Fueki Ryuko

Груши в цвету… А от дома после битвы Лишь руины. Марко сверился с картой. Если он не ошибся в расчетах, они как раз пересекли границу Лесной Тени. Однако пока все, что представало его взору, было лишь поле с созревшим ячменем. Совсем скоро крестьяне начнут собирать урожай, но пока это море насыщенно-золотистого цвета продолжало радовать случайных путников своим видом. На противоположном краю поля была видна небольшая роща. Со слов Эймонда он помнил, что поместье находится за этой самой рощей, и решил идти прямо через поле. Томми, ни разу в жизни не видевший ничего столь прекрасного, помчался вперед, подпевая себе под нос, только светлая макушка и мелькала среди колосьев. Усмехнувшись, Бриклэйер пошел следом. Ярко-голубое небо с редкими облаками создавало восхитительный контраст с полем. Легкий ветер гулял среди колосьев, которые едва доставали ему до пояса, Марко неторопливо шел вперед, касаясь их кончиками пальцев. Внезапно на него нашло вдохновение, и он тихо прошептал: Бабочки крыло мелькнуло Среди колосьев ячменя. Увы, их век одинаково краток… В роще, на которую они вышли, росли осины. Но пройдя чуть дальше, Марко нашел то, что искал — плакучую иву. Ветки ее зелеными волнами опускались до самой земли, а лучи солнца, пробивавшиеся сквозь ее листву, казались сплетенными из невесомого тумана. — Что это за дерево такое? — Томми с интересом разглядывал иву. — В Королевской Гавани я таких не видел. — Это ива, — с легкой улыбкой произнес Марко, вспомнив рассказ Анны о сакральном значении для нее этого дерева. — И чему это ты так глупо лыбишься? — смешно изогнул бровь Томми. — Эта ива была местом тайных свиданий людей, заменивших мне родителей. — А что стало с твоими настоящими родителями? — спросил мальчик после короткого молчания. Улыбка медленно сползла с лица юноши. — Они умерли, — отрезал он. — Идем. Долго идти не пришлось. Вскоре они, обогнув деревню, вышли к небольшому замку, черные, обугленные стены которого изможденным калекой возвышались над землей, таращась пустыми глазницами-окнами. Пришедший в неописуемый восторг Томми тут же бросился исследовать это чудо, свалившееся на его лохматую голову. А Марко неподвижно застыл у входа, не находя в себе сил войти. Сделав глубокий вдох, под аккомпанемент своего гулко бьющегося сердца он переступил порог дома, в котором родился. Внутри было пусто — совершенно пусто. Если какие-то из вещей или мебели и уцелели, то их, очевидно, разобрали крестьяне. Марко шагал по толстому слою не то пыли, не то пепла, проходя из одной комнаты в другую, а навстречу ему выглядывали лишь почерневшие от огня, сиротливо голые стены. Марко не смог бы точно сказать, что он ожидал обнаружить, но увиденное все равно повергло его в глубокий шок. Ему казалось, что он шагает босиком по осколкам, которые затем впиваются в его сердце. Он помнил это место совсем другим. Помнил смутно, словно сквозь дымку сна, но все же! Помнил, какой на той стене висел гобелен, узоры которого он мог часами рассматривать. Помнил цвет шкафа на кухне, откуда он частенько воровал исподтишка сладости. Помнил письменный стол отца в кабинете, под которым он прятался от мейстера, свою большую кровать, кошку, что прижималась к нему по ночам. Ничего больше не было. Ни-че-го. Лишь пепел, да руины. Он должен был унаследовать этот дом и эти земли после отца. Затем передать все это своим детям. Что же он передаст своим детям теперь, если они у него будут? Имя? Чего оно стоит? Да и кто он теперь? Сын предателя или сын человека, до последнего вздоха служившего своей королеве? Марко запрокинул голову, сдерживая непрошеные слезы и до боли вонзив ногти в ладони. Он бы многое отдал за то, чтобы поговорить с отцом хотя бы раз. Спросить его… О, он бы поведал ему о том, как сложилась его жизнь с тех пор, как они покинули Вестерос, рассказал бы все, чему научился в И-Ти. А после спросил Сэмвела Бриклейера, кем тот был. Марко не знал, сколько времени он провел в этом доме, но к тому времени, как он вышел, солнце уже клонилось к горизонту. Томми куда-то запропастился, но Бриклэйер был слишком вымотан, чтобы его искать. Устало он присел на крыльце и стал дожидаться сорванца. Вскоре