Падают сосны и рушатся города

Чем-то здешний мир похож на стрекозу, хрупкую и хрусткую, с блестящими и отсвечивающими крылышками, многоглазую, посмотришь раз — она кажется голубоватой, два — она зеленоватая, как вода в реке, вообще постоянно меняется, жалко, что стрекоз становится меньше и меньше, порой Антону кажется, что они ему снятся когда-то в детстве и не существуют на самом деле. В лесу они есть, но чертовски редкие, в основном кружат около болот, почти несуществующих из-за частого ельника, чтобы услышать стрекоз, нужно лечь на траву и замереть, почти перестать существовать, поручить земле за тебя дышать, и только тогда до уха дойдёт стрекозиная трель. Антон лежит, слушает стрекоз, ему нравится лес и колкая трава, почти такая же зелёная, как дом, котором он живёт когда-то давно, целую жизнь назад, дом более темный, изумрудный, а ещё с одного бока как-то раз шумно отваливается большой пласт краски, так, что получается серое пятно, маленький Антон глядит на него и говорит «рана!», мама не понимает, а папа говорит: «смотри-ка, хирург!». Этот дом как отдельный мир, который отслаивается от Антона и уходит далеко, дальше чем вся лесная зона, он дальше, чем ближайший посёлок или крохотный городок, куда фермеры с общины продают свиней, однако он всё равно щемит сердце, когда вспоминается скрип качелей и голоса дворовых друзей. Картавый Ромка, слюнявые близнецы с отчего-то не рифмующимися именами, тонконогая и длинная девочка с крысиными косичками и блестящим именем — Кристина, похожий на сладкую булку Арсений, который всегда говорит: «а мой папа работает на телевидении!», всегда, даже когда детвора не знает таких длинных слов, как «телевидение». Антон живёт в этом дворе с самого рождения, и после рождения брата, и после его с папой смерти, правда, недолго, Антон плохо помнит, как они с мамой уезжают из этого двора навсегда — стоит прохладный май, и солнце заливает детскую площадку, и он не уверен, каркас качелей синий, или ярко-оранжевый, как мандарин, или какой-то другой, может быть, зелёный, и возможно толстяка со двора зовут не Арсений, а Артём, или тоже Антон, или как-нибудь ещё. Проводник говорит, что ничего страшного нет, это нормально — забывать старых друзей, особенно, когда заводишь много новых, он и мил, и добр, однако же часто заводит в тупик, например, почему у него нет имени, в плане такого, обычного, земного, «Антон», «Игорь», «Пётр», «Игнат» — так звали деда из соседней квартиры, Антону до сих пор кажется, что это очень необычное и крутое имя, он даже какое-то время обижается на маму, что она называет брата Колькой, каким-то старомодным Николаем, а не интересным и величественным Игнатом, папа говорит, что тогда у ребёнка будет сокращение имени и отчества «И. И», мол, Игнат Игоревич, и тогда все будут думать, что у родителей нет фантазии, и они называют сына так же, как отца, но это же совсем-совсем не так! Это у тех, кто называет интересных детей Николаем нет фантазии, а не у тех, кто гордо говорит: «Игнат». Ещё Проводник удивляет тем, что он всё-всё понимает, и про Кольку, всё, от имени и до того, что мама словно видит только его, а Антона нет, причём и задолго до рождения Коли, и после, и как трудно жить, когда тебя не замечают, однако это учит самостоятельности. Проводник даже хвалит Антона за то, что не хвалит никогда и никто, кроме деда Игната — Антон умеет варить крупы, завязывать шнурки, ездить на велосипеде, да не абы как, а долго, так, что можно съездить в магазин на другом конце района и вернуться, и ни упасть, ни выронить из корзины на руле ни булку, ни бутылку молока, ни сетку с яблоками, крупными, но зелёными. Антон никак не может понять, как можно любить красные, мягкие от сахара яблоки, лучше уж есть конфеты, чем эти пародии на фрукты, то ли дело зелёные, кислые и сочные, сок из них брызжет, словно пьёшь из стакана, вот это настоящие фрукты. Антон переворачивается с живота на спину, теперь солнце, пробиваясь через еловые лапы, светит ему точно в лицо, несмотря на то, что в воспоминаниях площадка залита солнцем, всё равно оно здесь ярче, чем в городе, конечно, в лесу тоже бывает облачно, но облачная погода не давит и не раздавливает так, как там. Когда кажется, что облака висят так низко, что вполне могут раздавить голову, им недостаёт лишь пары сантиметров, и никак, никак не