Золото и киноварь

      Тёмная и во всех смыслах душная библиотека наполняется солнечным светом, когда тяжелые ставни, отрезающие её от внешнего мира, резко распахиваются. Веритас Рацио — придворный лекарь и, по совместительству, причина столь непривычного для этого места шума — равнодушно наблюдает за тем, как мелкие, едва заметные частицы пыли медленно оседают, кружась в известном одним лишь им танце, после чего уверенно проходит внутрь. Метает быстрый взгляд в сторону девушки, невозмутимо листающей один из древних — настолько, что кажется, будто он вот-вот развалится прямо в её руках — фолиант, посвященный исследованию химер и созданию искусственных форм жизни.       — Что ты здесь делаешь? — спрашивает больше для справки, нежели из желания узнать реальную причину её нахождения здесь. — Если вдруг потерялась — дворцовая библиотека на втором этаже.       — Я знаю, — Жуань Мэй, кажется, совсем не заботит то, как он с ней разговаривает. Она лишь возвращает книгу на место, принимаясь за новый трактат. — Правда, не думаю, что смогу найти там то же, что есть у тебя. Столько занимательной литературы… Откуда?       — Тебя это не касается, — Веритас проходит дальше, скрываясь за массивным, уходящим под самый потолок стеллажом, через пару минут возвращаясь оттуда с гипсовой маской. — Позволь спросить, ты ведь пришла не только за этим?       Жуань Мэй тихонько вздыхает, будто бы сожалея о том, что ей приходится расставаться с таким драгоценным научным трудом по причине обычного разговора. Встаёт вполоборота, из-под ресниц наблюдая за движениями Рацио — как он подходит к ней ближе, чуть грубовато забирая книгу из её рук, после чего ставит на место, проверяя полки на наличие пропаж или изменений. И как возвращается на своё место, принимаясь натирать и без того идеально чистую маску, всем своим видом показывая, что Жуань Мэй здесь не рады.       — Ты прав, — она разворачивается к нему лицом, уже более вежливо продолжая. — Завтра вечером во дворце будет проводиться банкет по случаю дня рождения Светила. Меня попросили передать, что ты должен там быть. Обязательно.       — Почему именно тебя? — он делает акцент на последнем слове. — Раз не додумались прислать приглашение, не могли подыскать кандидатуры получше?       — Не думаю, что ты дал бы сказать хоть слово кому-то другому, — она разворачивается, чтобы уйти, напоследок бросая, — а что до приглашений… Ты ведь их не читаешь.       Рацио фыркает. Знает, что с этой женщиной лучше не ссориться — в моменте она может оказаться слишком опасна. Не имеющая никакого отношения ко двору, но при этом способная оказывать на него достаточное влияние… Неприятный противник. Поэтому, по возможности, стоило бы поддерживать с ней около дружеские отношения. Или, хотя бы, нейтралитет.       Он бросает взгляд в сторону приоткрытой двери, через щель в которой внутрь пробивается полоска дневного света. Задумчиво проходится по библиотеке из стороны в сторону и, так и не придя к душевному равновесию, размашистым шагом направляется прочь — туда, где ни один глупец не помешает его размышлениям.       Ветер ласково треплет тёмные кудри, когда Веритас выходит на маленькую, неприметную со стороны главного здания дворца крышу. Облокачивается на перила, с высоты наблюдая за гудящим подобно огромному муравейнику городом. За торговцами, громко зазывающими прохожих в свои лавки, за уличными артистами, устроившими представление на главной площади — из дворца её отлично видно, что довольно удобно при проведения масштабных мероприятий, — за небольшими отрядами городской стражи, патрулирующими город в преддверии праздника. То тут, то там раздаётся смех, отовсюду слышится пение молодых девушек, репетирующих скорое выступление, со стороны восточного крыла доносятся звуки оркестра. В какой-то момент начинает казаться, словно весь мир чествует их монарха.       