Иллюзия

Геральт чувствовал вину, и этим было все сказано. Это происходило не впервые; он и раньше совершал ошибки. Но еще никогда не чувствовал настолько сильной вины — за свои слова, за поступки. Хотя с чего бы ему чувствовать вину, если он же сказал правду, может быть, и жестокую правду? Ведь друзья так и поступают: говорят правду, ничего не утаивая. Но с каждым шагом с горы Геральт все меньше был уверен, что это было правдой. По крайней мере не все: Лютик не был виноват во всем, что случилось с Геральтом. Это Геральт позволил, чтобы с ним случился Лютик, и честно говоря, не хотел бы это менять. Ведь это Лютик. Его хоть тысячу раз прогоняй, тот все равно не отцепится. Просто Геральту нужно было выпустить пар после этого паршивого дня, а Лютик, как всегда, оказался рядом и, как всегда, не вовремя. Наверняка сейчас где-то сидит, дуется и сочиняет гадкую песенку про злого-злого ведьмака. А потом всю дорогу будет напевать ее Плотве, игнорируя виновника своей обиды. Хотя это справедливо, Геральт действительно виноват и совершенно не знает, что с этим делать. А теперь он совершенно не знает, что делать с «таким» Лютиком: отстраненным, задумчивым, тихим, даже слишком тихим. Неужели его настолько задели слова Геральта? Он ведь и раньше ругался на барда, прогонял его, но как бы он не вел себя, тот все равно возвращался и продолжал лепетать о очередной дочери купца/трактирщика/мясника и напоминать Геральту, какая он задница, но «великодушный бард так и быть примет невысказанные извинения» — это тоже часто звучало после таких моментов. На это Геральт лишь хмыкал и не пытался переубедить Лютика. Пусть думает что хочет. Но то, что происходило сейчас, начинало напрягать Геральта еще больше. Он отвык от тишины. Постоянные разговоры и песни барда стали чем-то привычным, и даже успокаивающим. Хоть Геральт и продолжал хмурить лицо, когда бард сочинял новую балладу или приставал с вопросами о недавно убитой кикиморе, это уже давно просто стало привычкой. И Геральт не задумывался, как воспринимает эту привычку Лютик, ведь как бы Геральт не хмурился, не ругался, тот будто и вовсе не обращал на это никакого внимания и продолжал вываливать на ведьмака поток бесполезной информации и распросов. И Геральт совсем не был против. Уже давно. Возможно, в этот раз Геральт задел его слишком сильно. И что теперь с этим делать? Сказать просто "прости", что-то мешает внутри, да и как же тяжело начать этот разговор. Геральт плох в словах, поэтому всегда выбирал действие. Но судя по последним дням, даже они не помогали вернуть все к норме. На третий день до Геральта наконец-то дошло — Лютик не ест. Совершенно. Только пьет воду. Но не ест. Также он заметил еще кое-что — если ведьмак отходит на некоторое время от привала за ветками, дичью или бог еще знает чем, то по возвращению замечает некоторые изменения в Лютике. Он становится бледнее чем обычно, пульс учащен, но с приходом Геральта начинает приходить в норму. После нескольких попыток узнать, что происходит с бардом, и нужно ли уже искать ближайшую лекарку, тот только отмахивается и говорит, что все в порядке. Но по нему же явно видно — ни черта он не в порядке. Поэтому, пока он не разберется, что случилось с Лютиком, ни до какой деревни они не дойдут. Геральт уверен, что как только они доберутся до мало-мальски людного поселения, то Лютика и след простынет. По его отказам от дневных привалов и отдыха и так понятно, что Лютик хочет поскорее завершить их путешествие, но понимает, что сам вряд ли доберется в безопасности. Поэтому Геральт просто водит его окольными путями, чтобы удержать Лютика подольше с собой. По крайней мере до тех пор, пока тот не вернется в норму. И постоянное молчание барда в этом совершенно не помогает. Геральту потребовалось четыре дня, чтобы решиться на разговор. Он не даст отступить ни себе, ни Лютику, и исправит то, что натворил. Самое важное — разобраться, что не так с Лютиком. Но планировать и начать разговор — слишком разные вещи. Сидя у костра в паре метров друг от друга, Геральт все еще думает, с чего начать. Лютик совершенно не обратил внимания на резко вставшего Геральта, пока пытался держать себя в сознании. Та жажда, которую он ощущал ранее еле-еле, сейчас будто обострилась до предела. И Лютик все никак не может понять, что это, чего именно просит эта жажда. Но что бы это ни было, он чувствует, что ничего хорошего в этом желании нет. Что-то внутри него затаилось и ждет триггера, который позволит выйти наружу. Неожиданно перед взором Лютика появилась лютня, которую Геральт держал одной рукой и протягивал барду. Тот машинально забрал инструмент из рук ведьмака и положил себе на колени, будто раздумывая, что с ней делать. — Сыграй что-нибудь, — попросил Геральт, стоя над Лютиком. — Я не в настроении, — Лютик аккуратно отложил лютню в сторону. — Хм, — Геральт отошел назад и сел на свой спальник, — раньше тебе это не мешало. — Да, раньше, — ответил Лютик, глядя на костер. В его голову только что пришло осознание, что он уже 4 дня не брал в руки лютню и даже не пел. Когда такое вообще было последний раз? Когда у него вообще не было желания провести рукой по струнам? Когда он последний раз ощущал себя настолько пустым? — Прости, — вдруг произнес Геральт и посмотрел на Лютика, но тот так и не взглянул в ответ, — за то, что... Геральт не договорил, почувствовав вибрацию кулона на шее. Похоже, они здесь не одни. Подобрав рядом лежащий меч, ведьмак встал и настороженно огляделся по сторонам. Кажется, к ним что-то приближается. — Оставайся здесь, — скомандовал Геральт и исчез в темноте леса. Геральта не было уже минут 20, и судя по нарастающей боли в правой руке, он успел отойти достаточно далеко от их привала. Лютик поднес болевшую руку ближе к костру в надежде, что это поможет облегчить боль от сковывающего руку холода. Но от этого было мало толку. Что, если поднести руку еще ближе к огню? Поможет ли это? Или только добавит боли? Надо хотя бы проверить. Лютик поднес указательный палец и на секунду приблизил его к огню. Но секунда превратилась в минуту, и Лютик завороженно наблюдал, как огонь будто обходит его палец стороной, но при этом и немного согревает его. Лютик медленно протянул свою руку дальше в глубь костра. Боль в руке понемногу успокаивалась, согреваясь. Но когда огонь дошел до локтя, там, где заканчивалось действие приступа, Лютик ощутил невыносимый жар и резко вынул руку из огня. На руке в районе локтя образовался кольцевой ожог. Кожа там покраснела и уже начинала покрываться пузырями. Но Лютик не чувствовал боли.