Гиперсомния в приоритете

      Солнышко ярко сияло, заливая своим светом все вокруг. Над головой простиралось бесконечное голубое небо, и Санс с унылым вздохом пошел на задний двор поливать свои цветочки. Ага, он посадил цветы — куча книг по психотерапии и такая же куча видео из интернета, которые он использовал вместо похода к терапевту, уверенно рекомендовали садоводство как расслабляющее хобби. Ну, Сансу не то чтобы это не нравилось, скорей ему было плевать на цветы. Но Папирус настаивал.       Итак, он подобрал ярко-канареечную лейку и двинулся в сторону от аккуратно посаженных рядами роз, лилий, подсолнухов и прочей растительности, высаженных его братом вперемешку на “своей” половине пространства. На половине Санса был маленький кружок с неряшливыми травинками и стебельками, над которыми высились ярко-красные бутоны. Назовите его излишне сентиментальным, но ему нужен был какой-то стимул, чтобы ухаживать за этими — он скосил взгляд на маленький знак в земле — монардами. Скелет поднял лейку в телекинетическом облаке и неотрывно смотрел, как намокают красные цветы.       Прошло уже одиннадцать месяцев. И восемь дней — шепнул разум. Ага. Скоро он отпразднует свой юбилей. Кривая улыбка пересекла лицо скелета. Он даже немного отвык от нее. После тех темных месяцев, когда он почти шагнул за грань, у него просто не было сил на улыбки. А потом… Потом Санс понял, что его это мало заботит. И теперь единственный, кому он улыбался — его брат. Папирус был спасением. И наряду с виной за то, что тому пришлось так много нести на себе из-за его бесполезного старшего брата, Санс чувствовал глубокую благодарность. Папирус подбадривал его, втягивал в различные дела, предлагал новые занятия и просто был рядом. И с щемящей гордостью Санс осознал, насколько по-настоящему замечательным монстром вырос его брат.       А еще, из-за всех тех откровений, которые он вывалил на брата в период своего помутнения, Папирус, кажется, почти перестал общаться с ребенком. И пусть глубоко внутри Санс был этому рад — чем дальше Папирус от этой мерзости, тем лучше — но все же не мог не поговорить с ним о том, что тот не должен ограничивать себя (ещё больше) из-за него. Папируса это, впрочем, не впечатлило, и скелет заявил, что это его полностью осознанный выбор. Санс не стал спорить.       Что ж, одиннадцать месяцев (и восемь дней) без смысла и цели. Без Рэда. Санс думал, надеялся, что ему станет лучше. Каждый день он вставал и ждал, что сегодня, завтра, через неделю ему станет лучше. Но лучше не становилось. Он научился следить за собой, замечать моменты, когда его душа и разум играли с ним злую шутку и подталкивали к той манящей чернильно-темной глубине, и пресекал это. И Папирус был его лучшим механизмом преодоления — неизменный свет над тихим мраком его мыслей.       Так что Санс привык. Как и всегда. Привык к вечно болящей душе, привык не рыдать каждый раз, когда он просыпался и не чувствовал запах горчицы и дыма на своей постели, привык не прислушиваться к теням и не ждать ощущения тепла за спиной. Он привык, как привыкают к хронической боли, научился с этим… хм. “Жить” будет сильным словом, а “существовать” обесценит все старания его брата. Так что правда была где-то посередине, да и сам Санс тоже был где-то там.       В худшие дни он чувствовал себя мертвым. В лучшие — почти живым. Но в основном Санс ощущал себя калекой: поврежденным, без возможности исцелиться. Хотя он не раз думал, что променял бы руку или ногу на то, чтобы Рэд снова был с ним. Так что это ощущалось как-то хуже. Иногда он думал о темных вещах. Иногда он мечтал вернуться в Подземелье, в ту проклятую временную петлю, если это вернуло бы ему Рэда.       