Rose of Empyrean | Роза Эмпирея

      Если суть жизни сравнивать с цветущей, но неумолимо увядающей со временем розой, то все придуманные и написанные когда-либо истории – это пламя. Неугасающее до тех пор, пока есть пища, пока есть чему гореть, пока есть, чем подпитывать огонь. Пламя живёт, только если есть топливо, и при этом убивает то, без чего жить не может. Также и истории пожирают человеческие эмоции и чувства, их боль и страдания, их опыт и кровоточащие раны на душе. Терзают, но лечат.              Искупление по-другому не заслужить. Грехи по-другому не искупить. То, что однажды началось из-за боли и злости, из-за ненависти и отчаяния, рано или поздно истончится, выплеснувшись на страницы, оставив после себя покой. Жизнь – действительно поразительная вещь. Она никогда не перестаёт удивлять, до последнего оставаясь наилучшим даром и наихудшим проклятием, единственным определяющим человека фактором. Какова жизнь, таковы и люди. Оказывается, истина так проста и бесхитростна.               Так все ли поступки заслуживают прощения? Всех ли нужно спасать? Кого считать правым, а кого – виноватым? Каждый должен найти свой ответ. Не обязательно хороший и положительный, олицетворяющий собой всепрощающее добро, ведь в плохом тоже имеется смысл. Главное – просто найти его. Самому. Не требуя с других того, чего они не могут знать, не умоляя высшие силы о каком-нибудь знаке, не надеясь на всезнание Бога.               Гето Сугуру очень долго искал свой ответ. Наконец, его поиски закончились. Кто он такой и для чего живёт в этом мире, что обязан делать и почему именно его выбрали нести столь тяжёлую судьбу – теперь эти вопросы ни к чему, потому что он знает, что сам вправе выбирать, кем является. Вправе решать, чего хочет, что делать и ради чего стараться. Не потому что кто-то создал его именно таким, а потому что это – его личный выбор.               И он выбрал простить человечество за ошибки, отпустить обиду на ангелов и принять себя таким, какой он есть – чересчур много на себя берущим и порой переусердствующим в попытке сделать как лучше. Просто, главное, понимать, что иногда «лучше» – это успокоиться, обговорить всё с близкими и принять их помощь. В одиночку сражаться со все миром – совсем не выход. Учиться доверять сложно, но это того непременно стоит, и не важно, вопрос ли это личной жизни или работы.              Когда дверь в кабинет отворяется, к нему как раз, словно вихрь, врывается его лучшая помощница, каблуком отстукивая по кафелю звонкую трель. Он тушит сигарету, поднимает на неё взгляд и прищуривается, довольно подмечая стопку законченных бумаг в её руках, что мигом оказывается на столе. Она выдыхает, видно, устав тащить всё это от своего кабинета, присаживается на край рядом с теми же документами и улыбается. Гордо. Немудрено – успела всё в кратчайшие сроки, хороша чертовка. Нужно бы выписать премию.               – Может, бросите уже курить? В вашем-то возрасте нужно заботиться о здоровье. Хотя бы ради близких, – в ответ на её подкол Гето посмеивается коротко, отставляет дымящуюся пепельницу подальше от девушки и тянется к стопке – вернее за самой верхней папкой – сверяет данные. Хмыкает – всё, как и всегда, безупречно.               – Я и тебя переживу, не волнуйся. Но ты молодец, вскоре и проверять за тобой ничего не буду, – она картинно любезно улыбается, делая вид, что глубоко тронута похвалой, и кивает. Для пущего эффекта не хватает только реверанс сделать. Впрочем, если и вытворит что-то подобное, ей позволительно: нужно быть слепым, глухим и немым, чтобы не заметить её способностей – Гето до сих пор не понимает, почему она устроилась к нему, а не куда-нибудь в столицу. Однажды он даже поинтересовался, на что получил: «Не знаю, просто потянуло сюда». Удивительное у него везение.               – Благодарю. Могу я уйти на час раньше? Или подкинете ещё волокиты? – На её лице всё та же улыбка, но так и читается: «Если попробуете нагрузить чем-то ещё, то не рассчитывайте больше на моё расположение». В обычных условиях Гето было бы всё равно, но, признаться, терять такого, как она, работника не хочется. Последние двадцать лет он две трети всего своего времени стабильно тратил на работу, что не очень нравилось Сатору, а с её появлением, наконец-то, начал приходить домой вовремя. Да и сама девушка ему нравилась – как личность, конечно же.               – Без проблем, иди. Твой безработный писака непременно будет рад, если ты вернёшься раньше, разве могу я отказать? Хорошо вам провести время, – Гето зеркалит её доброжелательную улыбку, прямо сияя искренностью. В шутку специально делая это неестественно.               – Конечно, у нас много планов на вечер, – девушка отражает его приём, прищуривается, выдерживая зрительный контакт. Они напоминают больше двух распетушившихся спорщиков, не знающих других языков помимо сарказма и пассивной агрессии, но оба понимают, что просто шутят. Такие уж у них сложились рабочие отношения.               – Знаешь, со следующего месяца я повышу тебе зарплату. Надо же вам на что-то в отпуск ездить, пока он не допишет свой шедевр мирового масштаба, – на миг, но её бровь удивлённо дёргается, после чего она расплывается уже в по-настоящему искренней, благодарной улыбке и кивает. Работать с щедрым директором – лучшая награда. – С тебя приглашение, – Гето подмигивает, не договаривая то самое «на свадьбу», но им и так всё понятно. Не первый день вместе работают.               Счастливо спрыгнув с края стола, она бросает ещё одну формальную благодарность и поспешно удаляется – стук каблуков затихает сразу в направлении гардеробной. Заранее знала, что отпустят, и собрала вещи, ну конечно… Всё-таки он её обожает. Без шуток, Каори – настоящий подарок судьбы.               На часах только пять часов, вся работа на сегодня закончена, и Гето вполне мог бы последовать примеру подчинённой, однако добросовестно досиживает до шести, составляя план уже на завтрашний день, после чего взглядом провожает остальных работников, удалившихся в строго назначенное время. Закрыв кабинет и весь офис на ключ, мужчина покидает рабочее место последним. Спускается в приёмную и сразу ловит взглядом белую макушку, обладатель которой удобно раскинулся на диване, в наглую заняв всё пространство, и, совершенно не замечая ничего вокруг, играл в очередную третьесортную игру-таймкиллер на дорогущем новеньком смартфоне.               Мягкая улыбка сама расцветает на губах, отдаёт сладким томлением в душе и лёгкостью на сердце. Снова Сатору его встречает с работы, пусть в этом никогда и не было нужды. Чуть ли не каждый день находит причины для этого, никогда не повторяясь, и сегодня, вероятно, тоже как-нибудь да оправдается «случайностью». Как же Сугуру его любит. Очень любит. Правда.               Подойдя к дивану, он опускает руку на белые волосы, взъерошивая их, и наблюдает, как Сатору от неожиданности дёргается, поднимает на него глаза и, взволнованно вскрикнув «Сугуру!», тут же радостно вскакивает, заключая в крепкие-крепкие объятия. Жмётся к нему абсолютно счастливо, и становится очевидно, насколько сильно он скучал и снова рад встретиться. А не виделись они ведь совсем ничего.               – Ты закончил на сегодня? – И без того знает, но всё равно спрашивает, так, на всякий случай. Чтобы удостовериться, что на весь остаток дня Сугуру всецело его и только его. И никто неожиданно не позвонит, не накинет странных делишек, не украдёт у них время друг на друга.              – Да, – Гето обнимает в ответ, умиротворённо гладит по спине и носом утыкается в шею, выглядывающую из-под воротника осенней куртки. Вдыхает знакомый запах. Сатору смеётся, ему немного щекотно. – Зачем пришёл-то? А если бы я допоздна работал?               – Ну… Я был у Сёко в гостях тут рядом, а потом Кенни захотела прогуляться, – первым отстраняясь из объятий, Сатору берётся с Сугуру за руки и направляется к выходу, на лету застёгивая свою куртку одной рукой. Чёрный клубок, до этого мирно спавший у ног ангела, разворачивается и бежит за ними. Сугуру выгибает бровь в немом вопросе, на что Сатору снова смеётся. – А может и нет, не знаю. Но она так много ест, не думаю, что ей повредит растрясти жирок. В обед три куриные тушки умяла, ты представляешь? Три! Хотя сама размером всего с одну курицу. Это как если бы я за раз съел пирожное размером с трёх человек, Сугуру, это не нормально. Может, на диету её посадить?              