тот появился со стороны деревни — и когда только он успел туда наведаться! — Я такооое узнал! — сходу воскликнул он, держа в руке буханку хлеба, вне всякого сомнения, ворованную. — Ты не поверишь! — Ты украл хлеб? — сурово спросил его Марко. — Кажется, я говорил тебе: никакого воровства, пока ты со мной. — Да забудь ты про этот хлеб! — отмахнулся от него мальчик. — Местные рассказали мне историю этого жуткого дома. Это такая мутная история! Марко напрягся, но счел за благо промолчать. Все равно сейчас все выдаст, как на духу. — В этом доме жила вдова какого-то лорда, который погиб во время войны. В те годы здесь бесчинствовали солдаты королевы-с-титьками, — возбужденно начал рассказывать Томми. — Эти ублюдки сдирали с людей подати, как с овец шкуру, а кто платить не мог, расплачивался жизнью или женщинами. Понимаешь? Так вот, однажды они наведались в дом этой вдовы, а ей платить нечем! Ну, они ее того… поимели. А вдова-то, кажись, не из робкого десятка оказалась. Она их еще раз пригласила, может, хотела какие-то уступки у них выторговать. Так те у нее аж на всю ночь остались. А ночью здесь разгорелся страшный пожар. На утро никого в живых не нашли. Слуги, хозяйка с сынком, те трое солдат — все сгорели заживо. Местные до сих пор верят, что над домом какое-то проклятие, поэтому близко не подходят. Марко не заметил, как налетел на парня и повалил того на землю. Перед глазами полыхало. Лицо мальчишки виделось словно через красную пелену. Сквозь звон в ушах он услышал собственный голос. — Не смей. Не. Смей… Я убью того, кто придумал… эту гнусную ложь. Больше никогда… не смей… ТЫ МЕНЯ ПОНЯЛ? — Да понял я! Понял! Отпусти! — завопил Томми, перепуганный до смерти. Все еще тяжело дыша, Марко разжал руки, которыми, оказывается, сжимал его рубаху. Едва он отстранился, как Томми торопливо отполз как можно дальше. — Это ложь… ложь… — повторял Марко, как заведенный, сидя на коленях. Но слова, произнесенные однажды, уже невозможно забыть. Они подхватываются ветром и уносятся вдаль. Они застывают в нашем мозгу, словно окаменевшая лава. Марко схватился за голову и в отчаянии закричал, спугнув птиц, спавших в кроне старого дуба. Ему еще никогда так сильно не хотелось оказаться кем-то другим. Никогда еще — даже когда он узнал про отца — правда не разъедала его внутренности так сильно. Перед глазами стояло улыбчивое лицо матери, в ушах стоял ее звонкий смех, которые даже время не смогло стереть из его памяти. Он только и мог повторять, что это ложь. — Эй, — осторожно подал голос Томми, не рискуя однако приближаться. — Ты знал эту женщину? Вообще-то, мне это рассказали местные сопляки. А они беда какие безмозглые. Наверняка, наврали. Смысл его слов доходил до юноши с запозданием. Он поднял глаза на мальчика, пытаясь понять, что тот говорил. — Они еще несли какую-то околесицу про духов, варгов и прочее. Не верить же этим тупым курицам. — Да, — затравленно кивнул Марко. — Наврали… Но мозг упрямо подкидывал ему воспоминания, которые он отчего-то забыл. Как однажды старая служанка прибежала к нему к спальню и, прижав его к себе, закрывала ему уши. Как мать на следующий день была сама не своя, с трудом ходила и выглядела больной, а на лице у нее был огромный синяк. Как позже ночью она убедила его уехать с ней к дядюшке Руперту оставив всех в доме, и как он боялся тогда ее. Потому что в ее глазах в ту ночь полыхал почти безумный огонь. *** Марко уже достиг цели, ради которой он приезжал. Он хотел увидеть свой дом — он его увидел. И не нашел там ничего. Теперь юноша не знал, куда ему податься. Пожалуй, самым разумным было бы сесть на корабль, плывущий в Эссос, и вернуться в единственное место, где знают о существовании человека по имени Марко Бриклэйер. Но что-то удерживало его от этого шага. Что удерживало его в Вестеросе. Потому из Лесной Тени они направились в единственное место, которое чем-то притягивало Марко – Харренхолл. Спроси у него кто-то, почему именно этот мрачный замок, юноша в растерянности пожал бы плечами. Однако нечто, что было выше его понимания, тянуло его туда. И отрывок отцовского письма, найденный им в доме в Королевской Гавани, лишь укрепил его в стремлении туда попасть. Вот