Rose of Empyrean | Роза Эмпирея

      Люди всё время куда-то торопятся. Бегут, не оглядываясь, стремясь как можно скорее покончить с одним делом, чтобы поскорее начать другое и, соответственно, и его закончить раньше. Бесконечно повторяющийся цикл, слепое следование которому никогда не принесёт радости, не сделает счастливее.                Так зачем бежать? Для чего торопиться? С какой целью пытаться успеть сделать как можно больше?                Может быть, этот порыв исходит из понимания ограниченности имеющегося в запасе времени, а может – от страха. Страха того, что время кончится в любой момент, что его в разы меньше, чем кажется, что не получится оставить после себя хоть что-то значащее в этом мире. Что окажешься забытым и брошенным, одиноким и незначительным камешком, не сделавшим ни одного круга разводов на водной глади, сразу утонувшим и не впечатлившим бросившую руку.                Человеческое время конечно. Его настолько мало, что по сравнению с великим Вечным жизнь всей людской цивилизации, от начала и до самого её конца, сходится в одну крошечную точку на огромной, бесконечной плоскости пространства-времени, сливается в единое множество мгновений и просто пропадает из виду. Конечно же, люди понимают это. Вот и торопятся. Веря, что смогут что-то этим изменить, но нет.                Время – не ресурс. Оно не конечно и не исчерпаемо, время – всего лишь идея человеческого разума, не позволяющая ему сойти с ума в попытке осознать устройство Вселенной. Оно не существует и никогда не существовало, а Вечность – не огромное множество временных точек, а всего лишь один миг, повторённый бесконечное множество раз. Миг, не отличающийся от ближайших копий более чем на атом, но с увеличением промежутка всё более не похожий на себя прежнего, а в последнем своём отдалении – изменившийся до такой степени, что становится вновь идентичным первоначальному виду. Таким образом, закольцовывая самого себя, становясь поистине Вечным.               Время никогда не кончится. Однажды, сделав круг, оно снова вернётся в состояние, когда ни эта, ни любая другая история ещё не были написаны и не начинали читаться, когда ни автор, ни читатель ещё не рождались, когда слово не обретало пока силы и влияния на жаждущие умы. И однажды точно так же все истории окажутся завершены и прочитаны, после чего – отправятся в небытие забытых воспоминаний. Этого не изменить. Как ни беги. Как ни торопись. То, чему не суждено случиться, никогда не случится, потому что никогда не случалось, потому что будущее и прошлое – едины и единовременны. Это не безысходное «судьба», а красивое «реальность» – реальность, которую можно понять и принять, которую легко простить и полюбить. Реальность, в которой каждый имеет право быть частью великого Вечного.                Пусть местами она жестока. Но от того не менее красива. Она – наш родной дом. Первое и последнее пристанище, первопричина и следствие всего происходящего, несуразный родитель с нелепыми попытками в заботу, которого принимаешь таким, какой он есть. Сколько не злись, он физически не сможет исправиться, но и менее родным не станет.               Понимая это, Итадори, несмотря на то, в какое тяжёлое время родился, ни разу так и не смог разозлиться ни на что в этом мире, возможно, интуитивно понимая нечто, неподвластное никому больше.                Не злился он ни на уличных хулиганов, от которых ещё ребёнком помог отбиться оставшемуся без мамы и потому беззащитному щенку – вероятно и их когда-то обижали, иначе зачем причинять боль невинным и слабым? – ни на грабителей, обнёсших их с дедушкой квартиру – вероятно, тем совсем не на что жить было – ни на самого дедушку, что, наверное, врал каждый раз, когда говорил, что родители Юджи погибли из-за несчастного случая, а сам при этом хмурил брови при просмотре новостных каналов, горько поглядывая в сторону внука.               Не смотря на свой юный возраст, он не был глупым и многое понимал – все факты как-то сами складывались в голове в целостную картину. И вечное недовольство Васуке с его неодобрительными речами в сторону «героя Новой эры», и его сонное бормотание с просьбами о прощении, адресованными отцу Юджи, и его «Стань хорошим человеком, пожалуйста», которое он повторял чуть ли не каждый день. И до жути похожий на юношу чертами лица и цветом волос человек, которого он впервые увидел во время первой операции по зачистке Токио.                Настоящий безумец, рушащий всё, убивающий и бровью не ведя. Рёмен Сукуна. Самый настоящий монстр, эталон «плохого человека» по словам дедушки, недостойный жизни грешник, не заслуживающий ничего кроме ненависти. Лишённый с самого детства любви – думает Юджи.               Каким ещё должен вырасти человек, брошенный на произвол судьбы там, где только силой и можно выбить себе хоть какие-то крохи уважения? Где только за жесткость и любят? Где выживает только тот, кто думает лишь о себе и своих желаниях, а на других плюёт с высокой колокольни? Поэтому приходится соответствовать. Чтобы не умереть. Не хотеть умереть – нормально.               Итадори чувствовал жалость к Рёмену больше, чем к кому-либо другому ранее, и, возможно, это бы не изменилось, если бы в самом разгаре сражения с Чосо он не заметил краем глаза Фушигуро, которого в бессознательном и побитом состоянии тащили в сторону главного здания, принадлежащего Рёмену. В общем-то, сам Рёмен и тащил ангела, скучающе зевая и без особого энтузиазма встречая нападающих ленивыми разрезами, в одно мгновение превращающими бедолаг в решето.                Итадори хотел броситься на помощь другу, но не мог. Впервые в жизни злость накрыла его с головой, заставив потерять контроль над собой и ситуацией, из-за чего он и проиграл Чосо, однако выжил. Проснулся, совершенно ничего не понимая, прямо напротив обеспокоенно смотрящего на него будущего брата, неловко пытавшегося объяснить что-то про их родство, но резко вспомнил про Фушигуро и взвыл так, что распугал всю живность в доме, служившем им укрытием – крысы тревожно забегали в стенах и под полами, зашуршали ветки на улицах, с которых вспорхнули вороны-падальщики.                Любой ценой. Любыми способами. Он поклялся спасти Фушигуро, чтобы больше не чувствовать огромную дыру в сердце, чтобы не злиться из-за этой боли, чтобы не ненавидеть себя за беспомощность. Даже если придётся бороться против заведомо более сильного врага, он не испугается, соберёт решимость и смелость в кулак и ударит всеми силами, что у него есть, вложив свои взрывные эмоции и чувства в Чёрную молнию. Преодолеет все лимиты. Превзойдёт себя, врага и друзей, вернёт всё на круги своя.                Никакого страха. Врываясь к Рёмену, он чувствовал только решимость и готовность пожертвовать своей жизнью, и если бы не Инумаки Тоге с Уй Уем, так бы и случилось. Если бы не помощь неизвестного, расчистившего им с Чосо путь, если бы не ключ-карта, если бы не случайно подаренные судьбой многочисленные шансы, ничего бы не вышло. Он бы не добрался сейчас до своей цели, не вышел бы по совету на минус пятом этаже и не отыскал бы практически сразу же склад с огромными колбами-криокамерами, за стеклом которых мирно спали все похищенные за недавнее время ангелы. Почти в целости и сохранности, на удивление.                – Как… как-то можно достать их оттуда? – Итадори сразу же поворачивается к брату, надеясь, что тот помнит что-нибудь полезное из времени, когда был заперт в этих же устройствах. Что угодно. Любая подсказка могла бы помочь.                Чосо задумчиво кивает. Жмурится, в памяти ища нужную картинку среди редких воспоминаний, подходит к пульту управления у первой камеры и набирает кажущуюся верной комбинацию. Раздаётся щелчок, клапаны стеклянной дверцы отходят, запуская внутрь тёплый воздух, параллельно начиная разморозку. Какое-то время они вдвоём ждут, чтобы удостовериться, что всё хорошо и способ рабочий, а через минут пять или шесть спящий ангел, наконец, открывает глаза и расфокусировано глядит на своих спасителей.                – А? Вы ещё кто? – Откровенно говоря, конкретно с этой женщиной Итадори не был знаком, пусть и со всеми из Киотского купола виделся хотя бы раз. Нужно ли что-то говорить, чтобы объяснить, что они не враги? Поверит ли этот ангел неизвестному человеку и одному из неудачных экспериментов, не так давно выпущенных на волю и разгромивших всю столицу?               Однако незнакомка смотрит на них с каким-то особым спокойствием, граничащим с интересом, ведёт глазами по обоим, словно сканируя, а спустя несколько секунд, уже удовлетворённая полученными данными, улыбается.                – Итадори Юджи. А это мой друг, – названный показательно кашляет в кулак, – то есть… брат, Чосо. Как себя чувствуете?               Ангел кивает в знак приветствия, устало ведёт плечами и, морщась от боли, выходит из камеры, дверь которой Итадори заблаговременно распахнул для неё. Вот только далеко отойти не успевает и сразу же обессиленно падает, наваливаясь на подоспевшего на помощь Чосо.                – Могло быть и лучше… Цукумо Юки, приятно познакомиться, – сверкнув глазами, она подмигивает своему невольному помощнику, довольно подмечая, как тот заливается краской. – Я же правильно понимаю: вы тут нас спасаете или что-то в этом роде?               Итадори кивает в ответ и обрадованный хорошей новостью о возможности благополучной разморозки бежит к следующим колбам, начиная прожимать на всех кнопки в показанной братом последовательности. Пока юноша суматошно занимается этим делом, Цукумо осматривается в помещении и неторопливо шагает вслед за ним, всё ещё прижимаясь грудью к красному и не осмеливающемуся хоть как-то выказать своё недовольство Чосо. – Стой! Того нельзя.               Прерванный неожиданной командой, Итадори застывает на месте, едва ли успев хотя бы обрадоваться тому, что, наконец, нашёл того, кого больше всего хотел спасти.               – Что? – Юноша смотрит на Цукумо, переводит взгляд на спящего Фушигуро, после чего снова поворачивается к ней, обеспокоенно прикусывая губу. Волнение начинает скрести на душе, и он не может найти в себе силы спросить хоть что-либо, поэтому ждёт её объяснений.                – Я не чувствую у него ядра. Вряд ли он переживёт разморозку, – Цукумо вздыхает, сочувствуя молодому ангелу, которого не раз видела в присутствии Годжо. Видимо, один из его подчинённых? Пусть в последнее время и происходит одна чертовщина, но шестиглазый вряд ли оставит одного из своих ребят в таком состоянии, так что она даже не переживает за его судьбу.               Встретиться бы только с ним и остальными, да только проблемка в том, что её слишком долго не было в Японии и она вообще не в курсе происходящих событий. Она примчалась из за границы сразу же, как услышала о всей здешней херне, но, вот беда, попалась на глаза старому знакомому. Только почему тот вместо разговора вырубил её, она не знает, но очень хочет узнать.               – То есть Фушигуро уже…? – Уйдя в свои мысли и анализ ситуации, Цукумо совершенно не замечает изменившейся атмосферы, но стоит Чосо нервно сжать пальцы и надавить ей на бок – не специально, он, честно, не хотел ей делать больно, но забылся – как она сразу же обращает внимание и на обеспокоенного, чуть ли не дрожащего Чосо, с болью в глазах смотрящего на брата, и на самого Итадори, на чьём лице отчаяние проступает настолько явно, что только глупец не понял бы: так горестно даже лучших друзей не оплакивают…               Цукумо виновато поджимает губы, мысленно проклиная свой язык без костей, и поспешно договаривает, пытаясь исправить ситуацию:               – Всё хорошо, его ещё можно спасти. Просто его клетки застыли в состоянии между ещё живыми и уже мёртвыми, так что нужно просто вернуть ему ядро и после этого уже размораживать. Тогда регенерация сама всё сделает, как и в моём случае, – напоследок она мягко и успокаивающе улыбается, но ни это нехитрое действие, ни её слова, внушающие надежду, совершенно не помогают. Итадори сжимает зубы, пытаясь снова не взвыть из-за распирающей изнутри боли, и отходит на пару шагов назад от Фушигуро, к одной из бетонных колонн, поддерживающих потолок, будто боясь чего-то. Боясь самого себя и почти совершённую случайно ошибку.               А если бы Цукумо не остановила его? А если бы он поторопился? Если бы нажал на кнопки раньше, чем узнал бы, что этого делать нельзя? Если бы собственноручно убил друга…                Мысли панически бегают по подкорке, щекочут мозг, нервируют, воспаляют бесконечно возможными исходами событий, каждый из которых неудачный, шумом отдаются в ушах, дыхание сбивают и учащают до чёрной пелены перед глазами. Итадори пытается успокоиться, пальцы сжимает в кулаки, самому себе пуская кровь, зубами скрежещет до кромсающего хруста. Ему страшно. Как же ему стало страшно, неконтролируемо и подавляюще, до желания кричать и молить о скорой смерти. Кого молить? Зачем вообще он рождался? Никакой пользы от него, одни лишь проблемы, только мешается постоянно со своей инициативой и попытками кого-то спасти.                Итадори никогда ранее не злился ни на что в этом мире. Только на себя, когда не удавалось ни спасти щеночка, ни образумить его мучителей, ни сохранить последние ценности, деньги с которых могли бы ненадолго продлить жизнь больного деда, ни заработать что-то самостоятельно в силу возраста, ни позаботиться о себе после того, как остался один. Даже друга спасти, и то не смог.               Кажется, Чосо что-то говорит ему сейчас. Кажется, Цукумо тоже пытается его успокоить. Даже им доставляет проблемы. Итадори ничего не слышит, кроме шума собственной крови, почти ничего не видит и только чувствует боль в ладонях, тупую, ноющую, но недостаточно, абсолютно точно недостаточную, чтобы… Чтобы что?                Быстрее, чем он успел бы сообразить и одуматься, его кулак впечатывается в колонну позади, оставляя немалую вмятину и кровавый след от костяшек, глаза жжёт от слёз, горло болит и кричит навзрыд, ревёт оглушающим отчаянием. Но и этого словно мало и снова недостаточно, Итадори бьёт и другим кулаком с разворота, намного сильнее, вбиваясь вглубь почти в половину толщины, выдирает руку, оставляя куски кожи на острых бетонных сколах, и снова бьёт, и ещё раз, пока кто-то – Чосо, пытаясь остановить – не хватает его за руку. Но юноша откидывает вредителя от себя легко, как пушинку, не позволяя себе мешать. Однако следующего удара не следует.               