, на что мужчина начинает тихо посмеиваться, плавно переходя на неудержимый хохот, застающий её врасплох. И ещё сильнее её сбивает с толку момент, когда смех резко прекращается, словно при нажатии выключателя. – Подумать только… Люди никогда не поумнеют. А я так старался, чтобы никто ничего не заподозрил, притворялся слабачком. А ты просто дала мне полностью регенерировать? Какая тупица.               На его лицо снова натягивается маска невозмутимости, но теперь с примесью разочарования, Гето смотрит на неё сверху вниз, и создаётся ощущение, что ракурс тут не причём, ещё и эти самодовольные слова… Неужели блеф? Она сделала всё правильно, просчитаться было совершенно негде. Значит, точно блеф. Да как он смеет её запугивать?               Она приподнимается со своего стула, подходит почти впритык, на что он немного прищуривается. Что-то в глубине его глаз темнеет, когда он наклоняется ещё чуть вперёд, к ней навстречу, но слишком резко, из-за чего цепи звенят. Делает глубокий вдох, уголки его губ приподнимаются едва заметно, зрачки быстро расширяются, и у Кендзяку мурашки по спине проносятся от чужого кровожадного взгляда, но виду она не подаёт. Лишь упрямо смотрит в тёмную бездну в его глазах, не собираясь проигрывать в этой холодной войне.               – Боишься меня? – Оскал на его лице тянется ещё шире, сдерживающие его цепи снова звенят, но теперь протяжно, тягуче, надрывно, еле-еле удерживая его. Каждый новый вдох – всё глубже, жажда в не моргающих глазах – всё больше, сам он – всё ближе наклоняется. Но тут, будто одёргивая себя от чего-то, губу прикусывает до крови, что струйкой начинает течь по подбородку, и только после этого он останавливается в паре сантиметров от её лица. Замирает во времени, даже не дышит больше, превращаясь в каменную статую, что только неподвижно смотрит вглубь её души, заставляя чувствовать себя меньше и незначительнее, умещающейся на одной его ладони, пожираемой темнотой вокруг и до сих пор остающейся невредимой только потому, что он пока разрешает.               Но наваждение резко сходит, она моргает и торопливо делает шаг назад – не может не отступить, потому что инстинкт кричит, что нужно бежать, и неважно от чего. Она не видит опасность, но чувствует. Об этом ей говорили?                – Боишься… – Уже не вопрос, а утверждение. Только сейчас Кендзяку замечает, как сильно колотится её сердце, как леденеют конечности, как слабнут ноги, еле-еле удерживая её в вертикальном положении, и это чувство ей не нравится. Словно она – трепыхающаяся в страхе рыба под когтистой лапой медведя, наблюдающего за безводной агонией добычи.                – Чепуха. Это ментальная атака такая? Плохо работает, – слишком упрямая. Признавать своё поражение она ни за что не станет, причём сейчас они на её территории и играют по её правилам. И всё же ноги сами двигают её ещё чуть дальше назад, заставляют поспешно отстраниться от этой странной и опасной близости – пусть и непонятно, почему она ощущает всё это.                Гето победно ухмыляется, ещё больше щурится довольно, а Кендзяку прикусывает губу, не в силах смириться со своей капитуляцией. Но с этим ничего не поделать, время назад не воротишь, а если и можно было бы вернуть, она бы всё равно сделала этот роковой шаг. Не смогла бы иначе поступить под пристальным, подавляющим взглядом. С этим ангелом явно что-то не так…                Когда они успели поменяться местами? Почему пленник свободно управляет ситуацией, пока она, хозяйка положения, беспомощно нервничает и ничего не может предпринять? Сто́ит поскорее закончить это всё. Всадить мстительно пару пуль в наглую голову и спокойно приняться за работу, чтобы больше не нервничать. Предостережение наёмников Рёмена, что поймали Гето для неё, теперь становится ясным как день.               Кендзяку тянется к карману своего халата, в котором с недавнего времени поселился старый добрый кольт, взводит курок и, едва прицелившись в точку между чужими бровями, нажимает на спусковой крючок с замиранием сердца. Она чувствует несильную отдачу, значит, точно выстрелила, но что-то странное происходит прямо у неё на глазах. Пуля исчезает, так и не достигнув цели.               – Зачем же так с гостем, мадам? Я столько сил приложил, чтобы наведаться к вам. – Гето склоняет голову чуть вбок, длинные чёрные волосы колышутся расслабленно из стороны в сторону. Эталон спокойствия и умиротворения. Штиль среди открытого моря, но компас сломан, и непонятно, куда плыть или откуда ждать угрозы. Будет ли буря? Будет ли шторм? Перевернётся ли кораблик или выстоит?              Она уже не так уверена в беспроигрышности своего положения. Воздух между ними искрится чёрными всполохами, в каждом из которых тысяча алчущих взглядов, направленных прямо на неё, в каждом – опасность, в каждом – голод и извращённое желание утянуть её за собой в пучину бездонного ада своего хозяина, туда, где отмаливают свои грехи такие же, как она, потерянные души. Мерцающие искры становятся всё больше. Они растягиваются в пространстве, уже не успевая гаснуть, сливаются в чернеющую лужу, уже достаточную для того, чтобы утянуть человека внутрь но, наоборот, лишь выпускают нечто человекоподобное наружу.               Маленькие худощавые ручки, точно такие же ножки и слабенькое тельце. Кожа – усыпана бесчисленными маленькими кластерами на манер пчелиных сот, из которых гноем вытекает полупрозрачная жижа, голова же непропорционально большая. Пираньи клыки в половину черепа, между ними – зажата ещё дымящаяся пуля. Челюсть движется, открывается, со звоном роняя кусок металла на кафель, показывая заворожённой и застывшей на месте Кендзяку бездонную пропасть вместо рта. Одно движение и её голова утонет в ней, отделившись от тела, но Гето предупреждающе цокает, и существо боязливо отползает от неё по цепям, клацает зубами, перекусывая оковы, и снова исчезает во тьме.               – Не вините его, мадам, он уже много веков не видел белого света. Да и мне с непривычки трудно держать контроль… – Гето потирает освободившиеся запястья, невинно и безобидно улыбается, но в каждом его движении – обман, фарс, игра в добродетель. Будто это он милосердно сдерживает полчища хищников от того, чтобы они набросились на неё в порыве растерзать, а не сам – самый опасный здесь хищник.               Почему-то у Кендзяку нет ощущения того, что фраза «ангел не может причинить вред человеку» правдива. Нет, она не может не быть правдива, однако… До того, как мужчина обратил бы на неё внимание, она бросается к двери, как к единственной надежде на спасение, и его это нисколько не удивляет. Все люди одинаковы перед лицом смерти. Неважно, сколько гордости было при жизни – каждый боится, каждый чувствует его дыхание на загривке, каждый теряется в страхе оказаться настигнутым, пойманным, пытается убежать.               Человек – вершина пищевой цепи. И у него есть всего один единственный естественный враг, которого, впрочем, достаточно, чтобы держать весь вид в узде. Таким его создал Бог, а потом сам же и осудил за то, кем он являлся. Но Бога больше нет. И даже Годжо, способного его одёрнуть, не было поблизости, значит он, наконец, может делать то, что хочет, а не то, что считается правильным.               Гето не рвётся преследовать Кендзяку сразу же, а даёт фору, отряхивая одежду после недавнего происшествия в его доме. Любимые штаны и кофту только выбрасывать – кровь и грязь въелись настолько, что и химчистка не справится, зашивать же тоже не особо хотелось. Проще новый комплект купить. Ещё и дом отстраивать, засаживать сад вместо сгоревшего, желательно оборудовать какую-нибудь систему безопасности, чтобы подобного больше не повторилось… Гето, пожалуй, ждёт много дел в придачу к тем, что накопятся во время его отсутствия.               Он двигается с места примерно в тот момент, когда Кендзяку добирается до лифта и жмёт кнопку вызова. Какое невезение – чем больше этажей в здании, тем дольше ждать, но вот он, наконец, прибывает, двери раздвигаются, женщина оказывается внутри и тянется до экрана с цифрами, однако рука застывает в паре сантиметров от дисплея – чужие пальцы крепко обхватывают её запястье, блокируя любые движения.                