Порой он держал свою душу в руках, смотрел на углубляющуюся с каждым днем трещину в самой ее середине и молил её, наконец, расколоться. А через мгновение с ненавистью к себе засовывал голубое сердечко обратно, повторяя в голове, что у него есть Папирус. И он не может оставить брата одного как последний эгоист.       Так что он продолжал, в слабой надежде, что ему будет лучше. И лишь в тишине его комнаты эта надежда искажалась и горела внутри нагноившейся раной. Она изменялась и перетекала, меняла цель и рисовала красные огоньки в черных глазницах, клыкастую ухмылку и шрамы. Она умоляла о том, чтобы Рэд вернулся. И Санс, как ни пытался, не мог заткнуть этот мучительный голос.       Он знал, что это бессмысленно. Что если бы мог, то Рэд уже вернулся бы к нему. Санс отказывается верить в то, что тот может, но не хочет. Он помнит обреченную улыбку и красные слезы. Он помнит слова любви в той роковой Проверке. И он просто не может себе позволить верить в обратное. В самые темные моменты он утешал себя тем, что тот жив. Должен быть жив: у засранца 16й уровень, в конце концов, он был сильным. Санс сглатывал слезы и думал о том, что Рэд обязан быть живым. В своем несчастном Подземелье.       — заткнись, — немного неприятно, но он стал иногда говорить сам с собой, когда никто не смотрит.       С утомленным вздохом скелет бросил на землю лейку. Он хотел лечь спать. Просто отдохнуть от всего этого без своих мыслей и неизменной реальности. Да, хах, он может и хотел, но расписание, приклеенное к холодильнику и составленное его братом, гласило, что до ближайшего короткого сна у него еще полтора часа. Ему стоило чем-то занять себя, наверное. Бросив взгляд на влажные цветы, он побрел в дом — посмотреть список “дел” на том же холодильнике. Папирус очень старался помочь ему всем, чем мог. Санс ценил это всей душой, хоть иногда и раздражался из-за настойчивости брата. Но тоже как-то приглушенно.       — хэй, бро, — махнул он стоящему на кухне скелету.       — О, САНС, ТЫ УЖЕ ЗАКОНЧИЛ? — Папирус прикрыл крышкой что-то в кастрюльке и повернулся к нему. — ХОЧЕШЬ ПОМОЧЬ МНЕ С ГОТОВКОЙ? — тоже новая вещь в его жизни. Раньше Папирус и на пушечный выстрел не подпускал его к плите.       — в другой раз, бро, костнечно, — услышав каламбур, высокий скелет просиял. Предполагал ли Санс, что однажды его брат будет с радостью ждать его каламбуров? Определенно: нет.       — У ТЕБЯ СЕГОДНЯ ХОРОШИЙ НАСТРОЙ! ТЫ УЖЕ ЗАПОЛНЯЛ СВОЙ ДНЕВНИК?       Прикрыв глаза, Санс пробурчал тихое “нет” и поплелся в гостиную за дневником настроения. Да, он пытался делать много вещей для своего, гм, психического благополучия, но конкретно это занятие он терпеть не мог — какой в нем смысл, если он мог заполнить паршивый блокнотик на месяц вперед одинаковыми записями? Ага, никакого. Санс каждый день чувствовал себя либо дерьмово, либо пусто, а его настроение было… Ну, его не было. Если он не грустил, тогда чувствовал себя виноватым, если не виноватым, то мертвым.       Депрессивные мысли оборвались на очередной спирали, когда раздался стук в дверь. А потом еще раз. Ну, кто бы там ни был — это к Папирусу. В подтверждение его размышлений высокий скелет выпорхнул из кухни, на ходу развязав передник и крикнув ему:       — ОТКРОЮ!       Пощелкав изжеванной ручкой, Санс стал заполнять дневник и ждать возвращения брата. Тот странно задерживался — неужели пришел кто-то из друзей? Вдруг раздались чьи-то крики, громкий голос его брата звучал невероятно зло, и Санс вскочил с места, сокращая путь к двери: Папирус раньше никогда не звучал так!       