Шум в ушах резко стихает. Картинка перед глазами становится в разы чётче. Перед ним – вдребезги раскрошенная груда камней, ранее бывшая одной из несущих колонн здания. По потолку шуршаще расползаются трещины, но останавливаются в двух метрах от источника – к счастью, остальных колонн оказывается достаточно, чтобы потолок, а следом и вся конструкция здания не рухнули.                – Ты в порядке? – На плечо ложится ладонь Чосо, Итадори с испуганными глазами смотрит на него, но успокаивается сразу же. В глазах старшего: «Всё хорошо, ты ни в чём не виноват, я рядом». Юноша, кажется, впервые чувствует, каково это – иметь заботливого брата. Хочется верить ему. Верить, что всё действительно будет хорошо.                – Да… Простите, – Цукумо облегчённо вздыхает, стоя рядом с Фушигуро, одновременно и опираясь на его камеру – сил всё ещё не хватало – и приготовившись защищать её от случайных повреждений. Все трое замолкают, прислушиваясь к шорохам, боясь, как бы ничего вокруг не рухнуло в один момент.                В это время по одной начинают отворяться двери остальных камер, а из них – выходить ранее пропавшие ангелы. Конечно же, каждый из них в таком же тяжёлом состоянии, что и Цукумо, если не хуже – всё-таки её регенерация омертвевших от холода клеток идёт в разы быстрее. Итадори нервно сглатывает слюну и бежит помогать им всем выбраться, а Чосо занимается разморозкой остальных криокамер, иногда поглядывая на Цукумо. То ли для того, чтобы убедиться, что кроме Фушигуро других несчастных больше нет, то ли из-за того, что долго не смотреть на неё попросту не получалось. Странное дело – думается ему, но сопротивляться он даже не пытается.                Когда с последней камерой оказывается покончено, он возвращается к ней и, словно так и должно быть, снова подставляет своё плечо, чтобы продолжить играть роль молчаливой опоры, иногда поглядывая в сторону Итадори, намеренно увлёкшегося своим занятием, чтобы не думать лишний раз о плохом. Чосо тоже не хочет сейчас ни о чём думать. А от Цукумо исходит ощущение того, будто у неё всё под контролем, и ему это почему-то очень нравится.               Команды, которые она раздаёт, никто не смеет оспаривать, и даже те ангелы, что видят в Чосо угрозу – монстра, а не человека – непонимающе, но молчат. Видимо, в ангельском обществе Цукумо – авторитет. Только благодаря ей вся операция по вызволению ангелов проходит гладко. Единственная проблема – вывести всех не представляется возможным, так как самостоятельное передвижение никому из них недоступно, да и положение дел снаружи неизвестно.                – Подождём, пока все не встанут на ноги, потом попробуем выбраться, – она вздыхает, понимая, насколько патовая ситуация, но и другого выхода нет.                – А что с Фушигуро? – Так и слышится тревожное и недосказанное «Не оставлять же его здесь одного? А если что-то случится? Если здание всё-таки рухнет?» Цукумо качает головой, бросает тихое «прости» в значении «придётся оставить и надеяться, что ничего плохого не случится, а уже потом вернуться с его ядром». Если найдут, конечно.                У Итадори сердце замирает, но снова потерять контроль он себе не позволяет – ничего хорошего не выйдет из того, что он что-то опять может сломать, скорее наоборот. Ему просто нужно постараться отыскать потерянное как можно скорее, и всё будет хорошо. Но кто может знать местонахождение ядра Фушигуро? В голове возникает два варианта – женщина, отдавшая им ключ-карту, и Рёмен Сукуна, являвшийся, как минимум, главным причастным ко всему, что касалось пропажи ангелов. Первая уже была при смерти какое-то время назад и вряд ли ещё жива, значит, придётся идти ко второму. Других догадок у юноши не было.               От мыслей его отвлекает тихий шорох за спиной. Итадори тут же оборачивается, уже готовый отбиваться от кого бы то ни было – естественная реакция на неизвестность, учитывая место, где они находились – после чего из ниоткуда появляется белое полотно, а следом за ним уже давно знакомая фигура Уй Уя, мягко приземлившегося на землю после телепортации. Юноша облегчённо опускает напрягшиеся плечи, а неожиданный гость удивлённо хлопает глазами, уставившись на толпу ангелов.                – Ого, ты всё-таки сделал это… – Вернувшись за Инумаки и Итадори и не найдя последнего, Уй сначала перенёс под Киотский купол одного, после чего отправился на поиски второго. Приказ есть приказ, как-никак. Однако присутствие юноши он чувствовал крайне слабо из-за незнакомого ангела – интуиция подсказывала, что к нему лучше не лезть – впрочем, всё же смог сконцентрироваться и уловить нужное ощущение, пока расхаживал по нижним этажам. Телепортировался наугад и не прогадал, да ещё и наткнулся на всех тех, кого даже не думал отыскать, а потому не пытался вычислить. Пространственное чутьё – одна из его уникальных особенностей. Следы присутствия того, кого ищет, он чувствует намного лучше любого другого ангела.                Быстро отойдя от шока, Уй скоро набирает Оккоцу по телефону, чтобы доложить ситуацию, но аппарат резко оказывается вытянут у него из рук – Цукумо с хитрой улыбкой забирает его себе, чтобы лично со всем разобраться. Потому что имеет право на это или, скорее, обязанность. Разговор выходит не долгим. Прекратив звонок, она обращается к Ую:               – Хорошо поработал, малыш. А теперь перенеси-ка меня с этим ребёнком к Оккоцу. Этого дружочка тоже не забудь, – широко и ярко улыбаясь, Цукумо крепче обнимает Чосо. – Остальных потом заберёшь, как всё закончится.                Ангел кивает и, подойдя к первой троице вплотную, взмахивает белой тканью, после чего они пропадают и появляются уже в другом месте. Комнате с парой десятков мониторов, вещающих грандиознейшее событие с разных ракурсов, за чем и наблюдают собравшиеся ангелы во главе с Оккоцу Ютой. Тот быстро оборачивается, встаёт со своего кресла и кивает в знак приветствия прибывшим, но его глаза быстро возвращаются к экранам. Годжо Сатору вот-вот нанесёт решающий удар и одержит победу, такое пропускать нельзя.                Цукумо подходит ближе и садится на освободившееся место, подзывая Итадори и Чосо подойти ближе, Уй – уже в объятиях Мей Мей и так же наблюдает за представшей картиной. Счастье у него на лице читается с такой лёгкостью, что и стараться не нужно. Да и может быть иначе? Цукумо буквально разрешила ему посмотреть на историческое событие со всеми – точнее под боком у Мей – и только потом заняться оставшейся работой по перемещению спасённых ангелов. За пару минут ничего точно не случится, потому что, во-первых, Цукумо перед уходом немного увеличила вес и, соответственно, несущую силу пары колонн, а во-вторых, присутствия ни одной посторонней живой души рядом не чувствовалось. В крайнем случае, так много ангелов в обиду себя точно не даст, да и Нанами был в силах присмотреть за всеми.               Битва с Рёменом подходит к концу. Годжо стоит посреди выжженных Фиолетовым земель прямо напротив проигравшего человека. Все в комнате радостно выдыхают, не заметив, как задержали дыхание, кто-то обнимается, кто-то даже кричит от счастья. Одной Цукумо что-то не даёт покоя – она обеспокоенно стучит пальцем по подлокотнику, и Оккоцу тоже начинает нервничать, потому тянется к кнопке экстренной связи с Годжо, спрашивает, всё ли в порядке. Но ничего не в порядке.                – Он – человек, – хрипит почти незнакомый – до такой степени севший – голос. И внутри Оккоцу что-то словно умирает. Цукумо болезненно хмурится, Итадори пальцами впивается в спинку кресла и неверяще бормочет мольбы о том, чтобы всё это было не взаправду. Никто и не думал, что Сильнейший может проиграть.                Нет, Годжо и не проигрывал, он однозначно вышел победителем. Он сражался через боль от отдачи табу, и виду не подавая о своём невыгодном положении, он знал свой исход заранее, он и не думал убегать. Он жертвовал собой без тени сомнения. Абсолютно каждый из присутствующих здесь ангелов независимо от того, что думал о шестиглазом, не мог не преисполниться уважением и неким восхищением. Каким бы невыносимым и доставучим порой тот не был, Годжо навсегда останется их Сильнейшим.                – Вы же продумали заранее, кто пойдёт следующим? – Ровный голос Цукумо выводит всех из оцепенения. Оккоцу испуганно смотрит на неё, после чего виновато опускает взгляд. – Конечно же, нет. Вы слишком привыкли полагаться на этого несносного паренька.                Раньше Владыка севера Эмпирея и предводительница первого и старейшего поколения ангелов Цукумо Юки единолично занималась всеми важными делами. Она, наверное, единственная не привыкла рассчитывать на силу и способности Годжо, почти всё время оставаясь начеку и холодно оценивая ситуацию. Изменилось ли что-то после рождения шестиглазого? Только то, что она, уйдя на пенсию, стала более свободной и раскрепощённой, однако в нужный момент способной снова войти в рабочий режим. И, кажется, её долгосрочный отпуск подошёл к концу – эти дети совсем не справляются.                – Я пойду, – хорошо знакомый голос. Кашимо, первый из её свиты, так же давно уже отошедший от дел и ставший легендой для молодого поколения. Вероятно, если не Годжо, он бы первым вызвался сражаться с Рёменом.                – Не боишься? Видел же, что нарушение табу сделало с ним, – Цукумо с вызовом смотрит ему в глаза, но не видит ни капли сомнения. Как и думала. Любой из её поколения уже слишком долго живёт и не против, наконец, покончить с этим. – Просто забери у него ядро, не выделывайся.                Она отворачивается к мониторам, а Кашимо подхватывает Уй, после чего они оба появляются рядом с Годжо. Последние двое исчезают – сразу же к Иери Сёко – а оставшийся, не ожидая, пока враг проснётся, торопится выполнить приказ. Нужно просто забрать ядро, да? В одну секунду он оказывается рядом с Рёменом, его рука замахивается ровно над нужной точкой на животе, намереваясь пробить насквозь и вырвать сияющую сферу, но оказывается исполосована сеткой разрезов. В нос ударяет запах собственной крови.                Ангелы слишком долго разбирались с ситуацией. Как итог – противник успел восстановить большую часть внутренних повреждений и вовремя среагировать, защитив самое ценное. Кашимо отскакивает до того, как разрезы начали бы распространяться дальше по телу, и довольно ухмыляется, понимая, что простым «вытащить ядро» дело уже не ограничивается, а значит, можно пуститься во все тяжкие. Цукумо, видя начинающий по новой разворачиваться бой, не может не напрячься. Просто точно не будет.                – Что ж, пока есть время, введите меня в курс дела, – того, что Оккоцу успел наскоро рассказать по телефону, слишком мало для составления хоть сколько-то адекватного плана. – Каким образом этот человек «получил ангельские силы и, украв ядро Фушигуро, теперь бесчинствует»? – Она периферийным зрением следит за реакцией младшего из Владык, который уже готов был всё выложить, как оказался перебит взволнованным Итадори, услышавшим то, что не могло не заинтересовать его.               – Ядро Фушигуро? Оно у Рёмена? Можно мне…!               – Притормози, дитя, – голос строгой матери, привыкшей к тому, что ей и перечить не смеют. Или даже бабушки, главы всего семейства. – Я видела, на что ты способен, так что может и пригодишься. Как минимум, чтобы нанести последний удар. Ты же человек, табу на тебя не действует. Сможешь или боишься?                Итадори удивлённо хлопает глазами, не ожидавший – как и Оккоцу, даже рот открывший от шока – того, что его так высоко оценят и решат вписать в общий план. Он уверенно кивает, всем своим видом показывая готовность сражаться до последнего, и Цукумо одобрительно улыбается, ни на секунду не отвлекаясь от боя Кашимо, а Оккоцу торопливо рассказывает обо всём известном им на данный момент. Когда речь заходит о Гето Сугуру, её бровь дёргается, однако более она никак не комментирует этот случай. Впрочем, ей теперь известно, почему тот так поступил. Хотя бы не из-за старой обиды, как ей сначала показалось.                Когда Оккоцу заканчивает говорить, ситуация на поле битвы накаляется до предела и совершенно не в пользу Кашимо. Даже Сильнейший из них теснил Рёмена с большим трудом, чего они ожидали? Единственным адекватным вариантом кажется долгосрочное сражение с целью вымотать врага как можно сильнее и при этом – желательно – не потерять всех своих. В идеале бы менять бойцов до того, как табу оставит смертельный отпечаток на каждом из них, что вполне возможно, если наберётся достаточное количество добровольцев вступить в бой. А это – уже проблема.                – У меня есть идея, – до этого молчавший Хигурума подаёт голос. Кашимо на экранах – почти на грани поражения. Пытаться выиграть чистой силой не выходит, может, стоит поменять стратегию? Судить Рёмена за его проступки так же, как и обычного ангела – этим Хигурума и занимался в Эмпирее – главное доказать, что тот виновен.                Следует короткое в силу отсутствия времени обсуждение, быстрая подготовка и сбор первой команды с Хигурумой в качестве главного действующего лица. Как только Уй перебрасывает их, Цукумо и Оккоцу концентрируют своё внимание на экранах, поначалу молчат. Младший, будто заразившись от предшественницы спокойствием, теперь тоже становится подобен стороннему зрителю с хладным умом и цепким глазом, способным здраво и беспристрастно оценивать ситуацию. Вдвоём думать проще. Легче.                План, предложенный Хигурумой, однозначно имел все шансы на успех, по крайней мере, если бы они хорошо знали противника. То, что они придумали, опиралось больше на интуицию и допущения, а также информацию, полученную во время битвы Годжо. Рёмен не был безгрешным в любом случае, значит Территория Хигурумы сработает на нём, но вот сможет ли тот выбраться – дело случая. И если удача окажется не на их стороне, в дело вступит Кусакабе, чья единственная задача – защищать судью, а Итадори и Чосо – последний отказался отпускать младшего брата одного – прикроют.                – После битвы с Годжо ещё ни разу Рёмен не открывал своей территории. Видимо, Бесконечная пустота выжгла её основательно, это значительно облегчает задачу, – первой всеобщее молчание нарушает Цукумо.               – Думаете, они справятся? – Оккоцу осторожно спрашивает, словно опасаясь ответа, который знает, что получит. Она ожидаемо качает головой. Пусть этот раунд начался совсем недавно, Рёмен уже показал, что в состоянии с легкостью обдурить своих противников. Юный ангел закусывает губу и, наконец, решается. – Я пойду следующим. До этого не мог, но раз вы здесь… во мне больше нет сильной нужды.               – Помирать собрался что ли? Вопрос риторический, не отвечай, – она тяжело и горько вздыхает, но тоже понимает, что так будет лучше. У Оккоцу есть Рика – примерно то же самое, что и Гето Сугуру, только упрощённая и более «безопасная» версия. Рика беспрекословно слушается команд своего хозяина, и табу на неё не действует, только она слабее полноценного стража будет. Создавалась она, конечно же, чтобы закрыть брешь в системе безопасности Эмпирея после изгнания Гето, только не смогла справиться со своей задачей. Рика – единственное, что они могут противопоставить Рёмену, и Оккоцу бы давно выступил с боем – сразу после Годжо – если бы не был скован необходимостью координировать всех ангелов. Но сейчас этим занимается Цукумо. Теперь он может выполнить свой долг и защитить всех. – Ладно, иди. Не делай больше, чем мы договаривались, не геройствуй. И друзей своих в обиду не давай, просто потяни время, понял?                Цукумо впервые за последнее время улыбается привычно кокетливо и подмигивает ему с Зенин Маки, пытаясь таким образом поднять им настроение напоследок, но стоило Ую забрать их на замену Хигурумы, как её лицо снова принимает спокойное выражение. Она даже на секунду недовольно кривится с этих своих резких перемен – личина «ветреной старшей сестрёнки» ей нравилась намного больше «ответственной и угрюмой тётеньки». Со стороны она так и выглядит, хотя внутри и до жути переживает за всех.                Если у них сейчас ничего не выйдет… что ожидает человеческий мир? Неужели такой конец Всевышний задумал для своих детей, и не было смысла в том, чтобы стараться? Сильнейший из ангелов отдал свою жизнь, чтобы ослабить врага, но этого оказалось мало, Хигурума изо всех сил старался, чтобы заблокировать часть навыков Рёмена и дать следующей команде больше шансов на успех, но достаточно ли этого? Сейчас в бой выдвинулся второй из трёх действующих Владык Эмпирея, и это буквально последний рубеж: Цукумо до сих пор не боеспособна и еле двигается. Отчаяние. От всей этой ситуации тянуло первородным отчаянием, тяжёлым грузом осевшим на её плечи.                – Мей. Он и правда в коме? – Она старалась не думать о Гето, как о решении всех нынешних проблем, но мысли сами уходили в том единственном направлении, которое подразумевало наиболее высокие шансы на победу. Пусть Рика и в состоянии свободно атаковать Рёмена, но её сил явно недостаточно. Всё, что делает Оккоцу – пытается заставить врага открыться, а тот лишь играет с ними двумя, ни разу так и не подставившись под удар. Бессмысленно. То, что отражается на сетчатке Цукумо, совершенно не имеет никакого смысла. Кого выдвинуть сражаться следующим? Если все, кто мог биться, уже не могут этого делать.                – Гето? Да, был в коме, – совершенно не задумываясь, легко бросает Мей, словно наживку в пруд, продолжая орудовать пилочкой для ногтей. На экраны ей смотреть нет необходимости – то же, что и её вороны, она видит свободно, поэтому параллельно занимается своими делами. Среди всех ангелов именно она – а не Цукумо, как считало большинство – имела полное право называться настоящим эталоном спокойствия и непоколебимости. Как говорится: кто владеет информацией, тот владеет ситуацией.                – Был?                – Мои вороны видели, как он покинул Фукуоку незадолго до начала нашей операции, потом появился в штаб-квартире Рёмена. Почти сразу же после того, как Уй забрал Тоге. То, что было потом, мой честный совет, лучше не видеть. – Мей в курсе, как правильно вести дела, поэтому тягуче-мягко проговаривает каждое слово, зная, что ей чуть ли не в рот готовы заглядывать. Закончив с последним мизинцем, она убирает свою пилочку в сторону, поднимается с места и плывёт, каблуками отстукивая по полу, к креслу Цукумо. Усаживается прямо на подлокотник, театрально печально склоняя голову, при этом хитро сверкая глазами, и шепчет на ухо то, что другим слышать необязательно. За полезные сведения она всегда требует соответствующую плату.                – Найди его и приведи сюда. Я знаю, что ты можешь, – цена не имеет значения, поэтому Цукумо твёрдо кивает. За белой косой, закрывающей половину лица, виднеется довольная быстро прошедшими торгами улыбка.                – Считай, уже сделано, – Мей плавно поднимается и удаляется к своему месту, оставляя после себя хоть какую-то, но надежду, поправляет складки на костюме и, садясь, картинно закидывает ногу на ногу, снова переключившись на свои дела. Улыбка так и не сходит с её лица, полностью выдавая её с головой, Цукумо же остаётся только ждать.               Продержатся ли Оккоцу с остальными до прибытия Гето? Мысленно она уже думает над тем, как пройдёт бой между ним и Рёменом, вспоминает уровень навыков бывшего стража и соотносит с тем, что на данный момент выдаёт враг. Откровенно говоря, возможности второго вполовину ограничены из-за последствий прошедших битв, то есть имеется более чем призрачный шанс на победу. Если же и Гето не сможет закончить начатое… она выйдет сама и на смерть вгрызётся в победу, отдав жизнь ради благой цели. Титул Владыки Эмпирея – не только всеобщее уважение, но и огромная ответственность.               На экранах Оккоцу пока что твёрдо стоит на ногах, но ни для кого не остаётся незамеченным, как он нервничает. На Рику сыпется слишком много атак, из-за чего она не может не злиться, а его контроль над ней начинает проседать, и только редко бросаемые Маки слова поддержки помогают ему концентрироваться. Цукумо, наблюдая за этим, хмурится, интуиция снова кричит о чём-то неразборчиво, и как бы внимательно она не наблюдала, всё равно не могла понять, что же не так. Ответ всплывает на поверхность сам, когда она ясно начинает ощущать знакомое присутствие. Проблема была не в картинке на экране.                Цукумо успевает только перевести взгляд в нужном направлении и выругаться шёпотом, как по стенам и потолку вибрацией проносится грохот, отдельные куски кирпичей разлетаются от эпицентра удара, а в воздухе поднимаются непроглядные клубы бетонной пыли, в некоторых только местах не такие тёмные из-за света от уличных фонарей. На секунду электричество во всём здании выключается, но, мигнув пару раз, принимается снова усердно освещать кашляющих тут и там ангелов, не ожидавших такой подставы и не успевших закрыть глаза, рот и нос. Однако никто серьёзно не пострадал – уже хорошо.                Пыль медленно оседает. Сквозь неё Цукумо уже может увидеть силуэт виновника произошедшего, что не удосужился зайти нормально через дверь, а пробил стену здания на том же чудище, на котором и долетел от Токио до Киото. Одним прыжком Гето слезает со своего питомца, после чего тот пропадает, стекая чёрным желе в неизвестность, а его хозяин беззастенчиво проходит вперёд. С секунду смотрит на Цукумо, на Мей, потом – на остальных забившихся в угол присутствующих, после чего переводит взгляд на бесчисленные мониторы и, найдя на экранах Рёмена, но не Годжо, замирает, больше не обращая ни на кого внимания. Ему и так всё понятно. Не успел. Вся его жизнь – ёбаная шутка.               Мей Мей. Чёрт бы побрал её саму и её ворон, так удачно попавшихся на глаза и напомнивших о существовании Киотского купола. И как Гето сразу не догадался, что те не раскрыли бы своего присутствия, если бы Мей не приказала? Его, уже не знающего, что делать, и готового беспомощно сдаться, провели, воспользовавшись моментом. Моментом, когда на эмоциях он не заметил никакого обмана.                Сердце в груди делает последние скорые от волнения удары и мгновенно успокаивается, черствеет, более не собираясь ни о чём переживать. Выражение лица каменеет. Больше от него ничего не зависит, всё уже случилось, и волнуйся, не волнуйся, ничего не изменится. Битва Годжо окончена. Помочь ему уже не получится.               Гето поистине можно считать бездушным, и, к сожалению, он даже согласен с этим. Слишком многое успело выпасть на его долю, жизнь буквально заставила его привыкнуть к потерям. Но чёрта с два он смирится, если с Сатору случилось что-то непоправимое. Нахер всё разнесёт и заставит поплатиться виновных, уничтожит и человеческий, и ангельский виды, всё живое, блять, выкосит на этой планете.               Но только если с Сатору что-то случилось. Если. Сначала нужно, как минимум, узнать, случилось или нет.                – Где Годжо? – Холодно произносит он, без тени эмоций глядя на ту, с кем в последнюю очередь хотел бы видеться. Но ничего не поделать – иногда и с неприятным прошлым приходится иметь дела.                – Выглядишь не очень, если честно, – Цукумо хмыкает, спокойно встречая его взгляд. Действительно, Гето весь потрёпанный, в запёкшейся крови по пояс и локти, настолько густой, что даже дождём не до конца смывшейся. Каждый присутствующий здесь понимает: эта кровь не его. Они знают. Они помнят. В их глазах он такой же монстр, как и Рёмен Сукуна, если не хуже. От людей и не ожидают ничего хорошего, но ангел – всегда другое дело. – У Иери Сёко, в Фукуоке. Каково это, сделать круг по всей стране и ничего не добиться, а, Гето?                Она дружелюбно улыбается ему, словно старому другу, видимо, довольная шуткой, а в Гето просыпается желание въебать ей под рёбра. Но он спокоен, совершенно точно спокоен, и его не волнует ни одно её слово. Всё, что ему важно – состояние Годжо, поэтому он лишь разворачивается, чтобы уйти тем же путём, что и пришёл, снова забыв обо всех под Киотским куполом.               – Кстати, мне тут птичка напела, что ты был почти мёртв и вряд ли бы проснулся, но поглядите. Собираешься разбудить своего дружка тем же способом? Тогда должен понимать, что он снова отправится в бой по пробуждении. Годжо – ответственный мальчик всё-таки, – Цукумо говорит расслабленно и буднично, словно о погоде. Потому что точно знает, как добиться своего, как вытянуть из Гето нужный ей ответ, как заставить сделать то, что она хочет. Он всегда был перед ней как на ладони и как бы не злился, так и не смог этого изменить.                – Угрожаешь? – Мужчина останавливается почти у края, так и не успев призвать одну из своих летающих тварей. Удобно – думает Цукумо и признаёт, что любого другого ангела лишение крыльев сковало бы полностью, но Гето, как не иронично, спасает то, что и стало причиной его изгнания.                – Ни в коем случае, просто говорю как есть. Ты ведь сам знаешь, что так и будет. Уважь наставницу, помоги разобраться с этой проблемкой, – она показывает пальцем в сторону мониторов, – а дальше делай, что хочешь. В качестве благодарности, допустим, с тебя снимут все обвинения прошлого, как тебе? И друга спасёшь, и в плюсе останешься.                – Как мило со стороны бывшей наставницы так заботиться обо мне, – намеренно выделив слово «бывшей», он оглядывается на неё, не выдержав. Гето правда не хотел поддаваться её уловкам, он понимал, что его пытаются вывести из себя, надавить на больное, вынудить сделать то, что им всем нужно. – Думаешь, я хочу вернуться? В общество тех, кто ссытся от страха, когда я просто прохожу мимо? Тех, кто брезгливо поносит меня за спиной? Тех, кто, блять, будет вне себя от радости, если я сдохну?! Иди ты…!                – Сугуру, пожалуйста, – в ответ на ругань – спокойный голос. Во взгляде – искреннее сожаление, а не привычная для неё легкомысленная улыбка. – Будь наш враг ангелом, я бы не стала просить. Для нас сражаться с человеком – самоубийство, а я не хочу, чтобы вся ангельская раса загнулась в одночасье из-за какого-то человеческого выскочки. Это моя вина, что я недоглядела за тобой, не злись на остальных. Проси, что хочешь, только… умоляю, помоги.                Гето так и застыл с открытым ртом и недосказанными проклятиями, хмурясь то ли от злости и недовольства, то ли уже от негодования. И вот что отвечать в такой ситуации? Как реагировать? Даже школьник, перед которым неожиданно начинает рыдать мать, не чувствует себя так неловко, как он сейчас. Он готов был к бесконечным спорам на повышенных тонах, к взаимным оскорблениям, к самым болезненным обвинениям, вскрывающим старые ранки на сердце. Но почему она не ругает его за ошибки, а говорит, что сама виновата?                – …хорошо, – сдаётся. Морщится, прикрывая ладонью глаза, делает глубокий вдох, чтобы успокоиться. – Откажитесь от Годжо и впредь, что бы ни случилось, не трогайте его. Это моё условие.                Всё-таки Кендзяку была права. Это не ненависть, а обида и разочарование привыкли говорить за него. По крайней мере, он может отвоевать для Годжо спокойную жизнь – ту, о которой тот мечтал, но и не думал просить. В которой его не считают оружием, не заставляют нести тяжкий груз ответственности, не клеймят «Сильнейшим» и не заставляют забывать о том, что и у него есть право иногда быть слабым. Иногда хотеть отдохнуть. Сидеть под деревом и ничего не делать, не думая о том, что выходной скоро кончится и придётся разлучаться с другом, снова ждать неделями и месяцами возможность улизнуть. Годжо в глазах окружающих – тот ещё непоседа. Никто так и не понял, что он дурачится тем больше, чем сильнее пытается спрятать свою боль от других.                Гето же – идиот. Тоже не понимал, пока ему в голову насильно не запихнули эту информацию. Грубил и избегал, стоило им встретиться впервые за столетия, чуть ли не прогонял. Ушёл, пообещав вернуться, но не справился, заставил волноваться, да ещё и чуть не убил себя у него на глазах. Покалечил обоих и… Гето был сильно виноват перед ним. И хотел хоть как-то извиниться.                Цукумо кивает, соглашаясь с выдвинутым условием. Сама же сказала, просить, что он хочет, так что грех жаловаться, но не вздохнуть тяжело она не может: без Годжо Сатору будет тяжело, но это – проблема будущего, которое не настанет, если не решить проблему настоящего.                – Сколько у меня времени? Я хочу сначала проведать его.                – Минут пять или около того. Я позвоню, – она протягивает ему телефон и взглядом отдаёт команду Ую, они исчезают. Цукумо болезненно хмурится и выглядит так, словно терпит невыносимую боль в желудке – переваривать и признавать собственные ошибки никогда не бывает легко. Все молчат, не решаясь и взгляда поднять на неё, и даже Мей, кажется, из-за несуразности ситуации выпадает из колеи. Но делать нечего – нужно как-то принять произошедшее и функционировать дальше, особенно при том, что времени горевать особо нет.                – Так он знает способ разбудить Годжо? – Отказываясь мириться с душной и неловкой тишиной, подаёт голос Мей. Просто чтобы разбавить обстановку.                – Вероятно. Сам же как-то очнулся.                – Тогда почему бы им вместе не покончить с Рёменом? Тем более тот уже ослаблен настолько, что, будь у нас больше бойцов, можно было бы и измором его взять без особых проблем, – в теории всё просто, но Цукумо отрицательно качает головой. Было кое-что, что Мей упускает.                – Каждый из этих дураков готов из кожи вон лезть, чтобы другой оставался в безопасности. Так было всегда, сколько их помню. А ещё… – она молчит, так и не решаясь озвучить свою мысль, но всё-таки продолжает шёпотом, – Гето боится, что не вернётся. Что не сможет разбудить его потом.                И это – чистейшая правда. Рёмен держался наравне с Годжо, разве сможет Гето справиться с ним? Должен. Должен, чтобы со спокойной душой потом послать всех к херам и всю следующую вечность прожить в кругу самых дорогих его сердцу. С Сатору, Нанако и Мимико, с иногда захаживающей в гости Сёко. Он хотел, наконец, освободиться от своего прошлого, отпустить всё и жить настоящим, не задумываясь и не волнуясь о будущем.               Всё, что ему сейчас нужно сделать: разбудить Годжо, быстренько разобраться с Рёменом и вернуться в Фукуоку к девочкам и Иери, отремонтировать дом и снова зажить счастливо и беззаботно. С остальным пусть разбираются ангелы, хоть какой-то толк от них будет. Простая цель, не так ли? Такая же простая, как и недостижимая мечта.                Потому что стоя прямо над телом Годжо – Иери удивилась, увидев Гето, но свободно пропустила без вопросов – он оказывается словно парализован и не способен хоть на миллиметр сдвинуться. Все физические раны шестиглазого аккуратно обработаны и залечены врачом, порванная одежда заменена на свежую и чистую, на лице – вселенское спокойствие, граничащее с блаженством. Гето и по своему самочувствию понимает: в их состоянии сон – лучший вариант. Через сон боль не может достигнуть сознания, оставаясь за невидимой стеной и никак не проникая в душу и тело. Но стоит проснуться и…                Нет, он не может так поступить с Сатору. Одно дело терпеть самому, другое – обрекать на это лучшего друга. И как бы сильно ему не хотелось, чтобы Годжо продолжал жить, даже если Гето погибнет в надвигающемся сражении, он просто не может так поступить. Не может снова подвести, заставив в одиночку со всем разбираться, и уйти. Нужно быть последним мудаком, чтобы найти в себе силы так подставить.               В голове снова эхом раздаётся проклятое «Обманщик». Оно добивает и так смирившегося с поражением Гето, и он стыдливо опускает глаза, больше не находя в себе смелости смотреть на Годжо, лишь касается расслабленной ладони своими двумя, обнимает холодные пальцы.                – Прости, Сатору, – слоги имени мягко перекатываются на языке, нестерпимо счастливые из-за того, что про них наконец-то вспомнили. Они не любят, когда лучший друг обзывает их по фамилии, ой как не любят. После расставания – особенно. Они уже очень давно ждали возможности, когда снова смогут быть сказаны во время какой-нибудь особо хорошей проказы Годжо, когда у Гето совести не хватит ругаться и они оба рассмеются в унисон. Как же долго они этого ждали… – Знаешь, умереть в один день ведь тоже неплохо, да?                Он выдыхает весь воздух из лёгких, чтобы сдержать рефлекторный порыв взвыть, после чего, взяв себя в руки, улыбается мягко, будто пытаясь успокоить кого-то. Или даже себя. И добавляет:               – Я постараюсь вернуться. Тогда и разбужу, ладно? А пока отдыхай, ты заслужил… Отлично поработал, Сатору, – последним мягким прикосновением он потирает бледные костяшки, даря им немного своего тепла, после чего наклоняется и оставляет поцелуй на тыльной стороне ладони. – Это мне на удачу. До встречи.               Телефон в кармане вибрирует – как раз вовремя – и Гето выходит из комнаты, в которой и сам проснулся ещё вчера. Тогда он был её единственным жильцом, теперь же вместо него – Годжо. Уй, ожидавший снаружи, сразу всё понимает и телепортирует их на выбранное ангелами поле сражения – самый центр Эмпирея, как подмечает Гето, поэтому хмыкает: лучше места и правда не придумать. Земли, расположенные посреди океана, в максимальной удалённости от любого материка, но немного ближе к Японии из-за её островной природы. Совершенно безлюдные.               Уставившись на чёрный шар – барьер Территории Оккоцу – Гето отвечает на звонок, что никак не унимался и, видимо, требовал его ответа. Цукумо на том конце быстро вводит его в курс дела, рассказывает о состоянии врага, его уровне сил и навыках, предлагает придуманный ею план атаки. Он слушает молча и сбрасывает сразу, как она заканчивает говорить, после чего выкидывает телефон в сторону. Не потому что считал, будто и сам справится, а из-за того, что в пылу сражения всё зачастую происходит намного быстрее, чем мозг успевает подумать и обработать. Иными словами – интуитивно и рефлекторно. Их дружеские поединки с Годжо именно такими и были, и сейчас его ожидает примерно то же самое. Он справится. Он обязан.               По барьеру расползаются первые маленькие трещины, следует минутное затишье. Взрыв, опережающий звон сыплющихся осколков, в пространстве появляются пять фигур, в одну из которых сразу летит несколько червеподобных длинных чудовищ, отвлекающих внимание и не позволяющих ей нанести удар оставшейся четвёрке – Оккоцу, обессиленно упавшему в руки Рики, самой Рике, Маки и Итадори с множеством новых рваных ран на лице и руках. Около каждого мелькает белая вспышка, забирая в безопасное место и оставляя Гето одного, а отправленные в качестве пушечного мяса твари распадаются, возвращаясь в подпространство своего хозяина восстанавливаться до поры до времени.               И всё это – за какие-то жалкие пару секунд. Воздух прямо искрится бешеным темпом, в котором разворачивается битва – нет, уже полноценная война – и до того, как Гето успевает настроиться на новый лад, из поднявшейся пыли возникает силуэт и в одно мгновение преодолевает всё немаленькое расстояние, материализуясь буквально у Гето за спиной.                Молниеносный манёвр, он уходит от атаки вправо, параллельно оборачиваясь. Прямо перед глазами проносится кулак, за ним – второй летит в лицо, он снова отскакивает и отталкивается от земли в воздух, мгновенно оказываясь по левый бок от противника, и бьёт правой ногой наотмашь вниз, попадая прямо по щеке, разворачивается вокруг своей оси для увеличения импульса и одним сильным ударом по затылку продавливает в землю лицом. Как и сказала Цукумо, движения Рёмена больше напоминали уличные драки без правил, чем отточенные до идеала боевые искусства, что очень успокаивало Гето.               Мягко приземлившись на ноги, он внимательно следит за каждым движением мышц насильно прилёгшего перед ним оппонента, и до непонятного восхищения в глубине души отмечает чёткость и слаженность в работе организма, когда Рёмен, не удостаивая себя необходимостью сначала нормально подняться, одновременно всеми конечностями делает рывок в его сторону, болезненно врезаясь под рёбра и отталкивая назад.                В красных глазах – азарт, на губах – предвкушающий оскал, даже запах выдаёт адреналиновое перевозбуждение и, самое главное, удовольствие от встречи с действительно сильными противниками. Стычки с людьми уже давно не пугали неизвестностью, в них не было ни грамма интереса, никто не мог удивить его хоть чем-нибудь. Люди в его представлении – мусор. Любые. С ангелами, до этого приходящими к нему, стало намного веселее – с кем-то в большей, с кем-то в меньшей степени. Самый последний из них, парнишка с катаной, держался очень хорошо, продавливал своё, умело уклонялся и управлял подружкой, всегда вовремя передавал или забирал эстафету друзьям, что поначалу совсем не выделялись, но в ходе битвы начали раскрываться.                Что там было до того, как его забросили в эти пустоши? Да поебать. Сейчас он чувствует запах и привкус крови – и своей, и чужой – он движется в бесконечном танце со смертью, ходит буквально по грани, дышит, опаляя лёгкие огнём сражения, рвёт мышцы и ломает кости, он живёт. Живёт той хаотичной жизнью, которую не стыдно назвать идеальной – в его понимании. Сто́ит одной игрушке выйти из строя, приходит другая, ну не замечательно ли? Настоящий экстаз.                Гето чувствует состояние Рёмена. Оно резонансом отдаётся в нём самом, заставляя бурлить кровь, а чувственное восприятие обостряться. Пусть и было бы разумнее оставить голову холодной, он позволяет этому случиться. Весь мир резко сходится в одну точку – ту, для которой и он теперь является единственным существующим объектом во Вселенной.                Это не жажда убийства. Это соревнование из чисто спортивного интереса. Один – с самых малых лет был вынужден биться, чтобы выживать, поэтому и полюбил единственное, что умел. Другой – полжизни провёл в бесконечной войне с грехами, с самим собой и с Сансарой, привыкнув и найдя в этом отдушину. Кто одержит победу? Есть только один способ узнать.                Едва Гето успевает оказаться на ногах, сразу же отталкивается в обратном направлении, Рёмен делает то же самое, они сталкиваются где-то на полпути, зависнув в воздухе – ударная мощь обоих ударов оказалась одинаковой – не теряя времени, оба начинают сыпать новыми ударами, пока нет возможности уклониться, только блокировать. По телу разливаются искры тепла, ядра работают на пределе, укрепляя кожу, мышечные ткани и кости, стараясь обогнать противника в боевой мощи и пробить чужую защиту. Боль в суставах, разрывы на костяшках, едва удерживаемая под контролем скорость движений – всё тут же прекращается, стоит им снова приземлиться. Короткая передышка, Рёмен опять бьёт, резко, размашисто, не жалея сил. Гето отскакивает – снова удар, уклоняется – ещё один, потом – ещё, ещё и ещё. Его враг давно уже вышел за пределы человеческих возможностей и теперь пытается превзойти ангельские, не оставляя себе ни мгновения на то, чтобы перевести дух.                Пугающая настырность. Он будто бы на грани того, чтобы ухватиться за нечто большее, эволюционировать и открыть в себе не просто второе дыхание, а нечто кардинально другое, новое, что позволит возвыситься ещё сильнее над другими. Куда выше-то? Неважно. Он этого хочет, и он этого добьётся, он всегда был жаден до силы.                Из пустоты вылетают новые чудища, один крупнее и опаснее другого – их, не желающих иметь дела с тем, кто сильнее их, приходится вытаскивать насильно за поводок – и бросаются на Рёмена, разрезаются им по несколько за раз, распадаются, чтобы на замену появились новые. Гето набирает силы в один мощный удар и, готовый, врывается через всю толпу своих слуг, снося подобно урагану противника, не даёт адаптироваться, приближается и атакует снова и снова – око за око, как говорится – теснит его уже сам, не давая времени и возможности ответить, и, чувствуя особое тепло в пальцах, заканчивает комбо из ударов искрящейся Чёрной молнией, отправляя оппонента далеко-далеко в полёт.                Впервые. Он впервые смог её использовать. Удивительно. Ощущение, словно по венам разливается раскалённая плазма, словно доза эндорфина бьёт прямо в мозг, физическая оболочка становится лёгкой, как пёрышко, как душа. Вот почему Рёмен настолько на взводе – должно быть тоже уже под одной или двумя. Тело почти отказывается прислушиваться к голосу разума, Гето полностью движут только рефлексы и желание одолеть действительно сильного противника, он пытается дышать глубже, но мышцы грудной клетки сами собой сокращаются, бешено гоняя кислород по артериям и венам, разнося его по всем органам и тканям, помогая организму поддерживать сверхбоеспособное состояние.                По всему открытому пространству разносится безумный смех. Рёмен ожидаемо поднимается даже после этой атаки, глубокая дыра в груди быстро зарастает, рёбра вправляются со звонким хрустом, что, вероятно, очень болезненно, но он почему-то смеётся. С удовольствием, от души, с искренней радостью.                – Хорош… хорош… – Чуть успокоившись, потирает глаза, немного ставшие влажными во время смеха. – Почти так же, как и тот, с шестью глазами. Что ещё можешь? Покажи.                Оскал тянется всё шире, до невозможного растягивая лицевые мышцы в безумную и пугающую до безобразия усмешку. Что-то изменилось – думает Гето. А потом эта самая усмешка оказывается прямо перед ним – когда только успел приблизиться?! – и он словно в замедленной съёмке видит неотвратимый удар, от которого не успевает увернуться. Боль вспыхивает в области виска, раздаётся треск, и зрение отключается.               Когда он приходит обратно в сознание, то находит себя валяющимся где-то уже не там и, видимо, нехило отброшенным. Благо, что череп быстро зарос и он успел проснуться до того, как оказался бы попросту размазан в не поддающийся регенерации фарш. Что за пиздец только что был?               Рёмен всё ещё ухмыляется, не атакует, ждёт его терпеливо. Играется. Гето призывает одного из особых питомцев и достаёт из его пасти одно из оружий, «Игривое облако». Поднимается с земли, встаёт в стойку и концентрируется на враге, мысленно посылая всё к чёрту. Пора становиться серьёзнее.               