Двери скользят обратно, отрезают их от внешнего мира. Кендзяку тяжело дышит после бега, смотрит злостно, неверяще. Где она просчиталась? Почему снова проигрывает?! Из-за недостатка информации о противнике или… этот оппонент изначально ей был не по зубам? Её тактика работала только с обычными людьми или беспомощными ангелами, ограниченными своими же глупыми законами.               – …ты отличаешься от других, – вопрос, не требующий ответа. Гето поднимает бровь, удивлённый её смелостью. Заговорить с кем-то, от кого на подсознательном уровне чувствуется угроза? Что-то новенькое. Или эволюция решила, наконец, дать людям способ защититься от него? Толку, правда, всё равно нет.               – Вас не это должно сейчас волновать, мадам. Дам последний шанс на максимально безболезненный из возможных конец. Расскажите, чем здесь занимаетесь и для чего пытаете ангелов, – он со спины нависает тёмной тенью над ней, произнося каждое слово почти у самого уха, медленно, с расстановкой, фальшиво любезно.                Единственная причина, по которой она ещё жива – ему нужно узнать, что в тайне замышляет правительство, что скрывает главный министр и почему сотрудничает с этой женщиной. Почему Рёмен покрывает любые её расходы, направляет своих подчинённых на поимку попавших к ней в немилость, и зачем она потрошит и так униженных человеческим миром ангелов. А также почему именно лучшему генетику страны досталась эта миссия. Что-то явно надвигалось, и в этот раз он не собирался сидеть, сложа руки. Пусть Эмпиреи не сберёг, не смог, но сейчас – хотя бы защитить тех, за кого отвечает Годжо, он в силах. Он должен отплатить ему за доброту.                Вот только Сатору просил не убивать никого. К сожалению, он не сможет выполнить эту просьбу – слишком опасно оставлять кого-то настолько опасного в живых. От Кендзяку настолько сильно несёт грехом, что очевидно – если отпустит её, она точно навредит ещё многим ангелам и людям. Да даже если он будет действовать чисто из рациональных побуждений, всё равно не сможет проигнорировать подсознательное желание вгрызться в неё. Эта вонища… Сколько вообще грехов она совершила? Непонятно даже, как он до сих пор её не пришиб чисто на инстинктах.               Видимо, это только благодаря тому, что не его ядро сейчас питает его суть, даруя силы. Будь это его собственное, он бы и тех идиотов убил случайно и не узнал, где прячется сука, по вине которой пострадали его дорогие девочки. Не смог бы отплатить ей сторицей.               – Сам взгляни, если так интересно, – пусть Кендзяку бесконтрольно дрожит, но отвечает ровно, с ощутимой долей яда, и нажимает на одну из кнопок. – На четвёртом мой кабинет.               – Умничка. – Цифры на дисплее уменьшаются на один каждые несколько секунд, лифт не торопясь доставляет их на нужный этаж, выпускает. Женщина идёт вперёд, показывая дорогу, сзади на её шее лежит ладонь, пальцы едва заметно сжимаются играючи. Если она сделает хоть одно лишнее движение, позвонки тут же треснут.                Из кармана брюк достаётся ключ-карта, двери отворяются, из чёрной лужи снова вылезает непонятное существо – уже другое – и лупоглазо смотрит на Кендзяку, пока Гето осматривается и принимается рыться на рабочем столе, небрежно усеянном отчётами и результатами экспериментов. Вчитывается в буквы, пытаясь найти в них смысл, какой-то посыл, но видит лишь десятки задокументированных случаев летального исхода мужчин, женщин и детей после переливания им крови образца KN-1 или пересадки органов, отдельных тканей, чего угодно. О сути того, что такое KN-1, сомневаться не приходится – видимо, Годжо был не первым.               Дальше – хуже. Искусственное влияние на геном эмбрионов в утробе матери, замена отдельных генов на полученный от KN-1, отчёты о наблюдении за развитием плодов и их нечеловеческих возможностях, но отсутствии зачатков сознания. Первые удачные экземпляры, в том числе, IY-2, полученный при помощи ДНК IJ-1.                – Что за херня… – Кендзяку смотрит на него безразлично, бесчеловечно, с отсутствующим чувством стыда или раскаяния. – Для чего это? Какой смысл издеваться над своими же?                 – Чтобы создать людей, превосходящих нынешних, – уверенно чеканит она каждое слово, из-за чего мужчина теряется в попытке осознать услышанные слова. Она… пытается играть в Бога? Немыслимая бессмыслица, кощунство, непростительнейший из грехов! Отвращение ко всему здесь происходящему закручивается в желудке, пробуждает нечто жуткое в глубине его души.               Неужели человечество уже достигло апогея своего грехопадения? Не пора ли остановить его, пока не поздно? Начать Судный день? Даже перед своей казнью он не думал заходить так далеко, но сейчас…                Грохот выстрела прерывает его мысли. Гето на две секунды отключается, а очнувшись, осознаёт, что потерял бдительность. Воспользовавшись коротким перерывом и тем фактом, что следящая за ней нечисть расплылась в ничто из-за потери сознания хозяина, Кендзяку выбегает из кабинета и вытаскивает карту из замка, блокируя дверь снаружи, после чего нажимает пару кнопок на дисплее и отдаёт всего одну голосовую команду: «Уничтожить». Уничтожить все доказательства, собранные в одной комнате.                Когда детонирует взрывчатка, мужчина едва успевает выбить дверь, поэтому прямо вылетает в коридор из пылающего пекла, обжигающего кожу и мышцы. Лёгкие горят изнутри, перед глазами всё плывёт, мозг из-за отравления углекислым газом снова отказывается функционировать пару долгих минут. Он действительно ненавидит, что не может ускорять свою регенерацию так, как это делает Годжо.               Едва способность мыслить возвращается, Гето вытаскивает из подпространства с десяток тварей, мысленно приказывая им хватать любого попавшегося на глаза человека в здании и тащить к нему, сам же встаёт, пошатываясь, опирается на ещё одно нечто и осматривает коридор. Пока призванные чудовища бьют стёкла и вываливаются наружу, пробираются на другие этажи по внешним стенам, разбредаясь кто куда, он идёт к лифту, цифра над которым всё растёт. С другой стороны, рядом лестничная площадка, по которой можно спуститься с четвёртого этажа, пока лифт отвлекает внимание.                Одна из тварей получает приказ и моментально сваливается со стены, по которой карабкалась ввысь, падает на асфальт и врывается в двери на первом этаже, замирает в ожидании: «Никого не выпускать». Если бы не глубокая ночь, поднялся бы полнейший хаос, но большинство людей спит и снаружи почти ничего не замечает.               Следом из тьмы вылезает двухметровый паукообразный монстр с десятками человеческих лиц на брюхе, выбивает дверь в шахту лифта, разрубает трос и, как только капсула падает, прыгает следом, пробивает острыми ногами крышу, замечает, что внутри никого нет и разочарованно возвращается. Гето делает глубокий вдох и усмиряет внутреннюю ярость, тушит пожар недовольства, обдумывает. Чудища с верхними этажами справятся, первый забаррикадирован, остаётся только лестница. Раны как раз успели зажить – он забирается одним махом на своего гигантского паука, что сразу бросается вниз по ступенькам, ловко перебирая всеми восемью копьевидными лапами, и таким образом спускается до первого этажа, на который недавно упал вместе с лифтом, после – растерянно перебирает хитиновыми ногами.               Что-то не так. Он что-то упускает. Не могла же Кендзяку сквозь землю провалиться? Или могла… Вспомнив чертежи прошлого, уже взятого им штурмом её псевдонаучного центра, Гето приказывает чудищу пробить пол. За пару мощных ударов основание всё-таки поддаётся, и он падает на скрытый подземный этаж, поднимая дым клубами, спрыгивает со спины монстра и осматривается.               Гигантского размера колбы, с плавающими внутри кусками плоти, напоминающими скрюченных, скукоженных человечков. Морозильные камеры на азоте, кислотные баки с жижей едкого ярко-зелёного цвета. Витающий в воздухе греховный смрад – совсем недавно Кендзяку была здесь, значит, он идёт в верном направлении. Он чует её присутствие, плывёт за шлейфом вперёд, безошибочно петляя между колбами. Выходит к очередной двери, на ручке которой отпечаток из слишком явного запаха – возможно, не только её, но и чей-то ещё.               