Распахнув прикрытую дверь, он чуть не влетел в стоящего на пороге высокого скелета. Незнакомец окинул его внимательным взглядом темно-вишневых зрачков, и Санс замерз на месте. Кто это, черт возьми, такой? Через левую глазницу монстра тянулись две глубокие трещины, острые ряды клыков были сжаты в недовольной гримасе. От его вида у Санса сжалась душа. Он был так похож-       — ТЫ, ЖАЛКОЕ ОПРАВДАНИЕ МОНСТРА, ТЫ ДАЖЕ НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ ЧЕРЕЗ ЧТО ЕМУ ПРИШЛОСЬ ПРОЙТИ ИЗ-ЗА ТЕБЯ! — яростный крик брата вырвал его из болезненного созерцания. Что происходит? На кого бы Папирус мог-..?       — Отпусти меня, блять, ты думаешь я сидел эти месяцы на заднице?! Я чинил ебучую машину, ты, кусок-       Его душа пропустила удар, и Санс резко, с хрустом позвонков, обернулся. С абсолютно угрожающим выражением лица его брат держал за отвороты куртки-       — рэд, — он пытался сказать это маленькое, сокровенное слово, но из его рта выпал лишь сиплый хрип.       — БРАТ, — незнакомец прогремел за его спиной скрежещущим голосом.       А Санс. Санс не мог дышать, и перед глазами все начинало расплываться. Не может быть. Не может быть.       — Что, блять?! — он обернулся, он обернулся, и Санс не мог ни пошевелиться, ни отвести взгляда от красных угольков в темных глазницах. Таких красивых, таких желанных, необходимых. Он не галлюцинировал, верно? Не спал?       — Пёрл, — влажный голос с этим грубым акцентом, который Санс мечтал услышать так долго.       Это был Рэд. Он вернулся к нему.       С задушенным воем Санс телепортировался эти крошечные пару метров до Рэда и вцепился в его куртку — Ангел, он так скучал по ней — руками, прижался влажной щекой к его щеке, чувствуя, наконец, наконец, эти широкие ладони на своем затылке и спине, и зарыдал. И голубая душа тянулась и плакала, и выпускала тонкие протуберанцы магии, оплетающие тело под его рукам. Рэд вернулся к нему. Рэд вернулся к нему и он больше никогда не отпустит его.       — О, моя жемчужина, все хорошо, я тут, я пришел, я бы ни за что не бросил тебя, — урчащий голос рядом с головой и под ладонями вырвал из его рта и души тихий вопль, полный тоски. — Прости меня, прости, мой хороший, я так виноват, моя сойка, — Санс слышал слезы в родном голосе и отклонил голову назад.       Рэд плакал, красные жирные слезы срывались с его глазниц, чертили дорожки по щекам, рисовали канавки шрамов, падали и смешивались с синими каплями. Дрожащими руками Санс обхватил это лицо, лицо которое видел лишь раз до этого, но о котором мечтал долгие, долгие месяцы. Это была не иллюзия, не горячечный бред — под ладонями была кость, и магия, и слезы. Скелет обводил пальцами резкие черты скул и мягкие изгибы щек, размазывал фалангами красные капли, касался острых клыков, крадя руками трепещущие поцелуи. И не дыша, словно боясь, что этот миг осыпется прахом, стоит ему лишь моргнуть, смотрел в тлеющие угли в чернильно-темном океане глазниц. Санс чувствовал, что может умереть на месте от той бури эмоций, что обрушилась на него. Он чувствовал, что эта смерть впервые будет счастливой. Ведь Рэд вернулся к нему, и Санс мог видеть его лицо, мог держать его в своих руках.       — рэд, — он любовно стер большим пальцем красную слезу с его щеки. Голубая душа рыдала от боли и счастья. — я ненавижу тебя, — страдание на любимом лице было именно тем, что он хотел увидеть сейчас. — ты кусок дерьма.       — Я знаю, — смиренно ответил Рэд.       — я хочу разбить тебе лицо.       — Заслуженно, — выдохнул скелет, и сзади кто-то насмешливо фыркнул.       — ты даже не представляешь, через что я прошел из-за тебя, — он повторил слова брата, напряженно стоящего в стороне.       — Мне так жаль, Санс, — надломлено прошептал этот грозный монстр, и аккуратно обхватил его ладонь, поднося к зубам. — Я клянусь, я пытался вернуться к тебе все это время, я не- — Санс не дал ему договорить, вырвав руку и смотря на то, как агония исказила родные черты.       — заткнись, просто заткнись, рэд, — он схватил это тупое и такое грустное лицо ладонями и злобно врезался зубами в его клыки, пробуя на вкус их общие слезы. Санс хотел зарыдать в голос от осознания, что, наконец, может это сделать.       А затем он сократил путь с Рэдом в руках в свою комнату: подальше от любопытных глаз. Больший скелет со сдавленным вздохом споткнулся и приземлился на кровать, и Санс с комфортом устроился у него на коленях, прижимаясь так близко, как это было вообще возможно. Он хотел прижаться еще ближе, хотел вдавить свои кости в любимое тело, хотел держать его всю жизнь и еще чуть дольше. Он замер. Санс сидел и слушал мерное биение чужой души, такой похожей на его собственную, чувствовал медленное движение любимых рук на своей спине и не мог остановить слезы. Рэд был с ним. Держал его так близко и так нежно, как и тогда. Санс едва мог поверить в то, что все происходящее действительно не было сладким мучительным сном. Но это был не сон. Рэд был здесь.       Рэд был здесь, и Санс мог держать его, обнимать его, целовать и любить его. Он хотел всего сразу и ничего одновременно, и это было невыносимо прекрасно. Подняв взгляд, скелет всмотрелся в нежное выражение на лице возлюбленного — его шрамы будто стали мягче, угли в глазницах тлели искрами привязанности, острые клыки едва подергивались в дрожащей улыбке. Нестерпимая тоска сжала его душу — он не мог больше вынести это. Синий язык ласково скользнул в гостеприимно раскрывшийся рот и обнял красную магию. Влажные вздохи смешались со всхлипами, в темноте комнаты прыгали неоновые отсветы их магии, и Санс касался везде, куда мог дотянуться. И в опустевшем черепе мантрой кружила лишь одна мысль — он здесь, он здесь, он здесь. Рэд вернулся к нему.       С глубоким стоном Санс оторвался от желанного рта, и посмотрел на нежный красный румянец на лице скелета перед собой. Он уверен, что сам светился не менее ярко. Ладони, эти большие грубые ладони впервые за целую вечность обняли его лицо, лаская щеки и скулы, стирая слезы.       — Я так скучал по тебе, моя жемчужина, — прошептал скелет, как сокровенную тайну.       — я так скучал по тебе, — эхом вторил Санс. — я… ты любишь меня, рэд? — он знал, что да, он помнил Проверку. И, конечно, он знал: никто не будет одиннадцать месяцев пытаться вернуться ради хорошего траха. И никто не будет так искренне проливать слезы при встрече с нелюбимым. Но Санс хотел увидеть. Он мечтал об этом все эти горькие месяцы.       — Я люблю тебя.       — покажи, — Санс увидел колебание на его лице, и почувствовал нарастающий гнев. — покажи мне, рэд.       — Я не отказываюсь, Санс, я просто, — он прижал руку к груди и отвернулся. — Это не красиво.       — мне решать, — он уже решил: она была прекрасна. Неважно, что Санс увидит, душа Рэда будет для него самой красивой из всех. Он лишь хотел своими глазами запечатлеть ее сияние, услышать гул ее любви. Он нуждался в этом.       И Рэд подчинился, медленно призывая перевернутое красное сердечко. Он раскрыл руку, и его душа парила над ней. А потом Рэд, не раздумывая, протянул ее вперед, как будто это не был акт величайшего доверия. Санс почти разрыдался от этого жеста, и аккуратно, как самую хрупкую вещь в мире, укрыл ладонями суть его возлюбленного. Темно-красное, покрытое сетью трещинок сердце робко ластилось к его пальцам, сияло жаром углей и да, оно пело так сладко и так тихо, что собственная душа Санса ныла в груди, стремясь наружу.       — ты любишь меня, — его голос дрожал.       — Я люблю тебя, — душа в руках гудела: правда, правда, правда. — Я никогда не хотел причинять тебе такую боль, я так виноват, я… Твой брат сказал, — скелет судорожно вздохнул. — Он сказал, что у тебя всего 1 НР, и ты почти упал.       Санс оторвал взгляд от заикнувшейся души и посмотрел на Рэда. Тот выглядел таким разбитым от горя. Он хотел утешить его, сцеловать печаль с уголков его глаз, вернуть ту самодовольную ухмылку, которую видели его руки.       — в ту ночь я... моя душа попыталась создать с тобой связь. все было бы легче, если бы не это, — Рэд замер, а затем прижал ладони к лицу, издав тихий стон. — рэд?       — Я не знал, я не знал, Ангел, я не хотел, — Санс ничего не понял. — Но я… Если бы не эта связь, я бы не смог вернуться. — Рэд посмотрел на его смущенного лицо, и с виной, затемняющей все его черты, кивнул на красную душу.       Опустив взгляд, Санс попытался понять, о чем речь. Красное сердечко в его руках выглядело неизменным. И прекрасным. Он с любовью следил за робкими переливами багряного, красного, гранатового. Это была самая красивая вещь, которую он видел в своей жизни. И лишь когда когтистый палец указал в какую-то точку, Санс вырвался из тихого созерцания и поднял его на уровень глаз, прищурившись. И в шоке распахнул глазницы. В центре души Рэда плавно качалась крошечная синяя нить.       — как? — он не мог в это поверить. Как такая новорожденная связь могла продержаться так долго?       — Я… удержал ее. Потом починил старую машину Гастера, и использовал эту связь как ориентир, — Рэд затараторил, отводя взгляд. — Я не знал, что у тебя 1 НР, не знал, как разрушительно на тебя это подействует! — он резко замолк, но осознав, что Санс не собирается нападать на него с обвинениями, скелет нежно обнял его за… задницу. — Почему ты не сказал мне?       — почему ты не сказал мне, что мы один и тот же монстр? — гневно щелкнул зубами Санс. — или не сказал, что собираешься исчезнуть после того, как выполнишь свое обещание? ты ведь знал? — фаланги предупредительно сжались на красном сердечке.       — Нет! У меня были только предположения и теории, построенные на воздухе, — Рэд медленно приблизился, и, после секунды колебаний, прислонился лбом к его лбу.       — Прости меня, пёрл. Я не знал, что ты любишь меня, не знал, что у меня есть хоть призрачный шанс вернуться. Я ошибся. И тебе пришлось расплачиваться за это. Мне так, так жаль, — душа в его руках тихо плакала в подтверждение этих слов. Он сожалел. Он сожалел глубоко и безутешно, расширяя эти злые трещины, подпитывая их виной и ненавистью к себе.       Санс легко погладил сердечко в руках, а затем потерся щекой о щеку тихо мурчащего монстра. Его собственная душа пела тихие трели счастья при этом звуке. Он так скучал по нему.       — не волнуйся, я взыщу с тебя за весь мой моральный ущерб, — криво улыбнулся Санс и аккуратно направил душу к груди монстра.       И как только она вернулась на место, он позволил притянуть себя для глубокого поцелуя. Сильные руки шарили по его спине, гладили плечи, стирали слезы с лица. Красный язык скользнул по тупым зубам и ворвался в рот влажной змеей, сплетаясь с синей магией, сжимая и лаская в неутолимой жажде. Они прервались лишь для нескольких вздохов, и Рэд, казалось, хотел исследовать каждый уголок его рта. Ладони подхватили его под зад и прижали ближе, и Санс почувствовал жар и твердость чужого вожделения. Горячий язык мазнул по щеке и спустился на позвонки, ласково очерчивая каждую выемку, а через секунду к его шее прижались острые зубы.       