Ничуть не сбавляя бешеной скорости, Рёмен снова идёт в атаку, в этот раз чередует удары в рукопашку с разрезами, филигранно вплетая их в свой боевой стиль – будто всю жизнь учился управляться с этой силой, а не получил её пару месяцев назад. Гето уворачивается едва-едва и только потому, что загривком ощущает приближение невидимых лезвий, блокирует их Облаком, что пока держится, но вряд ли долго протянет. Сам он медленно, но начинает привыкать к заданному темпу, уже без проблем поспевая за всеми атаками и даже между блоками вставляя пару собственных ударов, оружие сливается со своими фантомными следами, чувствуется продолжением тела и конечностей.               То, что происходит между ними двумя, уже явно выходит за рамки мастерства и интуиции, это не соревнование или битва на смерть, это чистое упрямство и проверка на выдержку. Дело не в имеющихся у них навыках. А в том, кто быстрее учится новым. У кого больше боевого опыта.                Как-то по-детски мериться чем-то подобным, не так ли? Но им плевать. Они общаются через удары, они в самом разгаре спора, и это ожесточённое противостояние – дело чести, не менее. Сломать друг другу как можно больше костей, вырвать с пару кусков плоти, разорвать, растерзать, чтобы проверить на самоконтроль – ну же, взвой от боли, давай! – и банально выяснить, кто способен выдержать больше. У кого решимости больше. У кого на душе всякого мерзотного больше, и кого ненавидят сильнее. От кого отказывались чаще.                Рёмен гиеной посмеивается, ни от одного удара не уворачивается, принимает каждый, чуть ли не мгновенно восстанавливаясь – и это, блять, нечестно! – ни на что не обращает внимания кроме своего желания нанести как можно больше ранений, изувечить, понаблюдать за чужой реакцией. Та черта, которую он пытается преодолеть, совсем уже истончилась, у него почти вышло, осталось ещё совсем немного… и он ухватится за то нечто, которое так манит. Совсем немного. Ещё чуть-чуть. Самую малость.                Разрезы сыпятся на Гето всё чаще, всё яростнее и злее, уследить и отразить каждый – всё нереальнее. Выругавшись про себя, он понимает, что всё, он снова перестаёт успевать, он опять отстаёт, он, блять, проигрывает, но он, сука, не может себе этого позволить, он…!               Первый пропущенный разрез удачливо проскальзывает мимо, лишь задевает щёку и челюстную кость, крошит зуб и вылетает наружу, обрезая пару локонов. Следующий режет артерию по шее, быстро затянувшейся и не успевшей слишком сильно истечь кровью. Третий летит к переносице, намереваясь снести полголовы, и непременно сделал бы это, если бы прямо перед носом Гето в последний момент пустота не разверзлась сама собой, затянув атаку внутрь подпространства и подставив под удар несколько сотен мгновенно располовинившихся тварей. Чёрная, гниющая жижа выкатывается из окна между мирами – он никого не призывал, так какого чёрта? – растекается по воздуху, словно в магмовой лампе, перетекает и капает снизу вверх, видимо, потерявшись в гравитационном поле Земли и позабыв, как отличать верх от низа.                Озадаченное лицо Гето сбивает с толку даже Рёмена, оба отскакивают по разные стороны от непонятного явления, что своей чернотой заполонило уже половину доступного им взора и продолжает разрастаться, растягиваться, рваться местами, но быстро закрывать собою прорехи.                – Неужели это… – совершенно безумная догадка, но подсознательно он чувствует и понимает, что – или вернее кто – это. – Блять, она сумасшедшая.                Кендзяку. И её грехи. Которые он не контролирует, потому что не может, потому что она забрала весь контроль себе, потому что вместо того, чтобы уйти с миром, она затесалась и спряталась глубоко внутри него, отказываясь просто так отправляться на круг перерождения, а теперь творит не пойми что. Будет мстить? Разве она не говорила, что смерть от его рук – благодать для неё и любого другого человека? Что за херня происходит?                Чёрная стена останавливается в росте, вибрирует подобно струне, ждёт чего-то. Гето нервно сглатывает, через внутреннюю связь пытаясь понять хоть что-нибудь. Вместо ответной реакции всё это огромное полотно в мгновение сужается в одну точку, взрывается снова пульсацией, будто не способное обуздать компактную форму, пробует ещё пару раз и всё же принимает нужное состояние – идеальную сферу, размером не превышающую пулю от травмата. Довольно провернувшись вокруг своей оси, чёрный шарик срывается с места и ударяется в лоб Гето, но не пробивает насквозь, а разбивается словно капля, растягивается терновым венцом вокруг головы и, превратившись в иглы, пробивает череп.                Почему-то он не отключается, как при повреждении мозга. Чёрная бесформенная жидкость через отверстия быстро протекает прямо внутрь черепной коробки и, кажется, обволакивает всю нервную систему по площади, отвратительным ощущением оставаясь в голове. В остальном – ничего не меняется. Только точки от дыр во лбу не зарастают, продолжая красоваться и открывать обзор тому, что теперь поселилось внутри и с мурчащим удовольствием поглаживает его извилины.                Блять. Гето за свою долгую жизнь видел много всякого дерьма. Но это – явный перебор. Можно ли это как-то достать? Он готов себе голову оторвать к херам, только бы избавиться от этого пиздеца!        

«Ты же не можешь сражаться с пробитой головой, так? Я разберусь с этим. Вперёд, закончи начатое».

      Внутренняя связь, наконец-то, отвечает ему знакомым женским голоском, что хитриво посмеивается и словно подмигивает. По спине Гето пробегают мурашки. Мысли мечутся в диссонансе: хочется и проблеваться, и сдохнуть, и что-то ещё одновременно. Но всё, что он может – выругаться себе под нос и отложить решение этой проблемы на потом, потому что другая, более важная и не терпящая отлагательств, смотрит сейчас на него с пренебрежительным гадством на лице. Что ж, можно понять. Гето и сам бы не хотел на такое смотреть.                По крайней мере, Кендзяку не предприняла ни одной попытки убить его, так что не всё так плохо. Если она ещё и поможет, то… и хорошо. Наверное? Потом вытащит, потом вытащит, потом он обязательно это вытащит, блядский боже, обязательно.                Гето первым рвётся в бой, всё так же рьяно атакуя и безошибочно защищаясь. Концентрация немного подводит, у него так и не выходит собраться и перестать обращать внимание на ту вещь внутри своей головы, да и Рёмен первое время осторожничает, не понимая только что произошедшего, поэтому больше наблюдает с интересом, чем пытается добить. Но ничего будто бы и не изменилось, и он решает выбить свой ответ силой.               Если та херня появилась, когда Гето был на грани проигрыша, то нужно просто повторить события, чтобы всё выяснить – логика довольно простая. Конечно же, для него не составляет труда снова начать давить многочисленными разрезами даже в большей степени, чем физическими ударами, но, удивительный факт, в этот раз дойдя до той грани, которую в прошлый раз не смог осилить, Гето продолжает умело парировать, чем вызывает у противника злость.                Снова подстроился? До чего же сильно не хочет проигрывать… Ради чего так упорно сражается? Однако в его глазах Рёмен больше не видит азарта, не видит огня и готовности поставить на кон всё – это больше не «битва ради процесса, а не итога». Он не видит того, что хочет видеть в том, с кем делит лучшее время своей жизни, и считает это проявлением неуважения к себе и своей философии, самым настоящим предательством, а потому и сам не хочет продолжать дольше необходимого. Размажет по земле и подождёт следующую игрушку, делов-то.                Только и нужно, что пропасть резко из обзора, неожиданно появиться за спиной, беспощадно ударить со всей силы, удивлённо хмыкнуть – рука промахивается и скользит в миллиметре от отклонившейся с опасной траектории головы. Хорошие рефлексы. Затем, не медля ни секунды, ударить другой рукой ровно так, чтобы встретить чужой висок с той стороны, в которую тот отклонился, и – в яблочко.                Ударная волна распространяется по всему телу Гето, оглушает, сбивает с толку и дезориентирует, он буквально чувствует, как весь импульс проходит от его головы до ног и уходит в землю, распространяется дальше, трещинами расходясь по окаменевшей поверхности. Разве этого не было достаточно, чтобы проломить ему череп? Этот удар был намного сильнее всех предыдущих, так что же изменилось? Запоздало, но он всё же чувствует боль, отдающую в висках, как во время регенерации, и осознаёт – всё-таки проломил. Просто кое-что внутри его головы выдержало и не позволило костям впиться в мозг.                Не теряя времени, Гето призывает разом с сотню своих тварей и, отвлекая внимание, отступает, даёт себе возможность обдумать всё и сориентироваться. Рёмену же в этот раз требуются считанные секунды, чтобы избавиться от всего пушечного мяса, после чего его разрезы нагоняют чужой затылок. Но вместо того, чтобы пробить насквозь, лишь оставляют едва краснеющий след, что быстро затягивается. Мужчина бесится, опять идёт в рукопашную и параллельно пытается отсечь голову, однако почему-то слабое место противника больше не слабое, он не сдаётся и повторяет снова и снова, каждый раз встречается с неудачей лицом к лицу, злится всё сильнее и всё больше сил вкладывает в удары. Не выходит. Его будто лишили козыря в рукаве.                Зато Гето чувствует себя замечательно. Осознавая, наконец, закрытый гештальт, он успокаивается и больше не думает о том, какой именно ценой получил возможность сражаться и ни о чём не переживать. Гето снова входит во вкус. А Рёмен презрительно хмыкает. Ему уже не нравится эта битва, ему уже неинтересно, ему уже по-е-бать, его настроение бесповоротно испорчено, а вдохновение упущено. Однако злость, расцветающая в груди, что-то трогает, шипами скоблит его внутренности, разъедает изнутри желанием поставить на место ничтожество, вызвавшее его недовольство. Кажется, это именно то, чего не хватало, чтобы переступить черту. Искренней и недовольной злости.               В пылу сражения, его тело начинает жутко болеть и ломать изнутри, перестраиваться под новые способности. По щекам течёт кровь, рёбра трещат под чужими ударами, смещаются под кожей, обрастают новыми мышцами. Кости дробятся, суставы рвутся, вены лопаются, а кровь пузырится и разрывает кожу, чтобы выйти на свободу, разлиться водопадом, дать себе волю и открыть путь чему-то новому, что прорастёт по бокам от брюха новой парой рук, что сразу же вступят в бой, заставив удивлённого Гето снова начать отступать.                Атака сразу в четыре руки, Облако трещит и не выдерживает, раскалывается, пропускает вражеские кулаки. Челюсть, левое плечо, правая ключица и рёбра. Гето отлетает и, врезаясь в землю, оставляет после себя глубокий кратер, но мгновенно встаёт, игнорируя боль и отдачу в теле, смотрит глазами хищника, скалящегося на другого, осмелившегося попрать его территорию. Рёмен злится пуще прежнего.                Кровоточащая резь под глазами усиливается. Воспаляется под кожей, преобразуясь в глазные яблоки и ведущие к мозгу нервные окончания и сосуды, разрывает тонкую ткань подобно открывшимся векам. И он начинает видеть. Новыми глазами. Совершенно другой мир. Словно вглядываясь во всё изнутри, смотреть прямо в суть вещей на молекулярном и атомном уровнях. Понимать, что на мир можно влиять и изменять его по своему желанию.                Это именно то? Его новая, более совершенная, поистине непобедимая форма?                Довольство снова разрастается по нутру, тешит собственное эго, подпитывает гордыню. Рёмену хочется испытать себя, проверить свои новые пределы. И как же хорошо, что рядом маячит такая удобная и бесячая цель. Словно впав в безумство, Рёмен скалится так сильно, что щёки начинает рвать по линии рта, он ужасающе смеётся, белки глаз краснеют от перенапряжения, не привыкшие пока так фундаментально вглядываться в мир.                – Мировой… – неизвестная команда, не виданный никем ранее навык. Но по одной только необходимости вслух произносить название Гето становится понятно – это что-то на уровне Фиолетового Годжо или Расширения территории. Откуда ждать удар? Как увернуться? Волоски на шее встают дыбом. Сможет ли заблокировать? Он не чувствует и не понимает, откуда надвигается опасность. Просто знает: как только Рёмен закончит говорить, то победит, – …разрез.               Всё, что он успевает, это прикрыться руками. Зачем? Всё равно же не поможет? Но рефлексам не прикажешь: даже если трепыхаться бессмысленно, тело будет двигаться само.                Правую руку мгновенно начинает жечь невыносимой плавящей болью, он словно оказывается в самом центре солнечного ядра и расщепляется на атомы, но почему-то продолжает ощущать, как горит, и это жжение бесконечно медленно проникает всё дальше в него через руку, молекула за молекулой. Но только ощущается таким медленным. На деле же в реальности проходит меньше одного мгновения, после которого, словно пытаясь добить его, весь мир перед глазами резко исчезает, в глазах темнеет, а в ушах противно звенит. Резко начинает тошнить, словно все его внутренности перевернулись вверх ногами и снова вернулись в нормальное положение, но это не то чтобы сильно ему мешает, ведь по сравнению с тем, как продолжает гореть рука – участок души в ней – этот дискомфорт в желудке и яйца выеденного не стоит.               Как же пиздецки больно… Больно. Ужасно больно. Его душу будто рассекли на каком-то основополагающем, додуховном уровне. Хочется кричать, так сильно кричать, что приходится сжать зубы крепче, чтобы не выпустить этого позорного звука из своего рта, но всё же зарычать горлом, чуть ли не складываясь пополам. Только что-то, удерживающее его со спины, не позволяет этого.                Гето дышит часто-часто. Через сжатые до скрежета зубы. Хочет упасть, уменьшиться в размерах, потерять сознание, чтобы забыть о том, что рука объята белым пламенем, что она пылает. Зрение проясняется очень медленно, в ушах перестаёт шуметь. Голова больше не кружится и перед глазами, наконец, появляется чёткая картинка.               Первое, что он видит – вдоль его правой руки, начиная от впадинки между средним и безымянным пальцами, ведёт полоса-разрыв прямо до самого локтя, делит конечность надвое. Левой рукой он сжимает обе половины в области запястья и не позволяет им разойтись, принять не самое приятное глазу состояние. Он и не знает, когда схватился за болящую часть тела, видимо, неосознанно, когда и не ощущал самого себя. Но рана не зарастает. Совсем. Почему?                