Позади раздаётся возмущённое и протестующее «тяф», но Сугуру никак это не комментирует, только сильнее сжимает ладонь Сатору в своей и абсолютно довольно улыбается, спрашивая, как у того прошёл день. Оказывается его поход в город начался с визита в гости Фушигуро и Итадори в обед. Пусть шестиглазый и отошёл от всех дел, но иногда к нему за советом захаживали самые младшенькие, до сих пор не привыкшие к тому, что никто не даёт четких указаний и не думает за них. Как только все вопросы оказались решены, а принесенные сладости съедены, юноши собрались уходить, а Годжо вызвался немного проводить их. Какое-то время они шли до станции вместе, теперь уже болтая на непринуждённые темы, и Итадори поведал особенно много сплетен того, что происходило в Киотском куполе.               Например, Цукумо снова пропала. Какое-то время все переживали за неё, а потом заметили, что и Чосо нигде не видать, так что быстро всё поняли. Итадори, честно, ни разу не проболтался о том, что старший брат ежедневно пишет ему и отправляет фотки всяких достопримечательностей из за границы. А вот Маки, наоборот, до сих пор ругалась и злилась на Оккоцу, чуть не померевшего в той битве с Рёменом. «Каждая их перепалка – сущий ад!» – честный комментарий Итадори, и Годжо даже может поверить. Он-то знает, какая у девушки рука бывает тяжёлая.              Что касается остальных: Нанами оставался таким же угрюмым, но заботливым, и Итадори он очень нравился, что неудивительно. Привыкший водиться с таким же непоседой в лице Хайбары, Нанами легко выдерживал даже двойную дозу их энергичности, когда для Фушигуро стало привычным иногда приходить и просить – чуть ли не слёзно умолять – приглядеть за его другом какое-то время, чтобы самому отдохнуть.               Нобара успешно хвасталась тем, что её наконец взяли моделью для популярного журнала, Инумаки нашёл себя в работе ведущим на кулинарной программе, Панда стал смотрителем зоопарка. В общем, Годжо был очень рад всё это услышать. Ангелы медленно, но верно вливались в новую жизнь среди людей, больше не гнавших их, полностью принимая.              Когда юноши сели на поезд до Токио, Годжо потоптался на месте и пошёл к Иери, что жила неподалёку. Посидел с ней, окончательно вынеся мозг всего за час, и оказался выставлен за дверь с просьбой не приходить без Гето. Потому что, видите ли, без него Годжо «становится абсолютно неконтролируемым». Что ж, ладно, он запомнит, что ей больше нравится смотреть на то, как они милуются друг с другом. А они-то с Сугуру думали, будто её это бесит, поэтому намеренно вытворяли всякое…               Потом он погулял немного по ближайшему парку с Кенни – она следовала за Годжо ещё от самого дома – и поиграл в «аппорт», больше ничего так и не придумав. Затем пошёл уже к Гето на работу, отлежал на диванчике пару часиков, и всё – его день закончен. Да, это был ещё один чудесный и спокойный день. Годжо действительно нравилась такая жизнь.              Тем временем они уже доходят до кондитерской, и Сугуру останавливается, спрашивая, хочется ли Сатору чего-нибудь, тот кивает. Пусть и объелся в обед кикуфуку, но уже как бы вечер, он снова голоден. Не успевают они войти, как дверь отворяется с той стороны и выбегает, врезавшись прямо в них, мальчик лет пяти, падает на пятую точку и удивлённо поднимает взгляд на две высокие фигуры. А потом начинает рыдать, испуганно уставившись на Годжо. Из кондитерской следом за сыном выходит обеспокоенная мать, торопливо поднимает ребёнка, параллельно прося прощения у мужчин, и когда, наконец, тоже поднимает глаза, то дёргается, поджимает губы, но молчит. Ещё раз извиняется и утягивает за руку своё дитё, причём удаляется так быстро, что они едва лишь слышат, как она причитает себе под нос «бедняга, не повезло, такое красивое лицо испорчено».               