уже три дня как они беспрерывно шли, изредка останавливаясь на перевал. Его спутник был подозрительно молчалив, видимо, боясь вновь навлечь на себя его гнев. Марко это устраивало. Рассказ Томми надолго лишил его равновесия. Даже неподтвержденные, эти слова местной ребятни были ядовитыми и разъедающими нутро. Потребовалось призвать на помощь всю силу воли и вспомнить уроки Акихиро. Если ты не можешь изменить прошлое, похорони его. И Марко похоронил открывшуюся ему правду, как уже не раз хоронил многие причинявшие ему боль воспоминания. — Что ты делаешь? — Томми вытянул шею, сосредоточенно хмурясь. — Каракули какие-то. Они сидели у костра, на котором жарился кролик, давеча попавший в силки Марко. Пока Томми пускал слюни и жадно облизывался, глядя на тушку зверька, Марко задумчиво водил по песку веткой. — Это называется иероглифы, — ответил он, не поднимая головы. — Это письменность в И-Ти. — То есть, ты сейчас пишешь? Ха! И что же это за знак? — он ткнул пальцем в верхний иероглиф. — Эти знаки вместе означают «бусидо», — по слогам произнес Марко и прежде, чем мальчик задал следующий вопрос, пояснил: — Это кодекс чести итийских воинов, предписывающий им свод правил, о том, как они должны жить. — Что тут сложного? — с видом знатока усмехнулся Томми и начал загибать пальцы. — Защищать слабых, женщин и детей. Быть верным своим клятвам… Что там было еще? — Ты перечисляешь слова клятвы рыцарей. А это не одно и то же. — Так объясни! — нетерпеливо потребовал Томми, сдвинув брови. В чем, в чем, а в дотошности ему равных не было. Бриклэйер вздохнул. — Бусидо — это больше, чем просто клятва. Бусидо — это философия, образ жизни. Если дословно, это значит «путь воина». То, каким должен быть истинный воин. — Марко начал чертить по земле давно вызубренные иероглифы. — Праведность, мужество, милосердие, уважение, честность, честь, верность. Воин должен быть безоглядно предан своему господину и быть готовым умереть за него. Воин должен быть безрассудно мужественен и всегда готов встретиться со смертью. Воин должен быть честен и праведен в своих словах, поступках и мыслях. — Марко запнулся. — Воин не должен лгать и лицемерить, плести интриги и быть стяжателем. Служа одному господину, он не должен служить другому. Если же господин потребует от воина совершить бесчестный поступок, он должен лишить себя жизни, но не пятнать свой меч бесчестием. Если же воин все же запятнает свое имя, он должен лишить себя жизни, только так он сможет очистить свое имя от позора. Если воин падет в честном бою, его родные не должны враждовать с победившим его воином. Если же воин был убит за совершенный им позор, его родные должны быть благодарны его убийце за свое очищенное имя. Это лишь малая часть этого свода, — заметил он. — И как можно так жить? — фыркнул Томми. — Как ни старайся, а хоть одно правило, да нарушишь. Марко ответил не сразу. — Я знал одного человека, — заговорил он, наконец. — Он не был воином, он не знал всех этих правил. Но у него были свои принципы. Он думал, что поступает правильно, совершая недостойные поступки. Он считал, что так он следует своей клятве. Однако все, чему меня учили, говорит, что он заслуживал смерти. Я прошел полмира, чтобы увидеть собственными глазами его мир. Попытаться взглянуть на мир его глазами. Я надеялся, что тогда я, возможно, смогу его понять. Но я ошибся. Томми недоуменно молчал, но Марко и думать про него забыл. Он замолчал на мгновение, а затем невесело усмехнулся. — Я думал, что приехав сюда, смогу найти покой для своей души. Пойму, как мне дальше жить. Должен ли я простить его убийцу или тогда я предам память отца? Должен ли я вернуться или мой путь проложен здесь? Как мне смотреть в глаза той, кого я люблю больше жизни, зная, что мой отец повинен в гибели ее брата и матери? Я искал ответы на свои вопросы, но в итоге обнаружил лишь горстку пепла. Я по-прежнему блуждаю во тьме. Бриклэйер неотрывно следил за игрой пламени к костре, погрузившись в свои невеселые мысли. — Да… — глубокомысленно изрек Томми, про существование которого Бриклэйер успел благополучно забыть. — Мне кажется, что кролик уже готов. — Ты думаешь хоть о чем-то, кроме своего желудка? — вяло