Второе, что Гето замечает – Рёмен исчез. Потому что стало тихо. Никакого смеха, только слабенький ветерок шуршит волосами, и кто-то дышит рядышком. Или не Рёмен, а он сам переместился? Ландшафт местности изменился. Нигде не видно следов битвы.               Погодите… Дышит?                А это уже третье, на что он обращает внимание. Тепло на груди от чужих ладоней рук, обнимающих его со спины, и чёткое ощущение присутствия ещё кого-то. Краем глаза Гето видит белое пятнышко – волосы того, кто сейчас уткнулся носом в его плечо. Рёбра немного побаливают – объятия уж слишком крепкие.                 – …что ты здесь делаешь? – Осторожно прохрипывает он, но тут же прикусывает себе язык, жалея, что заговорил.               – Что я здесь делаю? Что. Я. Здесь. Делаю?! А ты предпочёл бы оказаться располовиненным!? Хоть бы «Спасибо» сказал! – Годжо ругается прямо в плечо, но вопреки недовольному тону только сильнее обнимает и прижимается, не желая отпускать. Кажется, его немного трясёт. – Придурок. Умереть в один день… Точно придурок. Сугуру, ты самый настоящий ПРИДУРОК!               Гето нечего ответить, и он молчит. Боль в руке всё ещё невыносимо обжигает, но что-то в груди болит намного сильнее. Повернувшись лицом вбок, он щекой касается белой макушки, ерошит волосы. Бессловно утешает. Годжо любит, когда его гладят по голове – Гето это всегда казалось милым.                – Прости, я… опоздал всего на миллисекунду, и твоя рука… Если бы только немного раньше пришёл… – Раздаётся тихий голос, настолько виноватый и искренне сожалеющий, что сердце разрывается пуще прежнего.                – Ничего. Я сам виноват, что оказался недостаточно силён. Спасибо, – движение даётся с трудом, но у Гето получается повернуться ещё немного и оставить мягкий поцелуй в волосах. Годжо вздрагивает и замирает, после чего медленно поднимает лицо и смотрит своими невообразимыми глазами. В них – то ли испуг, то ли удивление, то ли надежда, и у Гето не получается сдержать мягкого смеха.                – Эй! Не смейся! – Годжо тут же хмурится и морщит нос, смущённый из-за своей и чужой реакции, – Сугуру, ты… хоть представляешь, каково мне было?! Наобещал и сбежал! Обманщик, вот ты кто!                И Гето словно холодной водой окатывает. Он резко замолкает и, немного погодя, шёпотом извиняется, выглядя уже полностью серьёзным. Годжо фыркает и подбородком снова укладывается на его плечо, всеми шестью смотрит на кровоточащую руку. Вздыхает. Отстраняется нехотя и, оторвав длинный лоскут со своего плаща, идёт перевязывать чужую рану. Белая ткань мгновенно окрашивается в красный, он сильнее затягивает импровизированный бинт дрожащими от волнения пальцами, не упуская того факта, что Гето задерживает дыхание во время перевязки и сжимает челюсти до скрипа. Должно быть, очень больно – подмечает. Неудивительно.                Мировой разрез режет не только тело, он рассекает и душу. Откуда Годжо об этом знает? Да потому что видит. Всеми своими глазами, вернее второй парой, что теперь открылась и у Рёмена. Дополнительное зрение – всегда дополнительные возможности и новые способности, влияющие на суть мира более глубоко и фундаментально. Годжо родился аж с двумя лишними парами, так что понимает, насколько огромная сила в них скрывается. И если Рёмен снова эволюционирует… Это будет однозначный конец всему.                – Как ты… – когда самые болезненные первые обороты ткани вокруг руки заканчиваются, Гето немного расслабляется и находит в себе силы спросить то, что его интересует. – Как ты проснулся? Сёко сказала, с тобой всё так же плохо, как и со мной.                – Я… не мог не услышать, как ты зовёшь меня. Сам буквально из мёртвых восстал, думаешь, я не смог бы? Хотя знаешь, обидно, что на мой зов ты-то не откликнулся. Я чувствую себя обманутым, Сугуру, как ты можешь лезть ко мне целоваться и при этом тихо-мирно спать, когда я зову тебя? Когда ты очень мне нужен… – завязав аккуратный узелок на концах, ангел с гордостью и одновременно грустью смотрит на свою работу. На первое время этого хватит, а потом Иери поможет. – Готово. Ну, я пойду. Нужно заканчивать уже это.                – Нет. Даже, блять, не думай об этом. – Шипя, Гето здоровой рукой хватается за чужое предплечье и пальцами впивается так, что становится очевидным, насколько он зол. – Или ты сдохнуть хочешь? Ещё раз?! Ты не можешь с ним сражаться, по-твоему, для чего я здесь? Никто кроме меня не может и…!               – Да знаю я! Знаю… Но другого выхода нет. Ты ранен, ещё и у него теперь есть этот Мировой разрез, Сугуру, я еле-еле успел телепортировать тебя из-под удара! Только потому, что заранее увидел благодаря своим глазам. Ты не сможешь увернуться от этого, уж прости за честность… – Годжо стыдно говорить всё это вслух, но лучше так, чем он позволит Гето просто умереть. Сам он, если и погибнет окончательно от отдачи табу, хотя бы сможет забрать Рёмена с собой – главное, чтобы остальные в этот раз успели закончить за ним. Чтобы его старания и жертвы снова не стали абсолютно бессмысленны. – Я справлюсь, не переживай. Смог однажды, смогу ещё раз, – Годжо утешающе похлопывает Гето по плечу, мягко и уверенно улыбается в надежде, что этого будет достаточно. Годжо – эталон надёжности, на него всегда можно положиться. По крайней мере, внешне это выглядит именно так.                – Хотя бы при мне не притворяйся. Ты меня в свою душу пускал, забыл? – Гето упрямо сверлит его взглядом секунду, две, три, и Годжо всё же не выдерживает – маска на лице ломается, улыбка спадает, и он обречённо опускает лицо вниз, чтобы спрятать это, а Гето делает шаг вперёд и приобнимает одной рукой. Гладит по спине. – Ты не оружие. Хватит уже.                – …я буду прикрывать тебя, ладно? Хотя бы это можно?                – …ладно, только не вступай в бой. Ни в коем случае, пожалуйста. Просто давай сделаем всё правильно, вместе, – он дважды похлопывает Годжо по спине и отстраняется, рукой тянется к его макушке, снова зарывается в белые волосы. Все шесть глаз поднимаются, смотрят на него как-то горько, но доверчиво, спокойно.               Иногда Годжо – торжество надёжности и эталон силы, а иногда, как и сейчас – искренняя тревога и уверенность в близких. Если бы не верил в них, не мог бы и малую часть своих обязанностей делегировать, иногда выкраивать себе время на отдых и не только работать, но и проводить время с друзьями. Быть Сильнейшим и одиноко возвышаться на пьедестале – совсем не круто. Иметь надёжных соратников, что в силах разделить его тяготы – самое большое его благословение в жизни.               Годжо действительно рад, что любит Сугуру. Именно его и никого другого. И все его мысли буквально на лице у него написаны, в таких живых, зеркальных глазах, в которых Гето видит своё отражение и понимает – тоже любит. Не может не любить.               Моргнув, Сатору на мгновение опускает взгляд всех глаз на губы Сугуру и сразу его поднимает, снова моргает, а после и вовсе смыкает веки, наклоняясь. Целует, как и в тот, первый раз, мягко, едва касаясь, но уже не торопясь заканчивать на этом. Сминает нижнюю губу Сугуру, прижимается к нему так чувственно, что немного хмурится, и отпускает, отстраняется и снова припадает к губам, что в этот раз открываются ему. Ладони обеих рук Сатору тянутся вверх, обнимают лицо Сугуру, притягивают к себе ближе, да и всем своим телом он словно закрыть его от всех бед пытается, нависая сверху, но так осторожно, трепетно, заботливо, любовно. Сугуру выдыхает горячий воздух прямо в его рот, охотно отвечает на поцелуй, в ответ так же сминая его губы, и ладони удобно укладывает на талии Сатору, поглаживая её.               Как же хочется, чтобы это не заканчивалось. Как же хочется утонуть в друг друге, прижаться к губам друг друга, срастись кожей, телами и душами друг с другом. Хочется касаться и касаться, целоваться и целоваться, чувствовать и чувствовать, до бесконечности. В объятиях друг друга им очень тепло и уютно, так, как нигде в этом мире.               Когда губ Сатору касается язык Сугуру, ангел и вовсе теряет над собой всякий контроль, встречает его своим языком, лижет, гладит, самозабвенно переплетается с ним, то позволяя в свой рот проникнуть, то сам путешествует в другой. С особым упоением исследует эту новую часть своего любимого Сугуру, его немного острые зубы и ярко выраженные клычки, нёбо, дёсна, позволяет и себя изучить досконально, чтобы всё-всё запомнить и понять, как больше им обоим нравится. И это так… безумно! Крышесносно, притягательно, опьяняюще, словно для них никогда не было и не будет более подходящего состояния, кроме как взаимно любящего. Словно они буквально созданы только для того, чтобы быть вместе. Словно в этом – часть всей их сути.               Отстраняясь, Сатору чувствует себя очень несчастливо, но по-другому не может, понимает, что если они продолжат, то он никогда больше не сможет отпустить Сугуру. Вцепится в него намертво и, забыв обо всём, проигнорирует разрушение мира, апокалипсис и сам Судный день. Сотрёт из своей памяти все обязанности, долг, ответственность и всё остальное ненужное, только чтобы освободить место для одного лишь Сугуру – для его губ, его рук, его касаний, его частичек света, покалывающих при соприкосновении с собственными. Для его любви. Большой такой, тихой, скромной, но невероятно преданной и чистой.               – Это… на удачу, – шепчет язык первое, что приходит Годжо на ум. Им пора уже идти, побеждать врага и спасать этот глупый мир.               – Спасибо, – отвечает Гето на выдохе и шутливо добавляет, – остальное потом? – Не сумев сдержать смех, Годжо кивает. У обоих на сердцах спокойно. Они уверены в том, что так и будет, что их «потом» непременно ещё настанет.               Напоследок чмокнув Гето в кончик носа, Годжо перемещает их в пространстве обратно, на поле битвы, и полнейший разгром совсем не дружелюбно встречает их. Представшая глазам картина напоминает больше последствие падения метеоритов или ядерного взрыва, а в самом её центре – Рёмен и тяжело дышащая Цукумо. Будто измываясь, он смирно стоит и ждёт, когда она переведёт дыхание, всем своим видом показывая, что он не верит в существование даже малейшего шанса своего проигрыша.               Почувствовав знакомое присутствие, Цукумо с облегчением улыбается, шепчет самой себе «наконец-то» и отступает назад, передавая эстафету тем, кто точно сможет со всем покончить. Если уж эти двое решили пойти в бой вместе, то можно ни о чём не переживать – и друг о друге позаботятся, и ради друг друга победу одержат. Лучший вариант развития событий. И последний. Если они не справятся – придётся сдаться, они – самый последний-последний рубеж. Она искренне верит в них.                Первое, что делает Гето – сразу же призывает с четверть оставшихся у него тварей и приказывает им броситься на ничего пока не подозревающего врага. На удивление, никто из них не сопротивляется на этот раз – в голове тут же чувствуется довольное мурчание, словно ответом на похвалу – но времени на размышления нет, поэтому он сам достаёт случайное оружие и отправляется в бой. Несмотря на внутренние разногласия, не прикрыть отступление бывшей наставницы он просто не может, собою закрывая спину Цукумо Юки.              Заметив возвращение прошлого противника, Рёмен ухмыляется. Когда Гето пропал, улизнув от атаки, он почувствовал такое огромное неверие – неужели Мировой разрез оказался бесполезен? – что лёгкий интерес к этому ангелу не мог вновь не зародиться в его душе. Увернулся? Как Гето увернулся? Это разочаровало его, это заинтриговало его, в нём родилось желание всё-таки найти то, что принесёт ему безоговорочную победу над этим наглецом. Рёмен просто обязан размазать его, иначе его гордость окажется уязвлена.              Поэтому он благополучно отпускает златовласую женщину, переключая всё своё внимание на целый легион гниющих грехов, накинувшихся на него. Разрезами он половинит десятки за раз, руками разрывает успевших подойти особо близко, дробит их мясо и кости, а когда клинок Гето приближается к его сердцу – безошибочно блокирует дополнительной парой рук, гнёт металл и, ехидно хозоча, разбивает лезвие вдребезги. Гето не успевает удивиться, как получает под дых и оказывает отброшен так далеко, что Годжо приходится ловить его за пределами поля боя.               – Нормально, – отхаркивает он немного крови, предугадывая не успевший озвучиться вопрос. Бросает рукоять сломанного клинка и в этот раз более требовательно копается в арсенале под обеспокоенный взгляд шести глаз, кажется, находя кое-что полезное, но не очень привычное ему в использовании. – Впервые буду держать его в руках. – Гето посмеивается, стирая тыльной стороной ладони кровь с подбородка, облизывает губы и снова готовится нападать. Цукумо окончательно скрылась, а значит можно начинать играть по крупному, не заботясь о том, что кто-то попадёт под удар.              – И не сомневаюсь в тебе. Я помогу, если что, поэтому не переживай, – Годжо телепортирует их обратно, а сам снова уходит на безопасное расстояние, чтобы наблюдать издалека. Как и обещал, вмешиваться он не станет и будет только прикрывать Сугуру, если того требует ситуация. Конечно, при необходимости он непременно нарушит это обещание, но только если от этого будет зависеть жизнь друга. Гето понимает это. Поэтому ни в коем случае не станет подставляться. Он не проиграет хотя бы потому, что Сатору смотрит.               Тем временем последняя сотня тварей подходит к концу, и Гето на пробу подкидывает копьё в руке, прощупывая его вес, крутит вокруг запястья, привыкая к длине, плотно обхватывает пальцами, прирастая телом к оружию намертво. Отзывает уцелевших сподручных и рывком приближается, атакует, отсекая по локоть одну из четырёх рук, попытавшуюся заблокировать лезвие и, что самое главное, больше не отрастающую – отныне быстрая регенерация не сработает. Не с ранами от этого оружия. Рёмен удивлённо ухмыляется, но сразу адаптируется к новым условиям боя, больше не принимая удары напрямую, но уходя от большей части атак или ловко меняя направление чужого удара ценою обретения пары царапин.               