Словно ничего странного не произошло, Сатору заходит внутрь. Улыбается знакомой продавщице, перечисляет всё, что на витрине стоит, и облизывается, предвкушая сладкий вкус на языке. Вздохнув, Сугуру только сжимает его ладонь, большим пальцем гладит костяшки.               – Всё хорошо, Сугуру. Не первый и не последний, – тихо произносит он, поворачиваясь к нему, пока на кассе собираются его драгоценные пакеты. Подумаешь, часть лица у правого глаза исполосована шрамами-линиями, словно когда-то была ножом беспощадна изрезана. Подумаешь, глаз ослеп – вернее, все три правых, просто двое из них скрыты за человеческим обликом. Зато кожа срослась, дыра в черепе затянулась, да и красивые глазёнки его выросли обратно – замечательно же. Иери многих сил это стоило. – А сам-то? Ты иногда так смешишь меня, Сугуру, ну правда.               Подняв ту ладонь, что удерживала его собственную, Сатору разворачивает её к себе тыльной стороной и целует идентичный шрам-линию, уходящий далеко под рукав пальто. Глазами сверкает довольно, как бы говоря: «Это же круче всякой парной одежды! И даже парных татушек. Парные шрамы? Обалдеть же». К сожалению, Мировой разрез оказал на них более сильное воздействие, чем можно было предположить во время той битвы. Восстановиться было так трудно, что справились они лишь благодаря чуду. То есть благодаря Иери Сёко – их навечно самому большому персональному чуду. Быть её другом – наивысшее сокровище в этом мире.               Пока кассирша отворачивается, чтобы достать с дальнего стеллажа очередные пирожные, Сугуру вплотную подходит, привстаёт чуть на носочки – всё-таки Сатору немного выше – и целует в правое веко довольного ангела, что даже зажмурился и наклонился для этого. Нравится ему, когда Сугуру так делает. Чувствует себя любимым даже несмотря на шрамы, да и сам ведь такой же.               Любит Гето со всеми его шрамами, причём их у него намного больше, не только от последней битвы. Долгое время он жил среди людей и многое испытал на своём веку, получил много травм и ранений, что не до конца зажили. Сатору любил все его шрамы, потому что каждый из них – доказательство того, что Сугуру не только выжил, но и вышел победителем из всех своих сражений. Больше всего Сатору нравилась горбинка на чужом носу. Как однажды он узнал, во время облавы на группировку контрабандистов Гето в одиночку пришлось выйти в рукопашную с десятком противников. Патроны кончились тогда уже у обеих сторон, много людей было ранено, и он решил самостоятельно всё закончить, пусть и сломал себе пару рёбер и нос в придачу. Зато всех положил.                Рассказали эту историю ему, конечно же, Нанако и Мимико, и не только её, но и многие другие. Двойняшки вообще любили рассказывать о регалиях и заслугах Гето, хоть по сто раз одно и то же – всё равно их глаза светились от счастья. Как и у Сатору, пока слушал. Сугуру же смотрел на троицу своих «фанаток», как на умалишённых, но молчал, обречённо смирившись со своей судьбой.               Когда продавщица заканчивает с последним, пятым пакетом, Сугуру оплачивает покупку и забирает почти все – Сатору успешно отвоевал себе хотя бы два – они выходят из кондитерской и решают пройтись через парк. Тот же самый, по которому недавно прогуливался Годжо с Кенни. Завидев знакомые и уже надоевшие ей места, чёрный пушистый комочек пятится, поскуливает, жалуется таким образом хозяину: «Я больше не хочу бегать за палкой туда-сюда, как сумасшедшая! Пожалуйста, только не второй раз за день».               Успокаивающе кивая, Гето жалующегося питомца не сдаёт – пусть у Сатору и дальше будет оправдание для регулярных прогулок. Главное, что тот вообще согласился выходить из дома лишь в сопровождении Кенни и даже не препирался. Гето бы места себе не находил, если бы Годжо, лишившись почти всех своих техник, расхаживал по городу в одиночку. Да, его глаза безвозвратно повреждены, в этом и дело. А Кенни, как можно было уже понять, не совсем собака. Спасибо её способности мимикрировать, хотя бы прохожие вопросы не задают. И не пугаются.               