Рацио слегка мотает головой, быстро отбрасывая эти мысли. Кто-кто, а он точно знает, что творится в этом дворце. И как их Светило меняется после того, как солнце скрывается за горизонтом…       Его непривычно рассеянный взгляд падает на вереницу телег, подобно змее тянущуюся по тракту в сторону главных ворот — караванщики. И речи быть не может о том, чтобы они пропустили мероприятие уровня дня рождения Светила. Особенно в тот редкий год, когда ворота дворца будут открыты для всех желающих. Почти — простой народ, разумеется, в список гостей не входит. Однако люди, ничуть не расстроенные данным фактом, с улыбками на лицах продолжают желать императору долгих лет жизни, молясь за его здоровье в городских храмах. Рацио фыркает — как наивно…       Границы между вечером, бессонной ночью и утром следующего дня размываются из-за всеобщей суеты, которой избежать Веритасу всё же не удалось: то кто-то упадёт с лестницы, украшая главный зал цветами и гирляндами, то отравится несвежей рыбой, которую никто, почему-то, не додумался убрать подальше. И каждый раз итог один — «скорее, зовите лекаря!». То, что отдохнуть этому самому лекарю так и не удалось, никого, кажется, особо и не волнует. Забавно — празднество ещё не началось, а Рацио уже его ненавидит.       На банкете он появляется куда позже его официального начала, благоразумно пропустив часть с торжественными речами и поздравлениями — такого потока излишнего раболепства, заискиваний и лести он бы не вынес. Краем глаза замечает Жуань Мэй, окружённую толпой псевдоучёных — судя по её лицу, она от такой компании не в восторге. Веритас хмыкает, окончательно скрываясь от мира за своей гипсовой маской. Надёжной защитой от глупости окружающих, не раз доказавшей свою надобность — порой бывает необходимо вовремя сделать вид, словно ничего не слышишь. И не видишь. Тогда контакт с неразумными формами жизни сводится к минимуму.       Из угла, который он занимает на каждом подобном мероприятии, Веритас с нескрываемым безразличием лениво осматривает зал. Наблюдает за тем, как дворяне, получившие каплю благосклонности свыше, строят из себя невесть что, будто и впрямь представляют из себя хоть что-нибудь стоящее. Смотрит за тем, как простые люди в лице прислуги благоговеют перед представителями высшего света, словно те не люди, а создания божьи, соизволившие ступить на сию грешную землю. Изредка бросает взгляды в сторону Светила — Великого и Благочестивого Императора, коим он сам себя и нарёк. И, наверное, худшего из присутствующих здесь людей — спокойно закрывающего глаза на бедность и разруху, господствующие на окраинах Империи, игнорирующего грабежи и разбой, количество которых продолжает расти с каждым днём, и предпочитающего тратить золото из казны на проведение масштабных пускающих пыль в глаза празднеств наподобие этого. Когда-нибудь люди это заметят — тогда, когда будет поздно.       Периодически с ним кто-то здоровался, представлялся, неизбежно натыкаясь на высокую неприступную стену из смеси холода и презрения. Некоторые выискивали его специально, желая обзавестись полезными связями — особенно при дворе, — однако их постигала та же участь. Со временем количество желающих пообщаться со знаменитым лекарем поубавилось, а через пару часов и вовсе сошло на нет. Рацио это, разумеется, не особо расстраивало. За весь вечер он подпустил к себе разве что пару коллег, вызванных следить за состоянием гостей и, в случае необходимости, немедленно оказать первую помощь, да пару караванщиков, с которыми договаривался о закупе необходимых для лечебницы и его личных исследований трав.       