возмутился юноша, потянувшись к их самодельному вертелу. — Лучше думать о своем животе, чем о всякой унылой ерунде, от которой в старости будет сводить желудок, — ухмыльнулся Томми. Возразить на это было нечего. Марко наблюдал за тем, как этот бесшабашный сорванец вгрызался в плоть кролика, затем перевел взгляд на свои иероглифы. Кривые линии медленно расплывались перед глазами, унося его в совсем другой день. Полтора года назад Летом на реке — Рядом мост, но мой конь Переходит вброд. Твердая рука уверенно опускает кисть в тушечницу. Кисть медленно впитывает в себя тушь, затем осторожно касается краешка тушечницы, чтобы смахнуть излишек. Затем выверенным движением, но без спешки кончик касается пергамента, и Марко задерживает дыхание, в ожидании того, что за узор появится на бумаге. Акихиро Кимуро неспешно ведет кончиком кисти по бумаге, оставляя на ней идеальные линии. По его воле кисть то рисует тончайший штрих, то оставляет широкую полосу, объединяя все эти, на первый взгляд, бессмысленные узоры в одно единственное слово. Когда Марко впервые наблюдал за этим действом, он, потеряв терпение, воскликнул, что даже черепаха, и то не так медлительна. Акихиро не обиделся и позвал его вновь. Второй раз Марко беспокойно ерзал, демонстративно вздыхал и грыз ногти вопреки всем правилам этикета. В третий раз он обреченно наблюдал за движениями итийца, понимая, что никуда его не отпустят. На пятый раз он заметил, что созерцание этого процесса приносит ему необъяснимое умиротворение и пожелал повторить. С тех пор это было одним из его любимых времяпровождений, за исключением тренировок и общества Джейхейры. Каллиграфия требовала полной гармонии с собой и помогала утихомирить взволнованный за день разум. Акихиро не раз говорил, что прежде чем браться за тушечницу, нужно убедиться, что в душе у тебя дует легкий бриз, а не бушует шторм. Ибо то, что выйдет из-под твоей кисти зависит от твоего душевного равновесия. Вот и сейчас в кабинете Акихиро светло, все окна раскрыты и из окна доносится пение птиц. На самом деле сегодня Марко пришел к хозяину дома не для занятий, а желая поговорить. Но сперва нужно было дождаться, когда тот закончит свое занятие. В И-Ти не любили смешивать разговоры с делами. И особенно рьяно блюли законы взаимного уважения. Нельзя было прерывать хозяина, занимавшегося совершенствованием своего тела или разума. — Ты встревожен, — замечает Акихиро, аккуратно, почти любовно откладывая кисть и поднимая на него взгляд. — Я восхищен вашим хладнокровием, господин Кимуро. Жаль, что мне не дана такая сила духа, чтобы заниматься живописью, пока враг в любой миг готов ворваться в наши врата. С отъезда посланников Чонгкуна прошло без малого три месяца. Об императоре, как и о Сапфирооком воине ничего не было известно. Занявший Белый Город Чонгкун послал семитысячное войско к землям Кимуро, однако горные склоны Динай были если не неприступны, то чрезвычайно опасны. Огромное войско рисковало попасть под град стрел лучников, спрятавшихся в расщелинах скал. Это давало Кимуро временное преимущество, но как долго горы будут укрывать их от врага, чье войско превосходило их в два раза? В самом начале Акихиро предложил Эйгону с Анной отплыть на приготовленном для такого случая корабле. Такова была воля Эймонда, главы их дома. Однако Эйгон, как и его невестка, с презрением отвергли подобное предложение — их вера в Эймонда по-прежнему оставалась непоколебимой. — Разве не вы говорили, что воин должен думать о смерти и всегда быть к ней готовым? — добавляет Марко. — Говорил, — легко соглашается Кимуро, — но ты плохо меня слушал. Вы, западные люди, такие странные. Вы постоянно торопитесь, нервничаете, суетитесь. Вы упускаете из виду главное: только человек, готовый к смерти, может жить, видя этот мир в полном цвете. Только тот, кто понимает быстротечность мгновения и бренность настоящего, кто понимает, что, быть может, видит мир в последний раз, прозревает. Только он может замечать то, на что обычные люди не обращают внимание в суете жизни. Как красиво листок, сорвавшись с ветки, падает в ручей и плывет по течению. Как нежны голоса птиц и спокоен шелест листьев в кроне деревьев. Как