Перепутье. Том I.

      Тэхён вернулся в свои покои уже в глубоких сумерках. Комната встретила оставленным беспорядком, как поле битвы: размётанными пергаментами, перевёрнутыми кубками и вещами, о назначении которых он сам уже едва помнил. Советник тяжело вздохнул и шагнул к углу, где покоилась эльфийская сумка. Старый подарок, некогда добытый в награду за услугу, уже даже успел забыть, за какую.       Кажется, он очистил ручей, снабжающий водой деревню, и помог вылечить детей.       Да, точно, это было тогда.       Несколько лет назад его занесло в эльфийскую деревню, где ручей, питающий селение, потемнел и отравил воду, а редкие эльфийские дети слегли с жаром; тогда он опустил ладони в поток, вывел гниль наружу и очистил источник. В тот же день ему отдали в награду эту сумку.       Тэхён принял дар без особого удивления: сумка и сумка — ведь в странствиях он встречал вещи и полезнее. Но чудо её открылось позже. Она не имела дна и принимала в себя больше, чем мог бы унести обоз, и при том оставалась лёгкой, словно пустая, не тяжелее килограмма даже с полным запасом вещей. Лишь тогда Тэхён по-настоящему оценил артефакт.       Он поднял сумку и, поколебавшись, вывернул её вверх дном. По полу покатилась настоящая лавина всяческого хлама: гладкие камешки, едва светящиеся в темноте ровно настолько, чтобы не налететь на табуретку. Гребень со сломанными зубьями. Незаправленный масленый фонарь. Моток бечевы, изъеденный мышами, теперь больше напоминал паутину, чем верёвку. Несколько мышей, которые с писком разбежались в разные стороны.       Три пробки от бутылок, тщательно завернутые в куски ткани, хранились так, словно в них заключалась редкая сила. Какая именно, Тэхён так и не смог вспомнить. Из груды хлама вывалилось пожелтевшее письмо. Он не решился раскрыть его даже теперь: одного взгляда на печать хватило, чтобы понять — текст должен оставаться тайной, иначе бумага рассыплется в пыль.       Советник обвёл всё это богатство тяжёлым взглядом, а затем махнул рукой. Пусть лежит. Кто знает, может, однажды и пробка от бутылки кому-то спасёт жизнь? Не просто же так он сохранил их? Вдруг это тоже артефакты, раскрыть потенциал которых он всё ещё не смог?       Однако сейчас он собрался в дорогу, и дорога требовала совсем иного подхода — в сумке должны были остаться лишь нужные вещи.       Он начал аккуратно складывать в нее вещи, нужные путнику. Плащ с капюшоном, легкий, но теплый, сшитый из плотной серой ткани, зачарованный Тэхёном не пропускать ветер и дождь. Сапоги запасные, в том числе и теплую одежду. Маленький походный котелок и кожаный бурдюк для воды.       Замер на секунду. Подумал и достал бурдюк обратно. Его он заполнит водой и повесит на пояс, чтобы в любой ситуации иметь доступ к воде. Ведь как гласит первый закон магии: магия не берётся из неоткуда. И создать воду из ничего просто напросто невозможно. Разве что из воздуха вытянуть частичку воды. Но что делать, если воздух сухой или он в пустыне?        Тэхён кивнул себе и продолжил сборы. В сумку отправился нож с потемневшей рукоятью. Следом — связка трав, высушенных ещё весной: от боли, от ран, а может, и от тоски по дому. Затем тонкий свиток карт, где реки изгибались прихотливо, так что временами напоминали следы чернил, расплывшихся от влаги.       Туда же отправились несколько одеял и спальник. Ненадолго завис, оглядел комнату и закинул внутрь светящиеся камушки. Клубок веревок, тарелки, пара стаканов, молоток. Зачем? Кто знает, что может пригодиться.       Сверху он положил небольшой мешочек с монетами достаточно весомыми, чтобы склонить к дружелюбию любого хозяина трактира.       Когда сумка проглотила всё до последней мелочи, Тэхён позволил себе короткую усмешку. Хлам остался пылиться в углу, полезные вещи скрылись в бездонной тьме сумки. И тут его взгляд зацепился за лист бумаги, оставленный на краю стола. Он протянул руку и развернул его.       Витиеватый почерк Джиа никак не соответствовал участнику военной дружины.       «Юнги никого не порекомендовал. Мы будем ждать тебя у восточных ворот на рассвете, как и условились.»       Тэхён перечитал еще раз. И снова. И с каждым разом буквы казались тяжелее.       Юнги.       Имя отозвалось неприятной прохладой. При чем здесь он?       Нахмурился, перечитав четвертый раз. Она что, всерьез решила, что некромант составит им компанию? Бред какой-то. Юнги? В дорогу? С ними?       Сестра редко позволяла себе лишние слова. Если уж она упомянула имя, значит, оно что-то да значило.       Лист в его пальцах дрогнул от сквозняка или от того, что рука советника ослабла. Он положил записку обратно, но взгляд предательски возвращался к ней.       Неужели его друг и правда поедет с ними? Или же он просто проводит? Что Юнги вообще обо всем этом думает?       Тэхён глубже втянул воздух, поднял сумку и задержался на пороге в спальню. Нужно было немного поспать. Рассвет даст ответы, но он не был уверен, что готов их услышать.       Ночь не принесла отдыха.       