Среди мёртвой тишины раздаётся характерный щелчок открывшейся двери. Гето заходит внутрь. Мимо уха просвистывает очередная пуля, Кендзяку стоит прямо по центру небольшой комнаты, направив кольт в его сторону. Но пока он видит, когда она жмёт на курок, ни одна пуля не проскользнёт мимо его зубастого питомца.                Он бесстрашно делает шаг вперёд, но тут же ощущает тяжёлый удар по затылку, на мгновение снова отключаясь. Резко разворачивается, бьёт в ответ нападающего, встречает блок и отскакивает в сторону, но – не стоило упускать из виду паршивую суку – снова получает пулю в висок и едва успевает проснуться и уклониться от удара железной трубой прямо по лицу, что, несомненно, оставила бы вмятину в черепушке похуже, чем «срастётся за пару секунд». Блядство.               Гето выпускает очередную тварь с приказом обезвредить женщину, но не убивать, и в рукопашную бросается на второго противника – блокирует удар трубы локтевой костью, игнорирует хруст, отбрасывает чужое орудие в сторону, другой рукой бьёт по челюсти, заставляет отступить. Наступает, снова бьёт кулаком, упираясь в блок, тут же делает подсечку, сбивает с ног и опять ловит пулю в голову – чёртова тупая тварь нормально не выполняет свою работу – а на следующем кадре неизвестного уже нет в поле зрения.                Понимая, какой шаг враги должны предпринять следующим, он сразу призывает очередное чудовище, укрываясь под ним, и не зря – атака со спины приходится прямо по хребту обтянутого кожей огромного собачьего скелета с человеческой головой и застывшей на лице ухмылкой.               Облезлым хвостом тварь откидывает обидчика в сторону, но расплывается чёрными чернилами – в полёте человек успевает достать пистолет из-за пазухи и выстрелить ей в лоб, а после приземления переводит прицел уже на Гето. Зубастое нечто ловит пулю в этот раз, однако не успевая среагировать на ту, что летит сбоку со стороны Кендзяку, благо, не попав в цель.               Следом – череда пуль со стороны её товарища, но слишком много подряд, приходится призвать случайного зверя и пожертвовать им, закрывшись от атаки, и как же Гето все эти огнестрелы уже заебали… Он отступает назад на расстояние, достаточное, чтобы держать обоих в поле зрения, и замирает.               Кровь бешено стучит в ушах, нервы оголены до предела, в ноздрях – приторный греховный запах, заполонивший комнату и начинающий сводить его с ума. Болезненные спазмы в висках при каждом простреле не помогают успокоиться, сжимают голову обручем, его бесит тот факт, что люди способны дать ему отпор. Разве это вообще возможно?               Пальцы на руках сами складываются в нужном жесте. Язык произносит необходимые слова, и тьма из его сердца вытекает наружу, мигом заполняя пол, потолок и стену – всё, что находится перед его взором. Обе человеческие фигуры тут же теряют возможность двигаться, скованные невидимыми оковами.               Он всё-таки сорвался. Даже смешно. Сколько раз он врал Сатору о том, что не способен использовать это? Сколько раз отрицал, что знает, как оно ощущается? Сколько раз ему хотелось вырвать из себя это знание? И сколько раз он думал о том, что ненавидит эту сторону своей личности, потому пытался затолкать как можно глубже.               Отдача от не принимаемых им собственных способностей не заставляет долго ждать – по всему телу проходится электрический ток, и его самого намертво сковывая, но сразу отпуская. Всё-таки эти цепи действуют только на человеческие души.                Гето тяжело дышит. До сих пор не верит, что сделал это. Но он почти готов принять тот факт, что эти двое были по-настоящему проблемными. Он не решается даже думать о том, что случится, если ему придётся иметь дело с несколькими вооружёнными огнестрелами людьми. Всё-таки эволюция не ошиблась, даровав человеку способность создавать такие опасные вещи.               