Пройдя весь парк, они выходят к парковке и дальше добираются уже на машине. Виды за окном быстро сменяются, город оказывается позади, и вот они уже у ворот дома достают пакеты из багажника и идут к двери. Листья заново посаженного сада шелестят, приветствуя хозяев, ключи щёлкают в замочной скважине, Кенни проскальзывает между ногами и тут же бежит к миске, растекаясь бесформенной зубастой лужицей, ожидающей своего ужина. Всё как обычно. Мирно.               Покормив её парочкой сырых говяжьих стейков, они и сами ужинают тем, что заблаговременно приготовили Нанако с Мимико. Близняшки давно уже живут отдельно – по собственному желанию и заверению, что теперь могут быть спокойны за благополучие своего господина – но стабильно приходят вместе или по одной, чтобы убраться в доме и приготовить что-нибудь. Гето предлагал им забыть об этой работе, но они всё отказываются. Им нравится заботиться о нём, всё-таки именно для этого они и были когда-то созданы.               Когда со стола оказывается прибрано, а тарелки, кружки и остальное – в посудомойке, Сатору падает на диван, довольно похлопывая себя по животу, и включает телевизор на первом попавшемся канале. Сугуру подсаживается рядышком, и Сатору тут же прилипает к нему каракатицей, ноги закинув поверх чужих и обняв полубоком, щекой уткнувшись в плечо. Не очень удобно, но двигаться уже лень, так что без разницы. Под рукой у Сугуру тепло, и прямо у уха слышно, как бьётся его сердце. Для счастья, мягко расцветающего в глубине души, ничего другого и не нужно.               Телевизор что-то лепечет, Сатору иногда вошкается, пытаясь бороться с затекающими мышцами, но упорно отказывается менять положение. В какой-то момент он полностью отворачивается от экрана, свободно ложится боком на Сугуру и отныне смотрит только на его точёный профиль. Любуется, совершенно забывшись, и, подняв руку, проводит пальцем от переносицы до самого кончика носа. Тогда-то Сугуру и обращает на него внимание.              – Совсем фильм не нравится? Сам же включил. – Сатору задумчиво прищуривается, губы уточкой вытягивая, словно испытывающе смотрит на Сугуру. Ну да, включил, и что? Не то чтобы он прям выбирал так-то.              – Мне надоело. Не хочу больше эту ерунду смотреть, и так понятно, что убийца – дворецкий. Сугуру, давай займёмся чем-нибудь другим, – вздохнув из-за очередного приступа вредности Сатору, приходится всё-таки выключить телевизор и полноценно перевести взгляд на того, кто так вероломно и жестоко заспойлерил ему концовку. Не то что бы, но Гето ведь и правда смотрел. И ему даже было интересно.               – Например? Чем бы ты хотел заняться? – В ответ Сатору хитро ухмыляется, в глазах отражается бесноватый блеск, выдающий его с головой. С несколько секунд он тянет интригу, после чего медленно поднимается и пересаживается Сугуру на колени, ни раз так и не разорвав зрительного контакта.               – Тобой. – Настолько бесстыдно и уверенно сказано, что не получается не рассмеяться в ответ. – А что такое? Это ты виноват!              – Я? И в чём это? – Сугуру прямо теряет дар речи, шокировано моргая пару раз.              – В том, что я люблю тебя. И ты меня тоже, – устав ходить вокруг да около, Сатору наклоняется, обнимает ладонями лицо напротив и припадает к таким родным губам, что тут же открываются ему навстречу, позволяя вовсю хозяйничать в своём рту. Руки Сугуру мигом притягиваются к его бёдрам, словно магнитом, начиная поглаживать вверх-вниз, иногда добираясь до талии, что так естественно чувствуется в руках. У Сатору, на удивление, она очень тонкая, особенно по сравнению с широким размахом плеч, и не сходить с ума от этого факта Сугуру просто не может. Со всего Сатору не сходить с ума он не может.               Поэтому с готовностью отвечает на поцелуй, легко отдаёт инициативу, позволяя Сатору съесть себя без остатка, и мычит удовлетворённо, когда крышу начинает сносить от того, насколько же безумно хорошо тот научился целоваться за последние годы. Кто бы что не говорил, а Годжо и правда хорош во всём, что ни делает. На счастье Гето.               