Тэхён растянулся на широкой постели, но покоя в ней не было: он ускользал, как вода меж пальцев. Сон приходил обрывками. Смутные видения сменяли друг друга, оставляя после себя гнетущий осадок. Холодный взгляд принца, маски в кровавых руках толпы, силуэт Юнги, будто сама смерть. Каждое новое пробуждение возвращало Тэхёна к тем же мыслям, только тяжелее прежних.       Он ворочался с боку на бок, стараясь стряхнуть невидимый груз, но облегчение не приходило. Слова принца крутились в голове, как лезвия, и каждая новая мысль жалила сильнее прежней. Больше всего резало память то, с какой лёгкостью его отстранили, словно пешку на деревянной доске. В груди висело предчувствие, что именно его собственные шаги, его замыслы и интриги открыли двери беде.       Тэхён прикрыл глаза ладонью, но темнота под веками только сгущалась. Что скажет Юнги? Некромант никогда не был щедр на слова, но каждое из них жгло острее кинжала его сестры. Встретив друга у ворот, услышит ли он правду, от которой не скрыться даже в собственной бездонной сумке?       Часы тянулись мучительно, и каждый удар сердца отзывался в груди тяжёлым эхом тревоги. Когда предрассветный час заглянул в окно, советник встретил его измождённым, с сухими глазами; ночь вытянула из него всю влагу, оставив жгучий осадок сомнений.       Когда в окне лишь едва посеребрилась полоска неба, он уже натягивал легкий плащ, застёгивал пряжки и привычными движениями собирал волосы в хвост.       Тэхён всё ещё тлел слабой и призрачной надеждой, что король выйдет проститься или хотя бы пошлёт слово в дорогу. Но у дверей покоев его встретила немая стража. Двое шагнули из тени и двинулись следом. Их долг: проводить советника прочь, убедиться, что он покинет дворец и ступит на дорогу, которую ему указали, без права сворачивать в сторону.       Конюшня дышала сыростью. Лошади беспокойно перебирали копытами, улавливая чужую тревогу вместе с ранним часом. Стражники не торопили, но и взгляд не отводили, пока Тэхён запрягал Эверест, натягивал подпругу, приглаживал уздечку.       Вскоре он вышел на мостовую, что вела сквозь спящий город к восточным воротам. Ночь уже отступала, но рассвет еще не вступил в свои права. Наступил зыбкий час между дыханиями мира: фонари давно угасли, улицы утонули во мраке, и в домах ещё не зажглись огни свечей.       Тишина лежала на улицах, и лишь редкий лай пса да скрип распахнувшегося ставня тревожили её покой. Камни мостовой мерцали росой, легкая прохлада пробиралась сквозь подошвы сапог.       Копыта били о камень, звук казался слишком громким в застывшей тишине. Город спал. Его улицы тянулись пустыми рядами, узкими и высокими домами, чьи крыши сходились слишком близко, и рассвету приходилось пробираться меж ними тонкими серыми нитями.       У лавок висели перекошенные или окованные железом опущенные ставни, с тонким налётом ночной влаги. Деревянные вывески, что днём жалобно поскрипывали на ветру, теперь замерли, точно уснули вместе с городом. В воздухе стоял запах вчерашнего дня: пролитое у трактира пиво, гарь от кузницы, пряные следы трав, которыми ещё недавно торговали лавочники. Всё это сливалось в тяжёлое дыхание города, усталого после ночи и ещё не пробуждённого к дневной суете.       Иногда в переулках мелькали тени: кошки, что шмыгали к мусорным кучам, или поздние гуляки, торопившиеся домой, пряча лица в высоко поставленных воротниках. Дважды он видел, как распахивалось окно и женская рука стряхивала воду из кувшина: капли падали вниз, разбиваясь о мостовую, и эхом отзывались в груди.       Город в это время был похож на огромного зверя, что свернулся клубком и дремлет. Он ещё не открыл глаза, но уши его чутко ловили шаги.       Восточные ворота ждали впереди, и с каждым мгновением становилось всё яснее: когда они откроются, обратного пути не будет.       У ворот его ждали двое. Джиа сидела на белой кобыле. Рядом Юнги, мрачный и неподвижный на гнедой лошади с белым носом, не всадник, а изваяние, оседлавшее животное. Черная мантия скрывала его фигуру, капюшон падал на бледное лицо.       Тэхён натянул поводья, замедляя шаг Эверест.       — Юнги?.. — удивление вырвалось прежде, чем он успел его удержать.       Некромант дёрнул уголками губ.       — Ты и впрямь надеялся, что отправишься без меня? — в голосе прозвучал яд усмешки. — Думаешь, справишься в одиночку? Скорее навлечёшь ещё большую беду, а Джиа просто не сумеет вытащить тебя из нее.       — Я не нуждаюсь в твоем сопровождении, — возразил Тэхён слишком резко. — Это моё наказание, не ваше. Тем более не твоё.       Юнги склонил голову, глаза его недобро сверкнули.       — Не моё? — тихо рассмеялся. — Ты глупее, чем я думал, Тэхён. Ты называешь это наказанием, а я называю дорогой, на которую тебя толкают в одиночку, чтобы сожрать и выплюнуть, не переварив. Думаешь, я буду смотреть, как тебя отправляют на смерть?       Он дёрнул поводья, конь под ним переступил и фыркнул.       — Мы друзья, — резко сказал Юнги после короткой паузы. — Или ты забыл? Сколько раз я вытаскивал тебя из ям, в которые ты сам падал? Сколько раз закрывал глаза на твою двуличность, на твои дворцовые игры? И ты думаешь, я оставлю тебя теперь?       Тэхён нахмурился, хотел возразить, но не сразу нашёл слова. Сердце билось неровно.       — Юнги… это не твоя война.       — Ошибаешься, — перебил его некромант. — Она моя ровно настолько, насколько ты сам стал частью моей жизни. Ты решил нас оттолкнуть, но я слишком хорошо знаю, когда тебе нужна помощь.       Он снял капюшон, позволив рассвету коснуться лица, и посмотрел прямо, не моргая:       — Я не оставлю тебя, даже если ты сам выгонишь меня сотню раз. Потому что не всё в этом мире решаешь ты, Тэхён. Тем более в этом городе мне уже давно стало скучно.       Тэхён сжал поводья, бросил быстрый взгляд на сестру, словно ища у неё поддержки, что можно отвергнуть упрямство некроманта. Но Джиа лишь пожала плечами, уголки губ её дрогнули.       — Он прав, — сказала она спокойно. — Я еду с тобой ровно по той же причине. Потому что мы семья. И потому что бросить тебя одного — значит предать.       Эверест переступила ногами, откликнувшись на её речь.       Тэхён опустил взгляд. Под тяжестью их слов земля уходила из-под ног. Всё, что он выстроил для своего одиночного пути, трещало и осыпалось. Приготовленные возражения рассыпались в прах.       — Вы не понимаете, — глухо произнёс он. — Эта дорога… она заберёт слишком многое.       — Тем больше причин не отпускать тебя одного, — отрезал Юнги, снова натянув поводья так, что конь всхрапнул. — Один ты станешь добычей. С нами хотя бы есть шанс.       Джиа выпрямилась в седле, ее волосы тронули первые лучи рассвета. Она смотрела на брата серьезно, не отводя взгляда.       — Мы не нуждаемся в твоем разрешении, — произнесла она строго.       Тэхён глубоко выдохнул. Мир качнулся, как река, что пошла сильным течением и уже несла его с собой.       Всё решено.       — Нас трое, — произнес Юнги с таким видом, будто подвел итог. — Проводника будем искать в следующем городе?       Тэхён покачал головой, ощутив, как в груди неприятно кольнуло сомнение.       — Нет, должно быть четверо. Я вчера нашел человека, который согласился провести нас через Выжженные Земли.       Он обернулся, вглядываясь в молочный туман, клубившийся за воротами. Пустые улицы тянулись глухо, и тревога поднималась всё выше: неужели они опоздали, и Чонгук уже уехал, решив, что ждать бессмысленно?       Тэхён сжал зубы. Нет, никто не опоздал. Рассвет только начинался, тени еще не растаяли, и ворота открылись всего минуту назад. Он пришел вовремя — как и обещал. Если наемный проводник передумал, то это уже не его вина. Но зачем тогда было соглашаться?       И вдруг тишину улицы прорезал мерный стук копыт. Из тумана выступил всадник на коне цвета ночи. Мощное животное двигалось размеренно, грудь его вздымалась широкой волной. На морде сверкало белое пятно в форме ромба.       Чонгук подъехал к ним, быстрый и цепкий взгляд скользнул по каждому и задержался на мгновение на Тэхёне, прежде чем он вновь стал бесстрастным.       Ну слава богам.       — Чонгук, — произнес Тэхён, беря слово, — наш проводник. Это моя сестра, Джиа. А это Юнги. Некромант.       Чонгук кивнул. На лице мелькнуло выражение, будто он был доволен встречей, но прятал это под напускной сдержанностью.       — Проводник, — протянул Юнги, чуть склонив голову. — Надеюсь, ты не из тех, кто путает север с югом?       Чонгук хмыкнул.       — А ты не из тех некромантов, что разговаривают только с мертвыми?       — С ними честнее, чем с живыми, — усмехнулся Юнги, в голосе скользнул сарказм.       — Живые хотя бы могут ударить в ответ, — отозвался Чонгук с лёгкой насмешкой на лице.       — Ну знаешь ли. Мёртвые порой бьют сильнее.       — Принимается.       Джиа поправила поводья, едва заметно усмехнувшись. Тэхен закатил глаза, но понял: они не спорили — скорее пробовали на прочность друг друга, прощупывали силу. Два характера столкнулись, и оба остались при своем. Дорога от этого показалась уже не такой тягостной.       — Ко мне у тебя нет вопросов? — Джиа склонила голову набок, всматриваясь в нового спутника.       Чонгук, не меняя невозмутимого выражения лица, оглядел ее.       — Спина прямая, руки крепки, взгляд не бегает, слова ложатся твердо. К воину вопросов нет.       — Даже к полу? — удивилась она, в голосе скользнула тень иронии.       — Пол? — он хмыкнул, но прозвучало скорее как отрывистый смешок. — Я не из тех, кто меряет силу по длине косы. В бою все равны. А если кто и падёт — одним телом больше, одним меньше, меня это мало тревожит, когда оплата вперед. Мое дело — довести вас, дальше вы сами по себе.       — Успокоил, — Джиа прищурилась, и в глазах у нее мелькнул озорной огонек. — А сам-то что умеешь?       — В бою и узнаете, — отрезал Чонгук и повел плечом, направив коня вон из города.       Юнги, нахмурившись, натянул поводья, подталкивая коня следом за ними.       — До Каравеллы пойдем караванным трактом, — ответил Чонгук уверенно. — Там оставим лошадей, сядем на корабль и возьмем курс на Белмир. Из Белмира — другой корабль до Осинова Града.       Джиа нахмурилась, не скрывая недовольства:       — А почему не плыть сразу в Осинов Град?       Тэхён вздохнул, зная ответ прежде, чем его озвучил проводник.       — В Каравелле не всегда найдутся безумцы, жаждущие угробить свой корабль, — произнес Тэхён, вспоминая всё, чему его учили во дворце. — Осинов Град держит морской обмен только с Белмиром. С иными городами он дел не ведет. И не из-за прихоти, а вынужденной политики.       — Что с ним не так? — Джиа не унималась. — Торговля идет, люди живут. Да, земли вокруг бесплодны, но сам город процветает же.       — Ну как процветает, — хмыкнул Юнги. — Туда ссылают неугодных. Это тебя совсем не смущает? И местность вокруг с кучей тварей тоже?       — И что? — Джиа дёрнула плечом. — Город на границе с Выжженными Землями. Представить сложно, какая там прокачка навыков сразу.       — Ага, — пробурчал Чонгук, в голосе его мелькнула язвительность. — Отдаться василиску или ночным гончим — великая радость.       Он усмехнулся, окинул их взглядом и, качнув головой, добавил:       — Забавная у нас компания: одна спешит в объятия смерти, другой с мертвыми болтает. Удобно.       — А третий, выходит, мнит себя слишком умным, — парировала Джиа. — Но я посмотрю, как ты запоёшь, когда первый болотный ходун вцепится тебе в горло. Может статься, еще и поблагодаришь, что рядом есть те, кто привык иметь дело с тьмой.       Она произнесла это спокойно, но в словах прозвенел металл, и даже Эверест повела ухом, будто уловила напряжение.       Юнги усмехнулся уголком губ, не вмешиваясь, но глаза его блеснули — он наслаждался легкой стычкой.       Чонгук лишь хмыкнул.       — До Каравеллы примерно семнадцать дней пути при идеальной погоде. Если дожди размоют тракт, то все двадцать, — продолжил он, глядя прямо перед собой. — Если повезет, доберемся без потери времени.       Джиа присвистнула, не скрывая удивления:       — Двадцать дней? Мне казалось, куда меньше. Мои дружинники продлевали путь и за две недели.       — Меньше — только если хочешь оставить кости в дороге, — усмехнулся проводник. — Или вы все воины, да? Каравелла стоит у моря, и дорога до нее всегда проверка на выносливость. Тропа редко бывает тихой, на ней всегда хватает желающих поживиться за чужой счет, и они чаще всего приходят с ножами.       — Бандиты, — уточнил Тэхён.       — И не только, — кивнул Чонгук. — В низинах живут дикари, а в холмах промышляют шайки, что режут караваны под корень. Бывают и звери, что чуют кровь за версту.       Юнги вскинул голову, глаза его блеснули.       — Я считал, что дорога до второй столицы расчищена дворцовой дружиной, — он повернулся к Джиа. — Халтурила?       — Расчищена, — вступил в диалог Тэхён. — Но что толку? Дорога — это жила, по которой течет жизнь, а где кровь, там и хищники. Не всякий отряд дружины сумеет держать ее чистой двадцать четыре на семь. Даже караваны набирают к себе защитников.       Первое время дорога вовсе не казалась пустынной. Хотя стены города давно остались позади, тракт жил своей жизнью. Шли крестьяне с корзинами и мешками: кто везенными на телегах, кто за плечами. Проходили купцы, поглядывавшие на них с подозрением. Мимо тянулись караваны осликов, груженных вином, мехами и солью.       Толпа не поредела даже к полудню. Шум голосов сливался в гул, лошади фыркали, собаки лаяли, где-то плакал ребенок.       — Никто не проголодался? — первой нарушила тишину Джиа. Она поочередно взглянула на спутников, словно проверяя их выносливость.       Юнги потянулся в седле, хрустнув плечами, и кивнул.       — Пора бы, — сказал он с ленцой. — С пустым брюхом и дорога кажется длиннее.       — Коням отдохнуть тоже было бы не плохо, — признал Тэхён, гладя шею Эверест.       Чонгук не сказал ни слова. Он лишь дернул поводья, свернул с оживленного тракта в сторону, к небольшой рощице, где тень от яблонь падала гуще. Дорога туда была утоптана, видно, место знали и другие путники.       — Привал, — бросил он коротко.       Они въехали под полог рощицы, и шум тракта сразу стих, будто кто-то за ними прикрыл дверь. Лишь ветер шелестел в листве, да невидимая птица пискнула где-то в глубине, и эхо её отозвалось в ветвях. Запахи дороги: пыль, пот, навоз — рассеялись, сменившись сыростью травы и легким ароматом яблок.       Чонгук первым спрыгнул на землю и обвязал поводья у низкой ветки. Сорвал яблоко и скормил своему коню.       Юнги, лениво кряхтя, последовал примеру, с наслаждением расправив спину.       — Как же хорошо передвигаться на своих двоих, — пробубнил он, падая на траву и вытягивая ноги.       Чонгук хмыкнул:       — Что ты скажешь через неделю?       — Через неделю я привыкну, — возразил Юнги.       — Ну-ну, — Чонгук ухмыльнулся.       Джиа спрыгнула легко, дорога не оставила на ней ни следа усталости. Огляделась, взгляд проскользил между стволов, проверяя, нет ли рядом чьих-то лишних глаз.       Тэхён задержался дольше всех, провел ладонью по влажной гриве Эверест, и кобыла отозвалась тихим фырканьем, тряхнув ушами. Спустился с седла осторожно, рана в боку давала о себе знать. Когда ноги коснулись земли, в бедрах отозвалась ломота, а икры предательски свело судорогой. Он едва заметно поморщился, прикрыв гримасу привычной мягкой улыбкой.       Несмотря на то, что ездить верхом ему доводилось не раз, непривычная долгота пути давала о себе знать: каждая связка, казалось, помнила качку седла. Тэхён сделал несколько шагов, потянулся.       