Пока пребывает в своих мыслях, Гето совсем не замечает, как невидимые оковы спадают с одного из пленников. Не успевает среагировать на звук спускаемого курка. Ловит все запущенные подряд пули лбом, отключаясь на достаточное время, чтобы противник подобрал опрокинутую ранее металлическую трубу и острым краем вогнал её через глазницу, нанося мозгу колоссальное повреждение.               – Ебать он проблемный. – Хрипит подуставший человек, обращаясь к только сейчас освободившейся от пут Кендзяку, в чьих глазах отражаются и ужас, и осознание чего-то, и короткое сомнение, – какого хера твои эксперименты снова шатаются по зданию?               – Это не один из моих экспериментов. Тот самый ангел, которого я просила поймать, – женщину немного трясёт, но она быстро берёт себя в руки. Тело медленно начинает отходить от шока и адреналинового передоза, она смаргивает наваждение и будто решается на что-то. Выровняв дыхание, Кендзяку идёт к шкафу, достаёт один из герметичных пузырьков и выливает его содержимое на голову Гето, наблюдая, как кислота расщепляет сначала мягкие ткани, пузырясь, после – начинает разъедать кость, добираясь до мозга. Шёпотом она добавляет довольно, – всё-таки эта партия за мной, Гето Сугуру.               – Вот это – ангел? Пиздишь, – почёсывая затылок, мужчина всем своим видом показывает, что совершенно не верит ей.                – Я тоже не особо понимаю, не приставай с тупыми вопросами, Рёмен! – Названный закатывает глаза, про себя жалея, что вообще связался с этой женщиной, но ни один другой специалист не мог похвастаться её стремлением к поиску ответов несмотря ни на что. Если и существовал хотя бы небольшой шанс того, что кто-то решит его проблему, то это могла сделать только Кендзяку. – В любом случае, как твоё состояние? Ядро прижилось? – Она довольно-таки быстро меняет гнев на милость, снова сливаясь с привычной маской холодного дружелюбия.               – Без понятия. Не понимаю, изменилось ли что-то. Когда ты ворвалась, мне едва стало лучше, – он болезненно потирает виски и возвращается на свою кушетку, после чего расстёгивает рубашку и ждёт, когда она приступит к осмотру. Кендзяку, в свою очередь, быстро снимает показания – стандартная процедура на выявление первичных сбоев в работе организма – и довольно кивает.                – На проверку анализов уйдёт какое-то время, но результат пока что неплохой. По крайней мере, у того, что сбежал в прошлый раз, было чересчур повышенное давление, твоё – в норме. Как надутый шар не лопнешь. – По тону её голоса не понятно, являются ли шуткой последние слова, но её собеседник давно привык к этому. Потому ухмыляется, расслабленно ложится на кушетку, взяв телефон из тумбы, и включает первую попавшуюся на глаза игру, чтобы занять время.               Кендзяку пару раз бегает с новой порцией кислоты к безвольному телу в углу комнаты и сразу возвращается к образцам крови, взятой у коллеги. Возможность поскорее изучить Гето Сугуру манит, но сначала она обязана решить задачу первостепенной важности. Ту, за которую ей платят.               – Кстати, что насчёт Юджи? Новостей нет? – Спрашивает она по привычке.                – Отпрыск того дуралея? Ураюме ничего не докладывала пока. Впредь спрашивай у неё, я и слышать о нём не хочу. – Рёмен кривится, вспоминая о том, о чём предпочёл бы не знать, но отвечает. Теперь уже она закатывает глаза и, пошарившись в шкафу, достаёт потрёпанный блокнот, кидая его прямо ему лицо. – Это что ещё?               – Мои записи. Всё, что Дзин рассказал в прошлый раз. Проблем, по всей видимости, с принятием ядра у тебя нет, так что читай и учись его использовать. – Не нужно даже смотреть Кендзяку в лицо, чтобы понять, как недовольна и зла она.                Рёмен снова кривится. Опять она за этого ублюдка вступается, как бы не учудила чего в будущем… Иногда ему становится интересно, ищет ли она сына из-за человеческих чувств, которых у неё просто физически быть не может, или ради своих исследований. На любые вопросы о том, что в Юджи такого особенного, она коротко отвечает: «Я возлагаю на него большие надежды» и прекращает любой разговор, ловко переводя тему.               Что собой представляет эта женщина на самом деле – величайшая загадка, в которую лично Рёмену лезть, если честно, не хочется.