прекрасно небо и таинственна ночь. В этом и заключается готовность к смерти. Марко задумывается над его словами. Как часто он останавливался, чтобы взглянуть на мир, окружавший его? Но как он не пытается, не может отыскать в душе той степени равнодушия, чтобы размышлять о птицах и ручьях, пока его семья была в опасности. — Могу я спросить? Неужели вас не посещали мысли о капитуляции? Если император мертв, есть ли смысл следовать за ним? В глазах Акихиро мелькает нечто подозрительно напоминавшее понимание, но он тут же прячет эмоции за улыбкой. — Сокол не подбирает брошенные зёрна, даже если умирает с голоду. — 37-й постулат бусидо, — тут же вспоминает Марко, заслужив одобрительный кивок Кимуро. — Но тогда нужно бороться, а не заниматься рисованием иероглифов. — А разве я бездействую? — удивляется Акихиро. — Запомни, быть спокойным не значит ничего не делать. Разве озеро со стоячей водой бездействует? — Я не совсем понимаю… — Порой все, что от нас требуется — это умение ждать. — Акихиро вытаскивает из складок ханьфу небольшой свернутый в трубку листок и протягивает его Марко. — Сегодня ястреб принес это послание. Как видишь, император жив, как и Эймонд. И сейчас к ним в леса Фуко со своими войсками стекаются все преданные им сяньгуны. Но что еще важнее, император Ли Пей, к которому я больше месяца назад послал своего зятя, наконец, согласился оказать свою поддержку Ю Аню. — Но это же все меняет! — восклицает Марко. — Теперь шансы сравнялись! Мы должны тоже отправиться к ним! — Ты снова спешишь. Горные склоны Динай ведут к главному порту страны, через который проходят все наши торговые пути. Если узурпатор в ближайшие месяцы не вернет себе эти пути, его войско, население к северу и западу от гор окажется в затруднительном положении. И единственным, кто стоит на пути Чонгкуна к этому порту, являемся мы — дом Кимуро. Если мы отправим свое войско к императору, но не удержим хребты Динай, окажем императору медвежью услугу. — Мы — озеро, которое должно оставаться на своем месте, — молвит Марко. — Верно, — улыбается Акихиро. Марко, наконец, понимает смысл поступков и слов Акихиро и оттого чувствует облегчение. Весть о том, что Эймонд жив, как ни странно, не поразила его в должной мере — вера в него Анны невольно передалась и детям. Акихиро вновь берется за кисть, и Марко торопливо, прежде, чем успевает себя остановить, спрашивает: — Могу я задать последний вопрос? — получив кивок, произносит: — Где заканчивается верность и начинается предательство? — Это интересный вопрос, Марко, — замечает Акихиро. — Предательство и верность — это две грани одной сущности. Предательство не может расцвести там, где изначально не было верности. — То есть, если человек никогда не был предан, говорить о предательстве ошибочно? — немного взволнованно спрашивает Марко. Кимуро кидает на него проницательный взгляд, но свои выводы предпочитает оставить себе. — Человек, который клялся в верности, планируя предать, еще более вероломен, чем тот, кто когда-то давал клятву, искренне в нее веря. Слова Акихиро вонзаются в сердце юноши ядовитыми дротиками. Нет, он не найдет покоя, пока не узнает всей правды. А для этого сперва Эймонд должен вернуться домой. Пока Марко молчит, Акихиро вновь чертит на чистом листе бумаги. — Пожалуй, мне пора, — Марко встает. — Возьми это. Акихиро ставит на подставку кисть, затем осторожно держа пергамент за края, протягивает юноше. Иероглифы на нем незнакомы Марко. Он поднимает на Кимуро непонимающий взгляд. — Фуэки-Рюко, — улыбается хозяин дома. — «Вечное в текущем». Мир может меняться, ты можешь меняться, твои взгляды и мысли могут меняться. Это и есть течение жизни — внутри нас и снаружи. Тот, кто сумеет отыскать свое Фуэки-Рюко, найдет свой путь. У самуро нет цели… — Лишь путь, — заканчивает Марко. — Верно. Ты в смятении, твоя душа плутает и ищет ответы. А когда она их получит, ты можешь быть уже другим человеком. Но помни о том, что во всем изменчивом есть нечто незыблемое. Рядом раздается тихий всхрап. Оказывается, Марко так сильно погрузился в воспоминания, что не заметил, как Томми доев, улегся спать. Наклонившись, Марко начертил на земле еще несколько иероглифов: 不易流行