Рана в боку, хоть и нанесённая две недели назад, жгла так, словно всё случилось вчера. Шесть часов в седле стерли иллюзию покоя, оставив только пульсирующую боль под рёбрами. Каждый шаг отзывался глухим напоминанием о клинке, что когда-то вошёл слишком глубоко.       Выдохнул тяжело, но уже в следующее мгновение выпрямился, как ни в чем не бывало. Давать другим, а точнее конкретному некроманту, повод для шуток в свою сторону он не планировал.       Тэхён поправил сбившийся плащ, пригладил светлые пряди. Рука привычно коснулась ремня, где висел бурдюк, но тут же отдернулась: к воде в нём он не прикасался без нужды. Для мага воды это было не питьё, а запас силы, который нельзя тратить легкомысленно.       — Здесь тихо, — сказал Тэхён, делая вид, что просто наблюдает. — Хорошее место для привала.       Юнги, ворча себе под нос, развязал седельную суму и вытянул сверток с хлебом и сушеным мясом. Он небрежно бросил его на траву и тут же растянулся рядом, подложив руки под голову.       — Работать я не обещал, — лениво бросил он. — Но есть обещаю.       Джиа закатила глаза, поднялась и скрылась между стволами. Вскоре вернулась с котелком, наполненным водой из ручья, что журчал неподалеку. Она опустилась у огня и ловко принялась за готовку. Насыпала горсть крупы, добавила щепоть трав, что прихватила в дороге, и помешала деревянной ложкой.       Вскоре еда была готова.       Чонгук разлил еду по деревянным мискам. Джиа устроилась ближе к огню, Юнги нехотя подтянулся, буркнув что-то невнятное. Тэхён принял миску, кивнул благодарно, хотя ел медленно и даже рассеянно.       — Ну что ж, — первым нарушил молчание Юнги, явно приободрившись после пары ложек. — Следопыт ты или кто другой — рассказывай. Нам будет полезно знать, с кем делим дорогу.       Чонгук поднял холодный взгляд.       — Я не нанимался душу выворачивать.       — Душу оставь себе, — ухмыльнулся Юнги. — Но хоть что-то о тебе знать необходимо. Без этого доверие выглядит пустым словом.       — Доверие, — Чонгук покачал головой, отставив пустую миску, — рождается не от слов. Оно проверяется делом.       Огонь потрескивал, поднимая в воздух лёгкие искры. В мисках остывала каша, и вместе с ней спадало напряжение. Но Юнги не отставал: он щурился на Чонгука, как кот на чужака во дворе.       — Ну и молчун же ты, — хмыкнул, ковыряя ложкой донышко. — Но всё равно видно, что дорога твой дом. Ты да Джиа единственные не запыхались.       Тэхён подавился кашей, недовольно взглянув на друга. Такой подставы он не ожидал. Чонгук же бросил короткий взгляд, но промолчал.       Джиа подхватила:       — Разве не так? Ты на лошади держишься, будто рожден на ней. Я знаю, что говорю.       Чонгук склонил голову, уголок губ дёрнулся.       — Тут ваша правда. Ездить приходилось. И много.       — Одному? — тихо спросила она.       Небольшая пауза. Треснул сучок в огне.       — Чаще всего, — признал Чонгук.       — А семья? — Джиа подняла на него свои огромные карие глаза.       — Нет семьи, — ответил коротко.       Юнги присвистнул.       — Вот оно как. Потому и с клинком не расстаёшься?       Чонгук пожал плечами.       — Когда путешествуешь один, лучше, чтобы сталь знала руку.       Джиа кивнула, словно это объяснение сорвалось с её собственных губ, и в голосе зазвенело мягкое уважение.       — Тогда мы тебе заменим семью на время пути.       Чонгук впервые позволил себе слабую усмешку.       — Посмотрим. Джиа заметила, что Чонгук не отвёл взгляд сразу, впервые позволив ей приблизиться, и воспользовалась этим. Она положила ложку на край миски и подалась вперёд:       — Значит, тебе привычнее дорога, чем крыша над головой? — спросила она негромко, стараясь не спугнуть откровения, как близко подобравшегося зайца.       Чонгук кивнул.       — В пути я знаю, чего ждать. Камень под ногой, зверь в чаще, человек на тракте. Дом… куда сложнее.       — Дом — это же не стены, — возразила она мягко. — Иногда дом — это люди рядом.       Он усмехнулся уголком губ.       — Люди приходят и уходят. Тропа остаётся.       — Тропа тоже может завести в тупик, — не уступала Джиа. — Тогда ищешь новую. С людьми так же.       Чонгук помолчал, разглядывая её, решая, стоит ли продолжать. Потом нехотя произнес:       — Ты слишком разговорилась.       — Это я еще тактично проглатываю некоторые фразы, — усмехнулась она.       Чонгук, к удивлению всех, ответил коротким смешком в ответ.       — Если это у тебя тактика, боюсь представить стратегию.       Джиа улыбнулась уже открыто.       — А я думала, ты не умеешь шутить.       — Просто редко нахожу с кем, — признался он тихо.       Тэхён сидел чуть поодаль, держа миску на коленях. Ел медленно, она была лишь поводом занять руки. Но взгляд то и дело возвращался к костру, где Джиа и Чонгук вдруг разговорились так, словно знали друг друга уже очень давно.       Он не ожидал, что сестра найдёт с ним общий язык так быстро: Джиа обычно держала чужаков на расстоянии — острая на слово, недоверчивая, проверяющая каждого на прочность. Но рядом с Чонгуком её голос звучал мягче, спор затевался не ради спора, а в слабой попытке наладить близость. Она смеялась едва слышно, и в глазах появилось тепло, которое Тэхён привык видеть рядом с собой и Юнги.       