Гето наседает, бьёт быстро, уверенно, уклоняется от разрезов или отбивает их оружием, что ехидно игнорирует любые ангельские техники. Рёмен же только ядовито улыбается и перестаёт атаковать Гето, но теперь бьёт по копью всеми тремя руками, пытаясь его выбить, и после очередной атаки у него получается. Такое неудобное и жульчающее оружие просто мешается ему, он не готов мириться с ним, он откидывает его в сторону и заставляет противника перейти в рукопашную, где, конечно, имеет преимущество. Однако, три руки – не четыре, кое-как но Гето успевает парировать, пусть и пропускает некоторые атаки, дробящие быстро срастающиеся кости, а от порезов отбивается призываемыми чудищами и даже умудряется нанести кое-какой, но урон.              И всё же против Рёмена этого мало. Колоссально мало, он уже давно доказал, что в силах свободно ускоряться, когда пожелает, и увеличивать мощь ударов, будто для него всё это – игра. Ещё и Гето снова не отдаётся битве полностью, Рёмен это видит, он это чувствует, он снова ощущает себя оскорблённым, а его – недостойным сражаться с ним. Он злостно скалится и со всей имеющейся у него яростью, словно взрываясь, резко повышает все параметры своих ударов на несколько уровней, пытаясь раздавить противника, как жука. И у него почти выходит.              Едва он пробивает кулаком грудную клетку Гето насквозь и фиксирует его на месте, чтобы ударить по черепу и, наконец, закончить непотребный бой, тому прямо в руку приземляется брошенное издалека копьё, Гето взмахивает им и отсекает по запястье застрявшую в его теле кисть, тут же отступая. Рёмен оборачивается и видит. Его. Шестиглазого. Всего на мгновение, до того, как тот исчез, но он его видит.               С самого дна его чрева поднимается довольный хохот, пробивающийся даже сквозь оскал и разносящийся по округе. Так вот кто помог Гето улизнуть, теперь он понимает. Всё-таки нет никакого интереса в этом бескрылом ангеле – если бы не шестиглазый, тот был бы уже мёртв. Желание Рёмена сражаться тут же переключается на другую игрушку, безусловно, больше других понравившуюся ему за весь сегодняшний день. Ещё и тот факт, что шестиглазого ему не удалось полноценно одолеть, подливал масла в огонь, мужчине хотелось взять реванш. Это как игра, которую в первый раз не удалось пройти на пять звёзд и из упрямства начинаешь заново. А Рёмен очень упрямый и гордый, что есть – то есть.               Однако Годжо почему-то больше нигде не видно. Тот словно затаился, выйдя лишь для того, чтобы помочь противнику Рёмена и… Бинго! Раз эти двое заодно, а нужный ему ангел выходит только тогда, когда у ненужного проблемы, то решение ясно, как день.              Он снова переводит взгляд на Гето. Тот уже почти закончил регенерировать, кисть руки Рёмена валяется у его ног. Словно в насмешку, он вонзает в неё копьё, пуская кровь, после чего поднимает и откидывает в сторону, выбрасывая её с лезвия подальше, затем – снова принимает атакующую стойку, ухмыляясь. Всем своим видом говоря: «Что, без лишней пары рук уже не такой крутой?» Рёмен, конечно же, злится. Не думает ли эта выскочка, что может победить только потому, что он не может пользоваться всеми своими четырьмя руками? Как самоуверенность…               Не сбавляя прошлых оборотом, Рёмен снова рвётся в бой, больше не желая ни шутить, ни тянуть, этим боем он уже не наслаждается и не заканчивать его раньше времени смысла не видит. Двигаясь так быстро, что Гето и глазом за ним уследить не успевает, он вновь бьёт по копью оставшимися руками, но в этот раз откинуть его не выходит, но зато получается оставить несколько новых пробоин в чужом теле, существенно повредить мышцы рук и раздробить кости. Гето болезненно моршится – Рёмен что, с цепи сорвался? – и отступает, но ему не позволяют, снова заезжая кулаком под дых со всей силы и раздавливая внутренности, пуская кровь вверх по горлу.               В глазах от боли темнеет, в руках рождается слабость, его отбрасывает и впечатывает спиной в землю, и когда Рёмен рывком приближается, чтобы добить, прямо перед носом Гето появляется Годжо и они оба исчезают из-под траектории удара, вот только пара разрезов успевает долететь и повредить шестиглазому крылья.               – Он тебя увидел, – голос Гето звучит глухо, приглушённо, но медленно восстанавливается, – меняем план. Кажется, я больше его не интересую, – усмехается. Не очень приятно осознавать, что кто-то совсем не воспринимает тебя всерьёз. Годжо кивает, по глазам понимая, что делать дальше – к счастью, они хорошо знали боевые повадки друг друга.              Не успевает Гето залечить раны, как на горизонте снова мелькает Рёмен. Приближается почти мгновенно, целится в Годжо, они рассредотачиваются, и Гето теперь старается незаметно бить в спину, пока шестиглазый отвлекает врага. Пару раз даже выходит, из-за чего в Рёмене злость разгорается пуще прежнего, он не может даже задеть нужную ему цель, а какая-то надоедливая муха ещё и вечно маячит перед носом. В чём, блять, смысл всего этого? Почему шестиглазый ангел не хочет с ним больше сражаться? Его эти кошки-мышки до чёртиков уже бесят, и он не шутит!               Пытаясь гнев хоть куда-то выплеснуть, он снова переводит внимание на Гето, не готового к неожиданному нападению, и отправляет в него с пару десятков разрезов, испещряя всё тело глубокими ранами. Рядом – снова вспыхивает белое пятно, забирая Гето, он снова их нагоняет, и всё повторяется заново, при этом оба теперь атакуют его в открытую, меняясь друг с другом, отвлекая внимание от напарника.               На Рёмене всё больше незаживающих из-за странного копья ран. Эти двое явно играют с ним в затяжную войну, видимо, ожидая, когда он достигнет того состояния, когда больше не сможет сражаться. При этом они явно умеют работать в команде: если атакуют одного, другой обязательно прикрывает, а Годжо, когда нужно, ловко перебрасывает атакующего со всех сторон Гето. Рёмен начинает понимать, что пора становиться серьёзным. Он больше не гонится за одним, пытаясь игнорировать другого, а решает сражаться против обоих вместе. Убить их, и плевать на возможность хорошенько подраться. Они его бесят.                Его разрезы резко становятся в несколько раз сильнее и острее, его атаки – чаще и быстрее, его удары – тяжелее и безжалостнее. Он режет абсолютно всё и всех без разбору, оставляя на коже Гето всё более глубокие раны, всмятку давит внутренние органы, отрезает конечности, что ловко ловятся и возвращаются Годжо на место, прирастают на раз-два. Черепную коробку одного пробить до сих пор не получается, и разобраться с надоевшим вторым у него тоже не выходит. Рёмен снова начинает истерически смеяться, он почти на взводе и всё яростнее атакует, опять начиная выходить за рамки своих возможностей. Его глаза начинают болеть сильнее. Он пытается разглядеть ошибки в обороне двух ангелов, и он их находит.                То место, в которое перемещается Годжо, он, кажется, начинает видеть по еле заметным вибрациям в пространстве, но виду не подаёт, привыкает. Хочет удостовериться, что успеет. И когда понимает, что точно сможет, выпускает сразу несколько разрезов в нужном направлении, а Годжо подставляется прямо под них, не понимает, шокировано замирает всего на миг, но этого оказывается достаточно, чтобы Рёмен приблизился и ударил Чёрной молнией прямо по грудной клетке. Гето пару тварей направляет поймать отлетевшего от удара Годжо, старается прикрыть его, сам идёт в атаку, чтобы отвлечь внимание, но мгновенно ловит так много разрезов, что на какое-то время лишается возможности передвигаться – пока мышцы на ногах и руках не зарастут хоть немного.                Годжо, не имея возможности опомниться, снова ловит молнию, отхаркивает чёрной кровью, пытается переместиться, но там, где он появляется, возникают разрезы. Снова. Он сжимает зубы, понимая, что больше этот его трюк не сработает, осознавая, что если он ничего не предпримет, то Рёмен просто размажет его по земле. Но его такая глупая смерть совсем не устраивает. Бесконечность концентрируется на кончиках пальцев, он закручивает физические законы Вселенной в спираль, сдавливает их в одну точку и запускает во врага сияющую синюю сферу, а Рёмен даже не уворачивается – завершённая адаптация, оставленная в подарок Махорагой, позволит проигнорировать атаку. И как шестиглазый забыл? Большая ошибка.                Была бы. Синий облетает Рёмена мимо и до того, как тот успевает заметить, притягивает Гето, что со спины вгоняет в него копьё в самое сердце и заставляет потерять драгоценные секунды, необходимые Годжо для регенерации. Ещё один Синий он отправляет уже в небо, и теперь самостоятельно притягивается к нему, уходя на безопасное расстояние, пока Гето снова перенимает инициативу в сражении. Ещё с десяток сфер появляется вокруг них на большом расстоянии и кругом опоясывают поле поединка, и в те моменты, когда Гето нужно выхватить из-под удара, один из Синих начинает вращаться сильнее, тем самым притягивая к себе. Наличие у Рёмена адаптации превращается в существенный для него самого минус. На него притяжение Бесконечности не действует.                Вот только управляться с таким большим количеством энергии крайне тяжело, и с учётом постоянно работающих на полную шести глаз – чтобы успевать реагировать и прикрывать друга вовремя – Годжо вряд ли хватит надолго. Гето это понимает. Значит пора заканчивать – Рёмен уже достаточно истощён, и можно доставать последний козырь.               Он меняет стойку. А вместе с ней и всё настроение битвы, из-за чего даже Рёмен удивлённо и заинтересованно охает. Атмосфера резко тяжелеет в разы, начиная искрить напряжением, Годжо, понимая происходящее, сжимает кулаки, пальцами впиваясь в собственные ладони до крови, но развеивает каст Синих, давая другу место для того, чтобы развернуться. Больше помощь шестиглазого не то что не понадобится – он будет только мешаться. Годжо уходит подальше.                Техника внутри Гето начинает закручиваться, нагреваться, перемешиваться. Все накопленные им грехи принимаются кричать внутри, стонать и рыдать горькими и отчаянными слезами, но бессмысленно – ничего поделать с решением хозяина они не могут, поэтому послушно превращаются в одно сплошное месиво из чистого безумия, собранного, подобно Франкенштейну, из всего подряд. Больше ничего человеческого в них не видно, только одно – боль и страдания от своего незавидного существования. Быть съеденными во второй раз, разве не насмешка судьбы?               – Высшая техника. Водоворот. – На выдохе шепчет Гето заключительные слова, словно выдёргивая с корнями последние предохранители. Теперь, ценою лишения всего, он сможет высвободить столько энергии, сколько потребуется. Игры действительно кончились.                Воздух около него мутнеет и становится тяжелее. Из него буквально начинает сочиться яд, подавляющий всё живое аурой грехопадения, отчаяния и смерти. На копьё с рук Гето переползает чёрный туман и чуть ли не плавит неуязвимое остриё, почти пожирая лезвие, но послушно ограничивается угрожающими покусываниями лишь в сторону противника. Рёмен завороженно смотрит и признаёт: красиво. Разве что-то настолько чёрное и отвратительно пугающее может ему не понравиться? Внутри снова разгорается огонь и ненормальный интерес к происходящему. Что же будет дальше?                А дальше у его носа проносится лезвие с такой скоростью, что он только на рефлексах успевает еле-еле увернуться и отпрыгнуть на приличной расстояние. Движения Гето он не увидел. Как тот приблизился – тоже. Всё случилось быстрее, чем он успел хотя бы моргнуть, ну не интригующе ли?               Предвкушающая улыбка неконтролируемо расползается на его лице, Гето снова двигается, медленно, тягуче, будто под тяжестью, поднимает глаза и острым, как и его лезвие, взглядом, цепляется за фигуру Рёмена. Не моргает. Пялится, будто совсем бездумно – или скорее безумно? – затихает. Словно переставая существовать. Полностью сливается с окружающим миром на атомном уровне, становится единым с пустотой, и Рёмен моргает, думая, что ему кажется – его противник куда-то исчез. Он только и успевает уйти от траектории удара, потому что заранее сдвинулся, предчувствуя, как перед носом снова расплывается чёрный след – постпроекция движения вновь исчезающего лезвия.               Впервые внутри Рёмена что-то содрогается. Он, считавший, что вырос во тьме, словно взглянул в глаза правде – истинной тьмы он никогда и не видел раньше. Истинная тьма всегда жила внутри этого ангела тихим, всепожирающим законом беспристрастного наблюдателя. Наблюдателя, который теперь вышел на сцену, чтобы поглотить чересчур много о себе возомнившую серость.               Интересно, а что случится, если эта серость окажется сильнее? Станет ли она новой тьмой? Почему бы и не проверить.               Когда предчувствие снова предупреждает об опасности, Рёмен уклоняется снова, филигранно уходя из-под удара, полумесяцем рассёкшего пространство перед ним. Тьма щиплет кожу в метре от себя, чувствуется загривком, внушает присущий каждому человеку страх, но он заталкивает это чувство подальше в своё подсознание. Эта угроза – особенность людского восприятия истинной сути Гето Сугуру. Но Рёмен Сукуна всегда плевать хотел на чужие законы и правила, он добивался всего, чего хотел, преодолевая всё своими силами. Да и какую опасность представляют редкие удары, что чувствуются им заранее? И пусть они настолько молниеносны, что даже саму смерть в силах обезглавить.               После следующего уклонения и последовавшего удара, Рёмен направляет столько разрезов, сколько может, в место, где до этого стоял сам и где должен появиться Гето. По каждому разрезу поперёк проносится чёрный полумесяц, цветком расцветая в воздухе, и Рёмен видит Гето, видит его пустой, всепожирающий взгляд, видит несколько десятков копий и пар рук одновременно, чувствует, как его разрезы поглощаются на атомном уровне, словно буквально сжираются и перевариваются во пустоте. Такая мощная атака должна быть очень энергозатратной – он уверен. Рёмен снова режет пространство рядом с противником, потом ещё раз, ещё и ещё, режет до тех пор, пока глаза не привыкают так же, как недавно привыкли к перемещениям шестиглазого.              