получается проснуться раньше полудня или одиннадцати часов, и небо словно жёлтого, протухшего цвета, и мама чаще обычного игнорирует вопросы, говорит «Антон, помолчи», под окнами никто не кричит, зовя гулять, а папа успевает куда-нибудь улизнуть, с друзьями на велосипедах или в кафе, отмечать день рождения кого-то из коллег. Интересное слово «коллеги», любопытно, оно связано со словом «коллекторы», или нет, Антон спрашивает маму, та гладит огромный живот, сначала она молчит, наверное, не ответит, будет продолжать называть живот «Коленькой», но нет, мама смеётся, а затем начинает объяснять, кажется, облака расходятся и кое-где показывается кусочек чистого неба. Колька, конечно, интересный, только странный — на вид обычный карапуз, но говорит не «мама» или «папа», а «арбуз», второе слово он запоминает от деда Игната, живущего по соседству, неродного Антону деда — «подагра», Игнат говорит с выговором, как будто диктует строгую книгу, но крайне интересно и много, когда пьёт с папой чай и что покрепче, то они смеются, и смех в Игнате зарождается где-то глубоко внутри. В таких глубинах, до которых Антону расти и расти, это не бас, но всё равно очень глубокий голос, и не визгливый или сиплый, как у других стариков. Игнат совсем не кажется злым, тем более родного деда у Антона нет — папин умирает очень давно, а мама из интерната, она не знает никого из своих родителей, может поэтому и верит во всякое, плюёт через левое плечо и стучит по столу, и никогда не отвечает на вопрос «почему ты так делаешь?». Колька будит по ночам и устраивает скандалы в магазине, в поликлинике, один раз в парке начинает орать так, что какая-то старушка с громоздким слуховым аппаратом оборачивается к коляске и что-то переключает за ухом, наверное, глушит звук, папа, кажется, пугается и хочет вызвать врачей, говорит маме в трубку: «это ненормально! у него, должно быть, аппендицит!», но оказывается, что Колька просто требует сменить подгузник. Антон слушает много историй во двое, как старшие братья и сёстры говорят о себе, как о жертвах тяжёлых войн, им приходится делать что-то за двоих, уметь включать стиральную машину и мыть полы, развешивать бельё или даже варить крупу, вареники или жарить самому себе полуфабрикатные котлеты, Антон пожимает плечами: он умеет это всё не потому что рождается Колька, а потому, что мама и до рождения брата редко отмечает, ест Антон или уходит гулять голодным. Антону даже нравится, что его начинают замечать ещё меньше, только папа может сказать: «куда без шапки?» или «что это такое ты напялил, первоклассники так не ходят», или «не сиди на крыльце у магазина с пацанами, холодно, иди домой», а мама только с Колькой, только про Кольку, так мчится интересная зима и ещё более интересная весна, Антон уже умеет писать, и совсем немножко считать, рука уже не дрожит при виде узких линеек и крупных клеток, даже от обычных тетрадок, таких, в которых пишут и в старших классах. Только перспектива писать в широких полосках и маленьких клеточках стирается, как и улыбка с маминого лица, как и голос папы в другой комнате, как и плач Кольки, словно проводят хорошим и не размазывающим карандаш ластиком, это всё вырезается, словно ножницами, и только во снах Антону снится ужасный машинный лязг. И капот, сложенный гармошкой, и совсем немножко крови, Антон не знает, как это — разбить голову, Антон не представляет, как можно свернуть шею, конечно, сейчас он может посмотреть все фильмы, что запрещал смотреть папа, но ему не особо хочется, даже не знает почему. Вроде лето на дворе, а словно ничего нет, ни звука, ни скрипа, ни мысли, только грязные носовые платки, только солнце, заглядывающее в окна, и абсолютная тишина в квартире, может оттого, что Антон ведёт себя очень тихо, мама часто думает, что остаётся совсем одна. Антон чувствует, что нет не только папы и Кольки, но и для него — мамы, а для мамы исчезает он, она теперь в вечном анабиозе, как под наркозом, такое интересное слово, когда-то давно, в детстве, когда для операции Антону ставят укол в стопу, тоже говорят его, поэтому «наркоз» отзывается болью, и имя врача, отвечающего за него, длинное, как змея, «анестезиолог», тоже. Мама перестает готовить, только иногда пьет кофе, часто дробит странные таблетки и ссыпает в жёлтую чашку, пьёт, даже не размешивая, и Антон слышит, как порошок