Санс ерзал на коленях, вцепившись руками в широкие плечи, тихо стонал и чувствовал, как сильно и сладко бьется его душа. Ангел, он так скучал по этому, он мог бы дойти до оргазма только от одних поцелуев: его ноги уже разъезжались в стороны, и он елозил и терся тазом о горячую магию. Но самой лучшей частью всего этого было то, что Санс наконец-то мог видеть. И он со скапливающейся во рту слюной смотрел в затуманенные красные зрачки, на нежно-багряный румянец и подрагивающие от нетерпеливого желания руки. Проворные пальцы задрали его футболку и очертили края ребер. Одной рукой Рэд ласкал грани его грудины, а другой мягко, почти невесомо прошелся когтями по внутренней стороне позвоночника, выбивая из Санса жалобное нытье. О, черт возьми, он мог бы кончить прямо здесь и сейчас.       Но когда эти желанные руки зацепились за край его шорт, Санс отклонился назад с трагичным выражением лица.       — Пёрл? Что случилось, тебе больно? — заволновался больший скелет.       — я, рэд, я… прости, но мы не можем. после той ночи, я чувствую, что запаникую, если мы займемся сексом, — он прижал руку ко рту, скрывая… слезы?       Рэд уставился на него с шокированным выражением и быстро стекающим с лица румянцем.       — Ты уверен?       — да. прости, — Санс отвернулся.       — Нет, эээ, это ничего. Иди сюда, — он нежно обнял его и прижал к груди, касаясь зубами макушки и утешительно урча. — Все в порядке, жемчужина.       Они сидели в уютной тишине в объятьях друг друга. Пока это тишину не прервал грязный хрюкающий смех.       — ладно, придурок, снимай штаны, — Санс отпихнул рукой голову Рэда и стащил с себя футболку, выставляя на обозрения ровные ребра и сгущающуюся в тазу магию.       Рэд глупо моргнул расширенными в недоумении глазницами, а потом с рычанием опрокинул хитрого маленького монстра на спину, рывком стаскивая с него шорты.       — Ты почти довел меня до инфаркта, сойка, какого хуя, — к острым зубам прикоснулась тонкая фаланга.       — ты заслужил. а теперь хватит болтать, рэд, лучше займись делом: одиннадцать месяцев и восемь дней воздержания сами себя не компенсируют, — усмехнулся скелет, пошло прогибаясь в позвоночнике и раздвигая ноги.       О, теперь Санс ясно и четко мог видеть красный бугорок в чужих штанах, и горячую похоть в полыхающих зрачках. И ему это нравилось. До сладких спазмов между ног и заикающегося ритма души. Он посмотрел на это испещренное шрамами лицо, и нежность наполнила все его существо. Санс так любил его, и теперь Рэд вернулся к нему.       И Санс заставит его хорошенько заплатить за все причиненные неудобства. Потому что он любил его, и потому что он засранец, да.       — ну? долго мне ждать, любовь?       С сотрясающим кости рычанием Рэд скинул с себя одежду и обрушился градом поцелуев и мягких укусов на желанное тело. И Санс был счастлив подставляться под прикосновения, по которым он тосковал так долго. Да и вообще: Санс был просто очень и очень счастлив.

Тем временем на первом этаже.

      Двое высокорослых скелетов сидели друг напротив друга с чашками чая, игнорируя скрипы и стоны из другой части дома.       — ЧТО Ж, ТЫ СООТВЕТСТВУЕШЬ ВСЕМ МОИМ СТАНДАРТАМ! ЧТО НЕУДИВИТЕЛЬНО, МЕНЬШЕГО ОТ ДРУГОЙ ВЕРСИИ МЕНЯ И НЕ ОЖИДАЛОСЬ! — Папирус довольно покивал, откинувшись в кресле.       — ВЗАИМНО. ИТАК, — темный Папирус, взявший имя “Эдж”, изящно закинул ногу на ногу и сделал глоток из чашки. — КАК НАСЧЕТ ИТАЛЬЯНСКОГО РЕСТОРАНА? — острая усмешка украсила его лицо.       — ВЕЛИКОЛЕПНОЕ МЕСТО ДЛЯ СВИДАНИЯ, НЬЕХЕХЕ!

FIN.