Спустя пару часов, когда всё это притворство успевает ему в край осточертеть, Веритас, так и не найдя причин для того, чтобы задержаться здесь и минутой дольше, собирается уйти так же, как и пришёл — через боковую, скрытую за тяжелой полосой ткани дверь, не привлекая к себе излишнего внимания. Как вдруг резные богато украшенные золотом двери банкетного зала распахиваются, заставляя всех присутствующих обратить внимание к новоприбывшим. Не особо приятный на вид человек в, несомненно, дорогой и качественно пошитой одежде делает уверенный шаг вперёд по направлению к трону, на котором восседает явно заинтересованный происходящим Император. Следом за ним с тихим скрипом внутрь ввозят нечто большое, укрытое расшитой золотом и драгоценными камнями накидкой. Рацио замирает. Чувствует, что уходить пока рано — что-то упустит. Но что?..       Торговец тем временем не упускает возможности представиться, раскланяться, пожелать Империи процветания, а её Светилу Императору долгих лет жизни. Рассказать о том, как долог и сложен был его путь, и как он рад присутствовать сейчас здесь в качестве гостя Его Величества. К тому моменту, как Веритас начинает вникать, торгаш успевает замолкнуть и, в предвкушении потирая ладошки, переместиться поближе к огромному нечто — лишь присмотревшись Рацио замечает золотые прутья, выглядывающие из-под чуть съехавшей ткани. Клетка?..       — Прошу, позвольте представить Вам мой главный подарок, ради которого я и проделал весь этот путь…       Он хватается за полы накидки, одним резким точно выверенным движением стягивая её вниз. Поначалу отлитая из чистого золота клетка, отражающая свет сотен огней, ослепляет присутствующих. Веритас щурится, стараясь разглядеть то, что сокрыто внутри. Первое, что бросается ему в глаза — длинный птичий хвост с благородным золотистым отливом, непохожим ни на один известный Рацио сплав. Он словно сияет в свете лампадных огней, затмевая собой блеск любых украшений. Дальше — крылья. Прижатые к телу, даже так они выглядят как нечто на грани реального — золотистые длинные перья с сизыми кончиками, аккуратно приложенные друг к другу, чуть подрагивают от гуляющего по залу сквозняка, создавая впечатление мечущегося на этапе зарождения пламени. Взгляд Веритаса скользит выше, внезапно натыкаясь на ответный — осмысленный. Не факт, что птица смотрит именно на него — гипсовая маска всё ещё надежно скрывает его лицо от посторонних, — однако от чего-то от этого взгляда Рацио чувствует бегущие по спине мурашки. Словно на него не просто взглянули — заглянули в самую душу.       — Нравится? — тихо спрашивает Жуань Мэй, внезапно появившаяся совсем рядом. — Авгин. За встречу с таким многим не то что золота, жизни не жалко.       — Даже тебе? — спрашивает Рацио скорее для поддержания беседы, чем из желания узнать её мнение.       — Даже мне.       Сказав это, она делает шаг вперёд — по направлению к клетке, — не замечая или попросту игнорируя задумчивое молчание и явно изучающий взгляд Веритаса, всё так же скрытый от окружающих под белоснежной маской. И тут же останавливается, словно столкнувшись с невидимой преградой, не позволяющей ей пройти дальше.       — Невероятно, — шепчет на грани неверия, кажется, совсем позабыв, что находится здесь не одна. — Я чувствую от него странную энергетику… Неужели то самое?       — То самое?.. — Рацио вновь равняется с ней, желая вытянуть из девушки как можно больше подробностей.       — Благословение Великой, — всё так же тихо отвечает ему Жуань Мэй. — Ты слышал что-нибудь о богине-матери? О Гаятре.       Веритас хмурится, стараясь вспомнить что-нибудь, хоть отдалённо походящее на то, о чём она говорит. Но, не добившись желаемого результата, еле заметно качает головой — не слышал.       — В одной из тех книг, что я одалживала в твоей библиотеке, она вскользь упоминается в шестой и шестьдесят шестой главах, — Жуань Мэй разворачивается, собираясь, кажется уходить. Рацио старательно игнорирует чувство дежавю, преследующее его на протяжении всего разговора. — Она и её фамильяры. Почитай как-нибудь на досуге.       