Советник опустил взгляд в миску, почувствовав, как внутри кольнуло тонкой иглой зависти. Сестра легко, мимоходом, открылась перед чужим, тогда как он сам всегда прятался за масками, за словами и улыбками, скрывавшими его душу.       Она — свободная и искренняя.       Он — всегда обрамлённый рамками роли, обязанностей, собственной осторожности.       Как-то глупо вышло.       Чонгук отставил миску и поднялся, стряхнув с колен траву.       — Ну что, — бросил он, глядя на Джиа. — Пора проверить, чего ты стоишь на самом деле.       — Сейчас? — она вскинула брови. — Я только поела.       — В Выжженных Землях враг ждать не станет, — отозвался он и уже обнажил клинок. Сталь сверкнула, поймав отблеск огня.       Они сошлись в два шага друг от друга, воздух между ними натянулся, как тетива. Первый удар Чонгука пришелся стремительно, но Джиа отбила его боковым движением, и звон клинков прокатился по рощице, разгоняя птиц в ветвях.       Он атаковал снова и снова: широкие взмахи, резкие уколы, но Джиа двигалась легче, чем казалась за трапезой: её шаги были быстры, каждый поворот корпуса уходил от удара, каждая защита оборачивалась контратакой. Она отразила выпад, отбросила его клинок в сторону, и огонь костра дрогнул от порыва воздуха.       Юнги поднялся на локтях, жуя последнюю корку хлеба, и с интересом наблюдал.       — Смотри-ка, — протянул он, — наша девочка ни в чем не уступает.       Тэхён гордился сестрой.       Последний их обмен звоном разнёсся по роще, и Чонгук отступил, убрав клинок в ножны. На губах его мелькнула короткая улыбка.       — Недурно, — признал он. — Даже слишком недурно.       Джиа тяжело дышала, но глаза её горели.       — Я предупреждала, я не так проста.       Чонгук встряхнул руками после схватки с Джиа, взглянул вверх, к ветвям яблони, тянувшейся над костром. Он сорвал плод и, не раздумывая, метнул его прямо в Тэхёна.       Советник поднял глаза слишком поздно: яблоко уже летело, сверкая боками в солнечных лучах. Но прежде, чем оно ударило в лицо, чья-то рука перехватила его в воздухе.       — О, — лениво протянул Юнги, подбрасывая яблоко на ладони. — Успел. А вот ты нет. Считай, минус один.       Сука. Что за очередная попытка застать его врасплох?       Тэхён медленно поднялся, и в взгляде сверкнула злость.       — Что это было, Чонгук?       Тот пожал плечами, не показывая ни тени сожаления.       — Проверка. Если бы это был клинок, а не яблоко, ты бы уже был мертв. На дороге никто не спросит, готов ли ты к удару, и не станет ждать, пока ты примешь боевую стойку.       Глаза Тэхёна блеснули гневом и стыдом.       Юнги, усмехнувшись, надкусил яблоко с громким хрустом.       — По крайней мере, яблоко вкусное.       Остатки каши ушли в траву птицам, миски — в эльфийскую сумку. Тэхён, не спеша, прошелся носком сапога по костру, рассеял золу, плеснул водой из ручья. Она шипнула и мгновенно впиталась.       Дорога до вечера не запомнилась ничем особым. Она петляла сквозь поля и низины, тянулась меж редких рощ и крестьянских дворов. Джиа и Чонгук переговаривались, то смеясь вполголоса, то споря о пустяках.       К вечеру путь загородил обоз, огромный и медлительный, как черепаха. Пришлось сворачивать к лесу и вести коней меж деревьев. Те фыркали недовольно, сбивая копытами гнилые листья.       Когда солнце покатилось к закату, они решили остановиться в небольшой деревне, прижавшейся к дороге.       — В Ольховце неплохая таверна, — проговорил Юнги, направляя лошадь за Тэхёном.       Советник лишь кивнул, не находя в себе сил ответить. Спина ныла, ноги затекли, руки онемели. Седло срослось с телом; мысль слезть и снова почувствовать землю под ногами грела и жгла одновременно.       Он мечтал о бане, да просто о горячей воде, чтобы смыть дорожную пыль и тяжесть долгих часов. Он мечтал о постели, неважно какой, — лишь бы в ней не водились клопы и матрас не оказался сплошным комом соломы. С каждым шагом коня эти мечты становились живее, почти ощутимее: пар, поднимающийся от бочки с горячей водой, и мягкая подушка, в которую можно уткнуться, забыв обо всем.       И всё же где-то на краю сознания теплилась трезвая мысль: дорога только началась, и впереди будут недели, если не месяцы такой же езды, холода и усталости. Его силы уже иссякали, а впереди ждало гораздо больше испытаний.       Бок тянуло ноющей болью — сперва слабой, но к вечеру каждая тряска в седле отзывалась тяжёлым камнем. Тэхён знал: рану следовало бы перевязать заново и смазать целебной мазью, что дали дворцовые лекари.       Он молчал, стараясь не подавать виду, хотя каждая неровность дороги прожигала тело, будто кто-то невидимый нажимал пальцами прямо в больное место.       Тэхён стиснул зубы и крепче натянул поводья, пряча досаду под привычной холодной маской.       Когда показались первые крыши Ольховца, низкие и темнеющие на фоне закатного неба, Тэхён выдохнул так, словно сбросил с плеч невидимый груз. Узкие улочки встретили их запахом дыма и навоза, лай собак перекликался с криками детей, гонявших обруч.       Они миновали несколько дворов и свернули к самой большой постройке у дороги: таверне с выцветшей вывеской, где уголья костра отражались в мутных оконцах. Лошади, почуяв остановку, оживились, перебирая копытами.       