Наконец-то. Кажется, он понял. Гето просто рубит всё, что находится рядом, и неважно, живое это или нет. Любой объект. Любую технику. Им движет лишь одно желание – поглощать. Не защищаться. Он совершенно ни о чём не думает, не соображает, не мыслит подобно человеку, а кажется всего лишь голодным первородным хищником. Значит нужно просто задавить уроном, накормить так, что он не сможет всего переварить.               Рёмен смеётся сквозь зубы. И складывает печать Расширения территории, призывая:              – Гробница зла.               Врата ада раскрываются, эффект гарантированного попадания со всех сторон наваливается на вторженца, пытающегося поначалу отвечать на каждое рассечение атакой, но всего этого оказывается так много, что его буквально испещряет повсеместно, глубокими ранами вгрызаясь насмерть в плоть, не имеющую возможность уклониться. Разрезы безжалостно рубят тьму, сверкая друг о друга – несколько секунд и от противника, лишённого мощной регенерации, не останется ничего, кроме измельчённого кровавого фарша. И ведь он даже додуматься покинуть чужую Территорию не в состоянии. Лёгкая победа.              Но обратный отсчёт так и не достигает нуля. С появлением белой вспышки прямо рядом с Гето, криком «Сугуру!» и мгновенно вернувшейся осознанностью в тёмных глазах, позволяющей подпустить к себе друга и не навредить, Годжо почти успевает переместить их обоих подальше, но замечает атаку, что достигнет их раньше, и понимает: либо он исчезнет сейчас же и не пострадает, либо оба окажутся в опасности.                Не долго думая, Годжо покрывает своё тело обратной Бесконечностью и отталкивает ею Гето за пределы Гробницы Зла, а потом чувствует, как лицо справа начинает жечь. Чужие пальцы оказываются в его глазницах, на их кончиках появляется бесчисленное количество небольших Мировых разрезов – на большее из-за истощения уже не способен – Рёмен сжимает ладонь и со всей имеющейся у него агрессией вырывает кулак обратно, сдавливая глазные яблоки в кашицу, ломает лицевые кости, разрывает мышцы. В качестве наказания за то, что смел бегать от него и отказываться от нормального боя. Он не забыл. Он всегда помнит каждую обиду и сторицей впоследствии отвечает.                Еле сдерживая душераздирающий крик, Годжо так и падает на колени, ладонями прикрывая повреждённую часть лица. Белый огонь обжигает и без того сверхчувствительные глазницы, продолжает гореть даже после того, как Мировые разрезы испаряются, он нетушимо пылает и обугливает душу. Вместе с потерей глаз что-то внутри Годжо также затухает, и пропадают и техники, рассеиваясь в воздухе, превращаясь в неуловимый эфир. Он резко оказывается полностью беззащитен, снова, прямо напротив врага, что смотрит сверху вниз и довольно скалится. Гробница зла, впрочем, рушится, неспособная простоять дольше – урон, полученный мозгом Рёмена внутри Бесконечной пустоты, сказывается большим ограничением на возможности использования Расширения территории.                – Вот и всё. Вы проиграли, – мужчина хватается за белые волосы и тянет вверх, желая посмотреть на прекрасную картину, сотворённую его руками. Шести – то есть уже трёх – глазый ангел безвольно повисает в его руке, в оставшихся зрачках – ни грамма осознанности. Годжо просто прикрывает правую половину лица, скрипит зубами, дышит часто-часто, но ничего не видит, не слышит, не чувствует, просто борется с обжигающей душу болью. Словно живой труп. Рёмен полностью доволен.               Его горло снова издаёт звуки, напоминающие гиенов смех, он трясёт рукой из стороны в сторону, словно беспомощного котёнка за шкирку тягая корчащегося ангела, а потом чувствует, как горло сжимается, перекрывая воздух. Все движения блокируются.                – Расширение территории. Тюремное царство.                Один миг, и Гето выхватывает Годжо из чужих отвратительных лап и тут же отступает, ощущая, как его цепи ожидаемо рушатся. Он даже не пытается удерживать территорию активной, собственноручно ломает её, аннулируя навык, после чего активирует снова:               – Тюремное царство, – произносит, левой рукой удерживая Годжо, правой – складывая печать. Пальцы еле двигаются, непонятно каким образом принимают нужное положение, невыносимо болят, до сих пор ощущая присутствие белого пламени, но выбора нет. Указательный и большой соприкасаются, безымянный чуть согнут, а последние два – идеально прямые.                Рёмену требуется с секунду или две, чтобы выбраться. Тогда Гето повторяет всё снова. И снова. И снова. И снова. И снова, и снова, и снова, и снова. До тех пор, пока может, не позволяет ему подойти, крепко держит Годжо, защищает своё, ведёт себя больше как загнанный в угол зверь. И параллельно думает о том, что делать дальше. Пока что сил хватает на то, чтобы непрерывно открывать территорию за территорией, но это явно не надолго. Сил, сохранившихся после переваривания всех его тварей, осталось не так много.               Прижимая бессознательного Годжо к себе сильнее, Гето понемногу отходит от Рёмена, шажок за шажком, пока тот не оказывается ровно на стыке его территории. Если отойти дальше – больше не сможет захватить внутрь. А это значит, что тот сможет двигаться, чего нельзя ему позволять, всего одно упущенное Гето мгновение – и всё. Вовремя открыть территорию, вовремя закрыть, снова открыть и опять закрыть, открыть, закрыть, открыть, закрыть-открыть, закрытьоткрытьзакрытьоткрытьзакрытьоткры…                Всё. В душе пусто. Больше не получается. Гето моргает, прижимая Годжо к себе, собираясь до последнего закрывать его своим телом. Рёмен в последний раз разбивает его цепи. Взор красных глаз злобно обращается на бессмысленно упрямствующего Гето, а их хозяин – воистину демон во плоти – делает первый свободный шаг вперёд и останавливается. Опускает взгляд. Видит чужую руку, насквозь прошедшую сквозь его живот со спины, в ней – сияющая сфера. Он моргает недоумевающе всего раз, а рука рывком пропадает назад, окончательно вытаскивая ядро из его тела.               Рёмен медленно оборачивается. У кого хватило сил? Кто смог так легко пробить его тело насквозь? Ни Годжо, ни Кашимо, ни Рика, ни Гето. Никто не смог обойти его защиту голыми руками. Его тело, обретя ядро, стало намного сильнее и прочнее, чем у любого другого ангела, так кто же…?               Такие же рыжие, как и его, волосы. Глубоко сочувствующий взгляд, словно бы его брата, однако смешанный с чем-то холодным и обрекающим на бессилие – так Кендзяку обычно смотрела на мучения своих подопытных. Юношеское лицо, исполосованное глубокими ранами, но твёрдое и полное решимости. Прямо как у Рёмена в детстве. Прямо как у маленького Сукуны, оказавшегося в самом эпицентре разрушающегося на осколки мира. Точная копия.                Та безумная женщина была права. Итадори Юджи и правда оказался особенным.               Кровь подступает к горлу Рёмена. Он быстро, почти неестественно быстро теряет сознание и падает наземь, а юноша просто уходит, бережно вытирая ядро от крови о свою одежду. Машет рукой в небо, просит забрать его к Фушигуро, после чего исчезает за белым полотном, и весь мир погружается в тишину.                Гето всё ещё прижимает к себе Годжо и не может поверить, что всё закончилось. Что они справились. Оба выжили. От переизбытка эмоций он даже начинает истерически посмеиваться до слёз в уголках глаз. Как только Цукумо разберётся со всем, их заберут отсюда, а пока можно и отдохнуть. В голове уже рождаются тысячи сюжетов о том, как они вернутся, не торопясь вылечатся и заживут спокойно. Только вот голова ужасно болит, словно вот-вот лопнет и… что-то течёт из носа. Резко становится невыносимо плохо. Что-то подступает к горлу, сдержаться не получается, он отворачивается от Годжо и выблёвывает всё это нечто на землю в три захода, после чего чувствует себя, наконец-то, легче. А под ногами – чёрная склизская херня, которую его глаза в последнюю очередь пожелали бы видеть. Он и забыл уже о ней.                Чёрная лужица перетекает немного влево, немного вправо и обратно, после чего перекатывающимися движениями уползает куда-то. По пути деформируется, обретает форму – сначала вытянутую, потом более сложную и, в конце концов, идёт уже на двух человеческих ногах. Останавливается около Рёмена, садится на колени. Голова как раз заканчивается формироваться и обретает лицо, точь-в-точь принадлежащее ей при жизни.                Кендзяку наклоняется над лежащим мужчиной и ладонью гладит его по щеке. Мягко улыбается. Тот не без труда, но открывает глаза, расфокусировано глядит вперёд, губы дрожат.                – Давно не виделись, – хрипит он, сам удивлённый собственному голосу.                – Очень. Как твои дела?                – Я… кажется, уже давно не просыпался. Не помню, когда в последний раз менялся с Сукуной. С ним что-то случилось? – Кендзяку качает головой, большим пальцем оглаживает его щёку. Мужчина прикрывает глаза, ластится к её ладони. Лицо его неожиданно стало каким-то более мягким, совсем не похожим на то, какое было у Рёмена. – Хорошо, пусть так. Зато я много снов видел в этот раз.                – Расскажешь?                – Нет, думаю, не буду. Знаешь… Все те истории, я могу написать их, да? Тогда все узнают о них, не только ты.                – Тогда я подожду, когда ты напишешь, а потом обязательно всё прочту. У тебя получится очень хорошая история, я уверена, – теперь уже он качает головой в отрицательном жесте.                – Нет, не думаю, что у меня получится что-то хорошее. Знаешь, я ведь… не очень хороший человек. Разве смогу я… – Кендзяку пытается сказать что-то, переубедить, но он перебивает. – Нет-нет, ты послушай, ты же не знаешь. Я… очень часто злюсь на всё, понимаешь? Я очень зол на весь мир и… свою судьбу. На связь с братом. Может этого не видно, но в моей душе столько всего гниёт и если бы ты не появилась в моей жизни… я мог бы что-нибудь сделать. Не знаю, что именно, но я бы точно не мечтал о том, чтобы однажды поделиться с кем-нибудь историями из своих снов… Это всё благодаря тебе. Спасибо.                – …и тебе спасибо, Дзин, – её голос дрожит, улыбка на губах ломается. Ей хочется сказать так много, извиниться, объясниться, но всё сейчас такое неважное. Свет в его глазах медленно мутнеет, а он, кажется, и не замечает, как кровь покидает тело. Как он умирает. – Как назовёшь свою книгу?                – Название… Я пока не думал об этом, но теперь, когда ты спросила… Отлично бы подошло «Роза Эмпирея», что скажешь?                – Звучит красиво, – он вряд ли уже видит, как её глаза становятся влажными. Одна из слёз всё же стекает по подбородку и капает ему на щёку. Кендзяку поспешно стирает её в надежде, что он не заметил.                – Дело не в красоте, а в смысле. Пусть и буду писать об ангелах, что мне снились, но я не хочу, чтобы это была история о них. Ни о них, ни о людях. Это будет о жизни. О нелёгкой судьбе, которую не избежать, о ненависти и любви, о боли и человечности, о сковывающих сомнениях и свободе. И всё это вместе – лепестки одной единой розы, шипастой, острой, возможно даже ядовитой. И жизнь – она же и есть эта самая роза. Колется, отравляет, но… такая красивая… что нельзя не захотеть… сорвать её…                Дзин с трудом договаривает последние свои слова и замолкает. Кендзяку тоже молчит. Чувствует рукой, что он не дышит. Слёзы текут по её щекам, словно пробившая дамбу река, она не издаёт ни звука, однако её губы дрожат, словно она вот-вот разрыдается в голос. Сглотнув ком в горле, она наклоняется и касается губами его лба.                Всё-таки самым большим грехом Кендзяку была не жестокость по отношению к бесчисленному количеству людей. Самым большим её грехом был отказ от любви.                Подняв свои глаза, она поворачивается к Гето и умоляюще смотрит на него. Вздохнув, он нехотя, но аккуратно укладывает Годжо на землю, подстелив ему под голову свой пиджак, и подходит к Кендзяку. Кладёт руку на плечо почти мёртвого человека, тело которого уже готова покинуть душа. Вернее, души. Эти две, Сукуна и Дзин, видимо, случайно зацепились друг за друга в одном из путешествий через Сансару, из-за чего были обязаны перерождаться вместе, в одном теле. Когда спал один, бодрствовал другой. Или так должно было быть. Душа Рёмена оказалась сильнее и подавила другую, а дальше произошло то, что произошло.                Кендзяку благодарно кивает Гето, после чего её человеческая форма теряет чёткость, волнуется, изменяется, становится похожей на шипастые вьюны, и она набрасывается на тело рядом с собой, режет, терзает гневно, разрывая на кровоточащие куски. Обращается огромной клыкастой пастью и сжирает всё, что остаётся от человеческой оболочки, заглатывает кости, хрустит ими, смакует мясо и потроха. А Гето всё держится за душу Дзина. Она чиста и безгрешна, у неё попросту не было возможности запятнаться. Душа Рёмена – чёрствая и прогнившая. Гето бы даже пожалел этого человека, но то, что тот сделал с Годжо… Не все люди достойны спасения, как и говорила Кендзяку.                Доев всё, что можно было, чёрное существо снова принимает форму маленькой спокойной лужицы у ног Гето. Душу Рёмена, всё ещё полную грехов, тянет вверх, в Сансару, но он до последнего цепляется за Дзина, хочет утащить страдать с собой, однако притяжение становится всё сильнее, а его брата намертво пригвоздило рукой Гето к Земле. В конечном итоге Рёмен уходит. Надолго. Один. Дзина, свободного от тяжкого груза, также отпускают. Сразу в следующую инкарнацию.                Закончив своё дело, Гето возвращается к Годжо и поднимает его на руки, собираясь уходить – интуиция подсказывает, что за ними скоро придут. Кендзяку же послушно ползёт за хозяином.                – А ты почему не уходишь? – Она стыдливо молчит, из-за чего он устало и немного разочарованно вздыхает. – Я уже искупил все твои грехи. Ты чиста и можешь уходить, хватит заниматься самобичеванием, ладно? Он ждёт тебя.                Гето строго смотрит на чёрную жижицу, что нерешительно волнуется, но всё же успокаивается. Душа покидает эту форму, прекратив цепляться за свои деяния, и принимает подаренное ей прощение. Ради него. Ради Дзина.                Грехи Кендзяку же проваливаются в пустоту на замену всем тем, что были пожертвованы ради победы над Рёменом. Теперь то, что осталось от неё – единственный житель его души. И другими обзаводиться он не собирается.