Веритас собирается спросить ещё что-то, но вдруг обнаруживает, что Жуань Мэй и след простыл. Словно и не было её здесь минутой ранее вовсе. Эта женщина… Когда-нибудь он непременно от неё избавится. А выдворит из дворца или сам переедет — уже не столь важно.       Остаток вечера он проводит в сомнениях, старательно игнорируя факт того, что каждая его мысль непременно сводится к новому обитателю дворца. В том, что птица останется при Императоре, Веритас и секунды не сомневался. В таком случае, возможно, ему представится шанс пообщаться с этим завораживающим одним своим видом созданием поближе? Чтобы он смог лично разузнать о чём-то новом, доселе ему неизвестном… Или, возможно, его мотив заключается в несколько ином?.. В том, о чём Рацио пока не может признаться даже себе. Потому что не знает причины, или просто боится её называть? В любом случае, всё это прямо сейчас не имеет значения.       За размышлениями он упускает момент, когда слуги под руководством Императора вывозят клетку из зала, увозя птицу в неизвестном Рацио направлении. Что ж... Дальнейшее нахождение на этом банкете теперь уже точно не имеет ни малейшего смысла. Веритас покидает его, как и планировал — тихо удаляется через боковую дверь, уверенным шагом направляясь в сторону своей личной библиотеки.       Уснуть той ночью прославленному лекарю вновь так и не удаётся…

***

      Новый день начинается с жжения в глазах вперемешку с головной болью, прямо с утра подпортившей и без того не особо хорошее настроение. Веритас устало вздыхает, с усилием потирая тяжёлые, словно налитые свинцом веки, мысленно добавляя поход в оранжерею — ту, что отведена специально под лекарственные травы — в список дел на сегодня.       Императорский сад встречает Рацио обилием красок и ароматов — в самый разгар весны даже такому, как он, тяжело не отметить завораживающую красоту этого места. Словно кусочек цветущего Рая, сад поражает воображение любого разнообразием растущих в нём цветов и деревьев: начиная от усыпанных десятками ещё не раскрывшихся бутонов лоз, тянущихся по вырезанным из цельных кусков мрамора колоннам, и заканчивая редкими, встречающимися лишь в паре известных на данный момент мест растений, на выращивание которых была потрачена целая уйма человеческих сил и времени. Веритас уверен — цена некоторых из них может спокойно превысить содержимое казны нескольких мелких стран вместе взятых.       Крыша нужного ему здания уже показывается в поле его зрения, когда внезапное движение за одним из пышно цветущих розовых кустов привлекает его внимание. Веритас замирает, присматриваясь к своему окружению. Вслушивается в шелест листьев, в пение птиц, радующихся теплу и ярко светящему солнцу, и в тихие голоса, едва долетающие до его слуха откуда-то из глубин сада — направление абсолютно далёкое от того, в котором он двигался изначально. Рациональная его сторона говорит о том, что отвлекаться на подобные мелочи — всё равно, что тратить время в пустую. Однако неизвестное ему доселе сомнение, прочно пустившее в груди свои корни ещё прошлым вечером, настойчиво предлагает — буквально уговаривает его — пойти и проверить. Что? Одному Богу известно. Однако Веритас поддаётся соблазну — сворачивает с маршрута, делая уверенный шаг в душистые заросли.       Первое, что он видит — неземной красоты человек со светлой, словно драгоценнейший мрамор кожей. Солнечные лучи путаются в его отливающих золотом волосах, создавая иллюзию божественного ореола, добавляя и без того прекрасной фигуре ещё большей возвышенности. В длинных изящных же пальцах Веритас замечает вот-вот готовящийся раскрыться бутон — незнакомец держит его до того аккуратно, нежно расправляя хрупкие лепестки, что кажется, будто тот и не касается его вовсе.       