Внутри было шумно и тесно, воздух густ от пара, вина и пива. За столами сидели крестьяне и проезжие, кто-то бренчал на лютне. Хозяйка — дородная женщина с широким лицом — окинула их взглядом, в котором смешались прижимистость и желание заработать.       — Комнаты нужны, — первым заговорил Юнги, разминая плечи. — Четыре.       Хозяйка прищурилась, обвела взглядом спутников, оценила их одежду, оружие и только потом кивнула.       — Четыре будет, — отозвалась она. — Но простые. Ужин и баня за отдельную плату.       Тэхён едва удержался, чтобы не усмехнуться: простые или нет, всё равно любая кровать нынче казалась ему царским ложем.       Звон монет — и комнаты распределены.       Он опустился на край кровати, с усилием стянул сапоги и задержал дыхание — бок отзывался острой болью, будто кто-то вонзил туда кинжал и медленно поворачивал его. Тэхён знал: тянуть больше нельзя. Надо развязать повязку, взглянуть на рану и достать из сумки мазь. Но сначала было просто жизненно необходимо помыться.       Хозяйка, покосившись на серебряную монету, быстро распорядилась: для советника в комнату принесли бочку, дымящуюся горячей водой. Мужики, ворча, протащили её по узкому коридору, оставив мокрый след на досках. Пар поднялся клубами, и Тэхён впервые за день позволил себе облегчённый выдох.       Чонгук же с Юнги выбрали баню, что стояла за таверной. Дым от её трубы уже стлался в ночной воздух, а оттуда доносились голоса и смех — деревенские мужики гремели вёдрами и хлопали себя по плечам, отгоняя усталость.       Джиа, едва услышав про бочку, тоже попросила для себя отдельную. Она улыбнулась, пожав плечами:       — Мне куда приятнее тишина, чем новые лица с натянутыми разговорами.       — С Чонгуком ты не пренебрегала ими.       — Он интересный, — она пожала плечами.       Тавернщик снова потёр ладони и побежал распоряжаться.       Когда дверь за слугами закрылась, в комнате остались только он и бочка, из которой вился густой пар, клубами упираясь в потолок.       Вода была горячей, почти обжигающей, когда он погрузился в неё по плечи. Тело застонало, но не от боли, а скорее облегчения. Казалось, вся пыль дороги, каждая тряска седла, каждый взгляд встречных людей растворялись вместе с паром. Как же стало хорошо.       Он прикрыл глаза и откинул голову на край бочки. Влага проникала в кожу, разогревала мышцы, утаскивала прочь усталость. Бок всё ещё тянуло, но не так безжалостно, как днём: боль стала мягче, словно притупилась под горячим дыханием воды.       Тэхён позволил себе роскошь ничего не делать: ни думать о пути, ни считать дни до конца дороги. Только слушать, как вода едва слышно колышется, как дерево бочки скрипит, поддаваясь его весу. На мгновение он забыл, что впереди лишь начало долгого пути, и позволил себе подумать, что находится дома.       Горячая вода быстро остыла, и Тэхён нехотя выбрался из бочки. Кожа пылала, тело налилось тяжестью приятной усталости. Он вытерся грубым полотенцем, натянул штаны и сел на край кровати. В комнате горело лишь несколько свечей, тянувшие по стенам длинные, дрожащие тени.       Он потянулся к сумке, где лежала мазь и чистые повязки.       Тэхён уже собрался взяться за перевязку, как в дверь негромко постучали.       — Входи, — проговорил он устало, даже не обернувшись.       Дверь приоткрылась, и в комнату шагнула Джиа. В руках она держала маленький масляный светильник, её лицо мягко подсвечивалось живым огнём. Волосы еще влажные, распущенные.       — Я знала, что ты не справишься один, — бросила она без тени вопроса и захлопнула за собой дверь. — Дай, я помогу.       Джиа поставила светильник на стол, закатала рукава своей рубахи и протянула ладонь:       — Покажи.       На боку тянулся свежий, но уже затягивающийся красный рубец, с влажным блеском кожи вокруг. Джиа молча опустилась рядом, обмакнула пальцы в баночку с мазью и бережно провела ими по ране. Запах трав, смолы и горечи полыни наполнил тесную комнату. Затем ловко наложила чистую повязку, туго закрепив её узлом, и только тогда позволила себе выдохнуть.       — Чтоб сгорел в мучительной смерти тот, кто это сделал, — выругалась и села рядом на край кровати.       Тэхён усмехнулся. Знала бы она всю правду, возможно бы сказала иначе. Или к нему отнеслась бы иначе.       Джиа молча опустила голову ему на плечо. Тэхён замер, удивлённый этим жестом, но не отстранился. Пламя свечи дрожало, стены дышали тишиной.       — Знаешь, — проговорила она тихо. — Я сейчас скажу ужасную вещь, но… Я даже рада, что все так обернулось. Мы с тобой столько лет никуда вместе не выбирались.       — Не самая лучшая причина для семейного отдыха, — хмыкнул.       — Выбирать не приходится.       — Ты успела увидеться с родителями?       Джиа помолчала, а потом отрицательно мотнула головой.       — Я отправила им гонца.       — Мне жаль.       — Ничего, вернемся и расскажем им о наших приключениях, — сказала Джиа, стараясь улыбаться.       Тэхён отвёл взгляд.       — Иногда я думаю… им, наверное, сложно. Ты — их дочь. А я… найденыш.       — Не смей так, — она резко подняла голову. — Для них ты такой же сын, как я их дочь! Настоящий.       Он выдохнул, сжал пальцы в кулак.       — Знаю. Только всё равно страшно. Они подарили мне дом, имя, жизнь. А я могу отплатить лишь тем, что рискую её потерять. Но… Главное, чтобы с тобой ничего не случилось, потому что если со мной что-то произойдет, им будет проще… смириться.       Джиа резко сжала его руку.       — Ты ошибаешься. Им будет больно одинаково — потеряют ли они меня или тебя. Они всегда говорили: ты часть нашей семьи.       Тэхен повернул голову к сестре, в его глазах мелькнула тень боли и нежности.       — Я верю. Просто… слишком сильно люблю их, чтобы не сомневаться.       Джиа прижалась к его плечу.       — Давай не думать о плохом. Ради них, — Джиа прижалась к его плечу. — Тэхён…       — М?       — Скажи, это ведь ты устроил переворот?       Он коротко усмехнулся, но не зло, скорее устало.       — Ты всегда слишком прямо спрашиваешь, сестренка. Но разве мы не выросли при дворе, где прямота редко бывает уместна?       Она приподнялась, чтобы заглянуть ему в лицо, в её взгляде горела настойчивость.       — Сейчас мы не при дворе. Я хочу знать правду.       Тэхен медленно покачал головой.       — Правда… — он сделал паузу, словно смакуя слово. — Она похожа на воду. Для одного прозрачна, для другого отражает лишь то, что он сам хочет увидеть. Младший принц сел на престол, потому что пришло его время. Таковы порядки в престолонаследии.       Джиа фыркнула.       — Ненавижу твои политические речи. Сразу меняешься, будто я не с братом общаюсь.       — Джиа, я просто хочу уберечь тебя от того, что не принесет тебе покоя.       — А я не хочу вдруг оказаться по разные стороны с тобой! — яростно прошипела в ответ.       Тэхён коснулся её руки, сжимая ладонь в своей.       — И не окажемся. Ты — моя семья. Всё остальное… лишь политические игры, в которые лучше не лезть. Целее окажешься.       — Целее, чем отправиться в смертельно опасное путешествие? — хмыкнула.       — Я вот настолько, — сжал пальцы перед ее носом. — Чтобы не психануть и отправить тебя обратно, сообщив всю правду родителям.       — Ты не посмеешь!       — Джиа, просто есть вещи, знания которых принесут не то, что ты готова понять, — Тэхён вздохнул и мягко улыбнулся.       — Ладно, — она зажевала нижнюю губу, а потом кивнула. — Хорошо.       Она снова опустила голову обратно ему на плечо. Некоторое время они просидели в тишине, пока Джиа не нарушила ее:       — Что ты думаешь о Чонгуке? — тихо спросила она, будто желая отвести разговор в другую сторону.       — А что можно думать о человеке, которого встретил всего один день назад? — в голосе Тэхёна звучала усталость. — Если кто и успел сблизиться с ним, то это ты, а не я. Так что спрашивать стоит скорее тебя.       — Он странный, — задумчиво произнесла Джиа. — Словно вокруг него всегда есть некий слой тумана. До самой сути добраться трудно. В этом он похож на тебя: скрывает больше, чем говорит, но если захочет, то разговор поддержать умеет. Думаю, мы с ним поладим. Я ему верю.       — Уже? — Тэхён чуть скептически вскинул брови.       — Да. В нём есть что-то, что словами не передать. Он располагает к себе, — она подняла голову и заглянула брату в глаза.       — Не боишься, что ночью он перережет нам глотки и сбежит с деньгами?       Джиа фыркнула.       — Звучит как дурная фантазия. Думаешь, ему это нужно, когда может получить денег больше с тебя живого?       — По мне, он ещё должен заслужить доверие, — Тэхён пожал плечами. — Сегодня мы спим в разных комнатах, но кто знает, как он поведёт себя, когда придётся ночевать под открытым небом.       — Всё ещё злишься из-за яблока? — с лёгким смешком спросила она. — Но он ведь был прав, даже когда мы идем по безопасному тракту, не стоит терять бдительность.       — А ты случайно не влюбилась в него? — усмехнулся.       — А ты в младшего принца? — парировала сестра. — Вернее, уже в нового короля.       — Боже упаси, — выдохнул.       — Ну вот и я нет. Не стоит путать желание узнать человека лучше с чем-то другим, — она ударила Тэхёна кулаком в плечо.       Тэхён качнул головой, отводя взгляд в сторону.       — Ты умеешь очаровываться слишком быстро, Джиа.       — А ты умеешь отталкивать слишком поспешно, — ответила она без тени улыбки. — Может, стоит дать человеку шанс, прежде чем мерить предательством?       В комнате повисла пауза.       — Шанс — вещь дорогая, — произнес он наконец. — Иногда он стоит слишком много.       Джиа придвинулась ближе, мягко толкнув его плечом.       — Мы всегда платим, брат. Вопрос только в том — чем.       Тэхён криво усмехнулся, но не стал спорить.       — Возможно, ты права. Но позволишь, если я всё же останусь при своём мнении?       — Как всегда, — с лёгкой усмешкой бросила Джиа и поднялась. Она задержалась у двери, мельком глянув на брата. — Постарайся хоть раз уснуть спокойно.       Дверь скрипнула и захлопнулась, Тэхён остался один.       Шум таверны пробивался сквозь пол и стены, как далёкий гул прибоя. Он медленно откинулся на жёсткую постель, чувствуя, как ноет бок, и потянулся к свечам. Пламя затрепетало, склонилось и погасло.