скрипит у мамы на зубах, между глотками он выходит из квартиры и звонит к Игнату: «вызовите скорую помощь, пожалуйста, мама опять пытается отравиться». «Можно я у вас крупы возьму? У меня деньги кончились, не знаю, где ещё лежат», «У вас не найдётся лишнего шарфа? Почти зима, мне холодно, а маме всё равно, как я хожу», и много-много других речей, и длинных, и обрывистых, Игнат, конечно, чудесный человек и потрясающий дед, но Антон уже плохо помнит его лицо, силится вспомнить, но голова только подаёт очертания Проводника, вместо прежнего зелёного дома на ум приходит лес, он шумит и шепчет, что, может быть, такая замена и верна. Проводник не объясняет на уроках, куда исчезают воспоминания, в классах главная тема — электричество, законы распространения волн, наверное, он больше физик, а не биолог, и иначе преподает материал, не так, как в той школе у изумрудного дома. Проводник смотрит прямо на тебя, не в лоб, а сквозь голову, в самый центр головы, или куда-то сквозь рёбра, и начинает говорить, всегда кажется, что говорит он не своим голосом, хотя на экране и в реальной жизни он ничем не отличается. Проводник показывает видеоряды, и каким-то образом так запоминается легче и проще, чем в учебнике, все слова попадают прямо в голову, как стрела охотника в тёплый бок оленя. Антон учится и с детьми постарше, и с теми, кто приходит позже него и ещё не умеет писать, но это никак не начинает мешать, наоборот, здесь младшие учатся быстро, и держат ручку правильно, и, кажется, даже буквы у них ровнее. А ещё здесь есть лес, такой тёмный и глубокий, кажется, что подводный, кажется, что он растет и на земле, и под тонкой коркой, если содрать подстилку и дёрн там тоже будут сосны, когда человек входит лес, то лес входит в него, и человек понимает, что теперь он — его, навеки и навсегда его. Антон сейчас лежит у прорезанной ниши в сетке забора, можно выйти и пройти совсем немного, там откопать рогатку, пострелять воробьёв, она закопана не на территории, потому что вдруг кто найдёт, а её, между прочим, делает папа. Только Мишка знает про рогатку, но Мишка настоящий друг, он не выдаст и не предаст, на него можно положиться, он даже подкинул пару идей, что нужно, чтобы запустить машину времени, хотя ему это вроде бы не нужно — говорит, что никто важный не умирает, а попадает сюда потому, что обычный мир его папе просто надоедает. Антон согласен, что это что-то сложное, и вряд ли возможно вернуть это назад, а вот у Антона всё просто, нужен только папа и Колька, тогда мама потянется за ними куда угодно, здесь, конечно, хорошо и мило, но недостаёт магазинов, велосипедов, зоопарков, Интернета с мультиками и распаковками до ужаса дорогих подарков, да и того изумрудного дома тоже, и Игната, и много чего ещё. Как в розетках плавает электричество, с таким звуком, с которым мурлыкает довольный кот, интересно, а Проводник может и им овладеть, этим ужасно сильным током, он же Проводник, значит, его нельзя трогать, ударит, как если мокрыми руками схватиться за чайник, он как медный провод, поэтому по нему хорошо бегут волны, но бывают и сверхпроводники, и сами электроны. Возможно, мама и считает Антона чем-то вроде привеса, лишнего места, того, от кого стоит отмахнуться, однако он не глупый, и не только Проводник говорит, что он не глупый. Антон поднимается с пригорка и снова чувствует эту волну, ужасно сильную, такую, что от неё бросает в дрожь, невтерпёж хочется куда-то бежать, что-то срывать, ломать и бить, хочется светиться и подпрыгнуть так высоко, чтобы коснуться звёзды, до которой никогда-никогда не долететь, хочется распутать проволоку и вылезти в нишу, Антон не знает зачем, но стоит побегать по лесу. Он прислушивается и в лесной тишине слышит чужие голоса, слышит радиопомехи, волны из станции кажутся настолько мощными, что бьют в глаза, вот чего не хватало для машины времени, вот, про что говорит Мишка, вот она, светящаяся волна, которая сильнее любого тока и бьёт прямо в грудь, как настоящая молния. Антон завязывает шнурки на полуботинках, подтягивает носки и распутывает проволоку, даже воздух жужжит от напряжения, Антон никогда не ловит свою волну лёжа, как это делает мама и вообще все в общине, волны они ведь везде, их нельзя поймать, если лежать на одном месте, нужно двигаться — и в нишу забора просовывается светловолосая голова.