В следующий миг незнакомец оборачивается. И именно в этот момент Рацио понимает — он пропал. Их взгляды — холодный Веритаса и уверенный с нотками надменности незнакомца — стакиваются подобно волнам о берег во время прибоя. Рацио вглядывается в чужие глаза — осколки разбитого витража, который он в детстве рассматривал на странице одной из заморских книг, — понимая, что уже видел их раньше. Прямо там, на том самом банкете. Только в прошлый раз их разделяли гипсовая маска и клетка.       Резкое, рваное, не имеющее ничего общего с грацией и плавностью движение, внезапный порыв ветра, подхватывающий частично закрывающие обзор ветви, и широко распахнутые глаза Веритаса, взгляд которых оказывается прикован к массивным золотым крыльям за спиной человека — да и человека ли? — напротив. Всё это происходит чересчур быстро, из-за чего между ними повисает с виду неловкая тишина — на самом же деле оба почти физически ощущают натянутое подобно струне напряжение. Одно неверное движение — случится нечто непоправимое.       — Думаю, мне стоит представиться, — Веритас прочищает горло, пытаясь несколько сгладить сложившуюся ситуацию. — Доктор Веритас Рацио, императорский лекарь и, по совместительству, один из учёных умов, трудящихся на благо Его Величества. А Вы, позвольте спросить?..       Он делает еле заметный шаг вперёд, но тут же возвращается на прежнее место, заметив, с какой опаской и недоверием собеседник следит за каждым его движением. Складывает руки за спиной, давая понять, что не представляет угрозы.       — Неужели столь уважаемого человека интересует личность простого раба? — губы авгина — Рацио припоминает, что именно так его назвала тогда Жуань Мэй — складываются в подобие улыбки. Однако холод во взгляде, кажется, становится лишь ощутимей. — Прошу прощения за свою самонадеянность, но смею предположить, что эта информация не будет иметь для Вас совершенно никакой ценности. А теперь позвольте откланяться. Такому как мне не о чем говорить с подобными Вам, док.       После этих слов Веритас понимает ещё кое-что — он ошибся. В мгновение ока весь выстроенный в моменте образ прекрасного небожителя рушится, оставляя после себя горькое послевкусие — ощущение того, что Рацио, подобно наивному дитя, был обманут красивой обёрткой прежде, чем успел ознакомиться с её содержимым.       — Пожалуй, Вы правы, — холодно бросает в ответ, прежде чем развернуться. — Не думаю, что смогу найти общий язык с самоуверенным глупцом вроде Вас. Всего доброго.       Он делает шаг в том направлении, откуда явился, но вдруг останавливается, оборачиваясь на звук тяжёлых шагов. Авгин тем временем тоже на них реагирует — отступает чуть ближе к зарослям, неосознанно прикрываясь крылом от идущего к ним человека. Но, словно опомнившись, быстро берёт себя в руки, стараясь принять как можно более уверенное положение. Веритас озадаченно выгибает бровь — что могло заставить его поведение так измениться?..       — Долгих лет жизни Светилу Империи, — временно выкинув птицу из головы, чуть с запозданием выдаёт он. Тихонько цыкает, в глубине души жалея о том, что не успел уйти раньше. — Вышли прогуляться перед завтраком?       — Хм? — Император, кажется, только сейчас заметивший присутствие постороннего, равнодушно проходится по нему взглядом, подпитывая тем самым желание Рацио убраться отсюда как можно скорее. — А, Веритас, это ты… Да, решил немного пройтись. Ты ведь говорил, что это полезно?       — Несомненно, — ответ максимально вежливый и учтивый. Всё потому, что нужный момент ещё не настал. — В Вашем возрасте прогулки на свежем воздухе будут особенно эффективны. К тому же, они прекрасно разжигают аппетит…       — Да-да, не стоит учить старика уму-разуму с утра пораньше, — Император небрежно отмахивается, оборачиваясь, наконец, к так и не сдвинувшемуся с места авгину. — А ты, птичка… Чего встал? Идём. Надеюсь, в следующий раз ты дважды подумаешь перед тем, как…       Дальнейших его слов Веритасу разобрать не удаётся — Император вместе с авгином удаляются дальше в сад, быстро пропадая из его поля зрения. Рацио стоит на месте ещё какое-то время, пытаясь осмыслить всё произошедшее, и, так и не придя к какому-то очевидному выводу, возвращается на ведущую в нужную ему оранжерею. Быстро находит нужные для расслабляющего отвара травы, принимаясь монотонно срывать стебельки один за другим. Снова и снова. И снова, и ещё раз…       В какой-то момент разум освобождается ото всех раздражающих мыслей настолько, что в голове остаётся лишь один единственный образ — одинокий силуэт на фоне цветущих кустов, лишенный красочности, присущей всем живым организмам. Словно неприкаянный дух, неспособный уйти на покой и вынужденный скитаться по этой бренной земле до скончания веков. Только теперь Рацио, кажется, понимает, что именно так смутило его что при встрече в саду, что в момент, когда их взгляды пересеклись на банкете — в необычайно красивых глазах авгина он не увидел ни капли той тяги к жизни, которую рассчитываешь увидеть при общении с живыми. Словно тот давно умер и теперь влачит своё жалкое существование в качестве несомненно привлекательного, но пустого сосуда, не представляющего из себя ничего стоящего. От этой мысли на душе отчего-то становится гадко…       А ещё эти цепи… Веритас заметил их далеко не сразу, ошибочно приняв поначалу за золотые браслеты. Лишь когда авгин с тихим звоном и шелестом сдвинулся с места, Рацио понял свою ошибку. Пусть и не связанные между собой, оковы не перестают быть таковыми, являясь неопровержимым доказательством того, о чём тот говорил — он лишь раб, жизнь которого находится сейчас в чьих-то руках. И его поведение, вся та напускная уверенность — отчего-то Веритас не сомневается, что она была именно таковой, — при помощи которой авгин пытался закрыться… Теперь понять его поведение становится в разы проще.       В какой-то момент взгляд Веритаса падает на веточку лекарственного растения, из которого можно будет приготовить достаточно неплохую мазь. После чего в голове зарождается мысль, что, возможно — только возможно, — это была далеко не последняя их встреча…

***

      Знакомая крыша встречает его тишиной и вечерней прохладой — в своё время она полюбилась Веритасу именно тем, что народу в непосредственной близости к ней практически не бывает. Неприметный уголок, из которого, впрочем, можно без особых проблем наблюдать не только за обитателями дворца, но и за суетящимися вдали горожанами, стал для Рацио глотком свежего воздуха. Способом отвлечься, позабыв в кои-то веки об обязанностях и всяких мелких проблемах. Вот и сейчас он поднялся сюда в надежде побыть наедине с собой и своими мыслями, наткнувшись, однако, на весьма неожиданного гостя.       Веритас замечает его не сразу — одно лишь выглядывающее из-за угла крыло выдаёт присутствие на крыше постороннего. Авгин сидит на перилах, погружённый в свои мысли настолько, что не обращает внимания на чужие шаги за спиной. Вздрагивает только тогда, когда Рацио оказывается совсем близко. Молча отодвигается к стене, позволяя лекарю встать рядом.       — Держи, — не тратя времени и слов на приветствия, Веритас ставит на перила маленькую баночку, чуть подталкивая её по направлению к собеседнику. — Ей нужно немного настояться, но в целом пользоваться можно уже сейчас.       — Что это? — в голосе авгина слышатся неприкрытые недоверие и опаска. От того поведения, с которым Веритас столкнулся в оранжерее, почти ничего не осталось.       — Мазь. От порезов, ушибов… Да от всего, в общем-то, — он аккуратно указывает пальцем на чужие запястья. — Лезть не в своё дело и спрашивать о чём-либо не буду, но, будь добр, возьми.       — Ты уже влез, — фыркает авгин, но баночку всё-таки забирает. И, чуть погодя, едва слышно добавляет. — Спасибо?.. Наверное.       — Теперь-то ты скажешь мне своё имя?       Веритас отрывает взгляд от постепенно уходящего на покой города, разворачиваясь к авгину всем корпусом лишь затем, чтобы столкнуться с немного растерянным взглядом широко распахнутых глаз — на минуточку, всё таких же прекрасных.       — И… Это всё? — он щурится, пытаясь правильно подобрать слова. — В смысле, ты даже не попросишь с меня чего-либо взамен?       — А я должен?       После этого вопроса выражение лица авгина вновь меняется — становится чуть задумчивым, словно тот оценивает, шутит ли Веритас или говорит всерьёз. И, кажется, придя к какому-то своему выводу, он всё же решается:       — Авантюрин, — бросает так, словно в миг потерял всякий интерес к данной беседе. А после, весело хмыкнув и бросив на Веритаса лукавый взгляд из-под пушистых ресниц, широко улыбается, добавляя. — Будем знакомы, док.       Между ними вновь повисает немного неловкая тишина, на этот раз, однако, разительно отличающаяся от той, что была в саду. Сейчас нет того напряжения, которое Веритас буквально физически ощущал на протяжении всего разговора, нет опаски, с которой Авантюрин следил за каждым его движением, нет желания сбежать как можно скорее, нет... Ничего подобного сейчас нет. Только ощущение спокойствия и лёгкого холода со стороны авгина, который Рацио, в общем-то, полностью понимает — какой дурак решит вот так сразу открыться кому-то вроде него?       Он медленно поворачивает голову обратно к Авантюрину, из-под чёлки пытаясь проследить за направлением чужого взгляда. Переводит взгляд пару раз, стараясь убедиться в том, что верно всё понял, после чего, наконец, обретает уверенность — внимание того привлекла раскинувшаяся за стенами города пустыня. Отливающая алым в закатных лучах, она выглядит подобно месту жесточайшего кровопролития, жертвы которого вскоре будут позабыты и погребены под песками времени. Авантюрина, впрочем, сей устрашающий вид ничуть не смущает — он продолжает вглядываться в неё, не моргая и, кажется, пытаясь найти там нечто, известное лишь ему одному.       — Почему ты просто не улетишь? — внезапно даже для самого себя спрашивает Веритас. — Вряд ли эти тонкие цепи по-настоящему ограничивают тебя хоть в чём-то.       Авантюрин молчит, не отрывая взгляда от далёкой пустыни. Молчит настолько долго, что Рацио решает, что ответа на свой вопрос уже не получит. Что, по его мнению, тоже имеет место быть — мало ли у кого какие секреты? Веритас собирается задать другой вопрос, чтобы уйти от темы, как вдруг до его слуха долетают тихие, едва различимые в шуме ветра слова:       — Потому что не все птицы рождены для того, чтобы летать, — Авантюрин разворачивается, бросая на него рассеянный взгляд. — Мои крылья связаны, и я не думаю, что в ближайшее время мне представится шанс их расправить.       Рацио на его слова ничего не отвечает. Не может найти слов, либо просто не считает нужным что-либо говорить — неважно. Они просто смотрят друг на друга какое-то время, словно переговариваясь без слов, после чего вновь обращают взгляды к горизонту, погружаясь каждый в свои мысли. Сколько проходит времени — час или все три — никто не знает, но в какой-то момент Авантюрин поднимается со своего места, поворачиваясь к перилам и опирающемуся на них Веритасу спиной. Уходя, весело бросает через плечо:       — Кажется, Госпоже Судьбе нравится сводить нас с тобой вместе. Поэтому уверен, что мы ещё встретимся, док, — после чего скрывается на ведущей вниз лестнице, оставляя Веритаса в одиночестве.       Простояв на крыше ещё какое-то время, Рацио спускается следом, с удивлением для себя отмечая, что этим вечером — точнее будет сказать, именно после ухода авгина — это самое одиночество начинает ощущаться слишком уж сильно…