Вот саторовы проворные руки уже тянутся ниже, поддевают водолазку Сугуру, медленно задирают её вверх. Одна из них – продолжает удерживать ткань, другая – проходится по шраму, крест-накрест рассекающему всю грудь. Этот был получен, когда Гето пришлось иметь дело с бандой якудза, посмевших гнездиться в его префектуре. Сатору и этот шрам очень любит, поэтому отстраняется от губ, опускается и мягко-мягко, любовно оставляет поцелуи на каждом миллиметре зарубцевавшейся кожи, заставляя Сугуру тягуче выдохнуть весь воздух из лёгких.              В одежде нужды больше нет, поэтому Гето полностью стягивает с себя водолазку, отмечая, как заблестели глазки напротив. Закидывает ткань далеко за край дивана, а Годжо, словно получив отмашку, принимается вылизывать кожу на его груди, шершавым языком обводя чувствительные края зарубцевавшихся шрамов и посылая горящие нервные импульсы Сугуру прямиком в мозг. Что-то странное с ним делает всё это, заставляя плавиться и задыхаться. На очередном бесконтрольном вздохе Гето не выдерживает и, хватаясь за белые волосы, оттягивает голову Годжо вверх, а тот лишь облизывает влагу с губ, словно демон-совратитель, и довольно улыбается. Ещё бы.               Они так давно этого не делали, что он весь день думал только об этом, стыдливо глядя в глаза зашедшим в гости детям. И вот – наконец-то. Сугуру полностью в его распоряжении, и Сатору даже не пытается себя контролировать, просто берёт всё, что хочет, потому что знает, что ему всё равно всё позволят и с радостью отдадут.               – Люблю тебя, – вероломно шепчет он не ожидавшему такой подставы Сугуру, что мигом отпускает его, дрогнув рукой. Сатору тут же обвивает его шею руками и снова целует, грудью припадая к груди, выгибаясь донельзя, стараясь прижаться как можно ближе и срастить телами, но собственная рубашка мешает, как же сильно она мешает… Надо было снять сразу же, как же так не додумался, глупый.               Зато Сугуру словно мысли его читает. Выдёргивает белую ткань из брюк и в бок тянет, отрывая все пуговицы и освобождая требующую прикосновений кожу. Сатору жадно дышит через нос, одной рукой зарывается в тёмные локоны, снимая резинку и на запястье себе надевая, лохматит, мягкие волосы водопадом пропуская сквозь пальцы. Другой рукой – по спине спускается, подушечками чувствуя рубцы на лопатках, перекрытых тоненьким слоем краски, и останавливается на миг. Вспоминает и эти шрамы. Не самые его любимые. Самые не любимые. Мычит имя Сугуру в губы, протяжно, молебно, прижимается ещё сильнее, но мягче, покорнее.               Страсть как-то поутихает в нём, превращается в нечто похожее на чистую и целомудренную любовь – сколько бы раз Сатору не начинал с мыслью сделать всё быстро, сильно и яростно, каждый раз переменялся в процессе, становясь тихим, смирным и до невозможного нежным.               – Сугуру… – смотрит глазами, в которых разливаются бескрайние океаны, плывут бесчисленные облака и теряются, будто в Бермудах, корабли и самолёты. А ещё Сугуру. Теряется, но выбирается как-то каждый раз, видя, как в одном из двух зрачков, правом, ничего не отражается. У них обоих – тонны сожалений на душе. И оба осторожно улыбаются друг другу, с особой заботой и переживаниями даря всю любовь, на которую только способны истерзанные сердца.               Они перебираются в спальню. Кровать встречает их глухим, едва слышным скрипом, когда они в обнимку падают на неё, несколько раз перекатываясь, словно борясь за место, но в конечном итоге останавливаются, успокаиваясь, и тёмные волосы нависают вокруг Сатору сверху, будто шторой ограждая от всего мира.               Сугуру его целует снова в правое веко, осторожно, невесомо, едва касаясь, и сразу опасливо отстраняется, а Сатору, наоборот, вверх тянется, пытается поймать ещё одно прикосновение. Ресницами хлопает упрашивающе, руками ведёт к пряжке на чужом ремне и ширинку поглаживает, но Сугуру руки его останавливает, возвращает вверх и поцелуи на шею, ключицы и грудь начинает сыпать. Томно, медленно, дожидаясь, пока возбуждение постепенно усилится и выплеснется первым надрывным вздохом-полустоном. Ещё немного и Сатору начнёт умолять, но Сугуру заранее стягивает с него брюки вместе с боксёрами, мучить не собирается. Только любить.               Любить и ничего кроме.