Пляска в испанских сапожках

Они все были мертвы. Я знала это. Тринадцать тел опустилось на дно морское, чтобы раствориться в чреве его и никогда больше не сойти на берег ни в одном из времен после кары божьей. Тор не пустил их ни в Вальхаллу, ни на родину, ибо не воины то были, встречавшие бой с равными себе, но убийцы невинных и беспомощных. Он размолол их черепа молотом, каждому перед тем заглянув в глаза и убедившись в правоте своих действий. Я не видела этого, но знала, просто чувствовала кожей ведьмы, принявшей однажды в дар силу скандинавского бога. Что-то связало нас, нить ли судьбы или паутина, спустившаяся с гигантского ясеня Иггдрасиль, на котором по легенде повесился отец Тора, одноглазый великий Один. У меня не было причин не доверять своему чутью, а потому, когда я услышала слова Оливера, что субботним утром вырезали всю семью Грейзер — обоих супругов, старую бабушку, троих детей моложе пятнадцати лет и семерых слуг, мне стало не по себе. Я так ждала нашей встречи, так радовалась окончанию истории с морской бандой, что новость выбила меня из колеи, толкнув из света во тьму. Мы медленно ехали верхом по лесу, держась рядом. Клевер, конь покойного мистера Вильерса, вел себя тихо и то и дело поворачивал ко мне голову, выдавая тихое ржание: «Ну, вот, видишь, я ничуть не хуже метлы, и чего ты боялась, глупая женщина, смотри, как отлично ладим». Я гладила его густую гриву и тоскливо вздыхала. Тору не было резона меня обманывать, и он отправил в мрачное царство Хель именно тех ублюдков, что напали на Вильерсов, Аддерли и Одли, а никаких-то случайных. — Вам нехорошо? Слишком жарко? — взволнованно спросил меня мистер Фортескью. — Вы так бледны и печальны, что мне страшно. Может, стоит вернуться в поместье? Боитесь за воспитанников? — О, нет-нет! Со мной все в порядке! Я просто немножечко устала, но наше маленькое путешествие пойдет мне только на пользу… Да и мне нужно отправить письмо. Я приосанилась, пытаясь взбодриться. Несколько бессонных ночей давали о себе знать, но в те времена я была достаточно вынослива, чтобы не вздремнуть на первой же полянке. Письмо Эндоре, в котором я просила старших сестёр связаться с английскими ковенами и договориться о союзе с ними, лежало у меня в кармане. — Вы уверены, Сара? — мистер Фортескью коснулся моей руки своей, облаченной в тугую перчатку. — Письмо могу отправить и я. Он был на этот раз в сутане, подчеркивавшей темнотой ткани нежный румянец щек. Я подумала, что легкий пушок на его молодой коже так похож на розовый спелый персик, что прикоснись я к нему губами, смогла бы ощутить свежий фруктовый запах. — Да, уверена, — расплылась я в улыбке и увидела, как Оливер точно стал отогреваться в ответ на это, его глаза будто заискрились, губы расслабились и тоже сложились в улыбку. — Мне кажется, у меня неплохо получается… Клевер всхрапнул и чуть ускорился. Я дернулась в седле и испуганно потянула за поводья. Мы двигались так медленно из-за моего неумения и страха, что быстрее было бы дойти до деревни пешком. — Очень неплохо, — одобрил Оливер. — Льстите. — Если только чуть-чуть. Вы пока очень неуверенно сидите в седле, это верно, но вы мало того что сидите, так уже проделали большой путь. Я хмыкнула, вспомнив свой полёт. Широкая спина коня и относительная близость земли были, вне всякого сомнения, менее опасны, нежели трясущееся древко метлы и кроны деревьев. — Думаю, моя судьба в моих руках, мистер Фортескью. Больше практики — и я обгоню вас. — Жду с нетерпением, мисс Саммерс. Вы верите, что судьба полностью вам подвластна? — Нет, не полностью. Слишком многое предопределено задолго до моего рождения, вашего и всех прочих. А когда встречаются люди с набором личных предопределенностей, разобрать, где решает судьба, а где персональный выбор уже просто не представляется возможным. Если бы я родилась, скажем, в семье, где принято учить девочек ездить верхом и где была бы такая возможность, естественно, я был бы более свободна в плане перемещений, что, возможно, многое бы изменило… — Верно. Не поспоришь. Предопределенность — штука странная. Я бы мог считать себя грешником, любуясь вами сейчас, но я не католический священник, а потому смею подсматривать за вами украдкой…. Если бы два века назад Екатерина Арагонская родила бы королю Генриху VIII сына, то все сложилось бы иначе. Быть может, он бы не порвал с Папой Римским ради Анны Болейн и не реформировал бы церковь… Вообще у дочери Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской была странная судьба. — И что странного? Она не первая и не последняя из женщин, что не смогла подарить королю наследника престола и была заменена на другую, — пожала я плечами. Дочь инициаторов испанской инквизиции не вызывала у меня большой жалости. — Ее выдали замуж за принца Артура. Их брак длился несколько месяцев, после чего принц скончался якобы от потницы. Екатерина поклялась, что их брак не был консуммирован, что она как и прежде девственна и чиста, а потому может стать женой младшего брата покойного Артура, Генриха. — Вы не верите в это? — А вы верите, что рядом с юной прекрасной девой, имея на неё все права перед Господом, можно остаться равнодушным, тогда как между вами лишь ткань сорочек, а ложе освящено и благословлено на плотскую связь?.. Я чувствую себя глубоко испорченным рядом с вами, — рассмеялся Оливер. Он уже не так смущался как в наши первые встречи, и разговор, зашедший в столь интимные дебри, явно раззадорил его. — Не чувствуйте. Я склонна считать, что союз был всё же консуммирован, — это была не столько моя позиция, сколько предвзятое отношение всех ведьм к дочери Фердинанда и Изабеллы. — Брак длился не один месяц и не два. Как минимум молодым людям было интересно познать друг друга… — Хм. Наверно. Даже если между ними не было больших чувств, они должны были возлечь друг с другом за тот срок… В общем, принц Артур скончался. Испанская вдовствующая принцесса, сообразно интересам и Англии, и Испании, вышла замуж повторно, уже за второго Тюдора, Генриха, и родила ему сына, вскоре скончавшегося, потом еще несколько мертвых принцев и, наконец, дочь, будущую королеву Марию, крепкую и сильную девочку. Король, естественно, не был доволен отсутствием наследника мужского пола, а потому стал настаивать на разводе, дабы жениться на Анне Болейн. Папа Римский отказал наотрез, несмотря на то, что Екатерине вообще не следовало выходить замуж за брата первого мужа, ибо после венчания с Артуром она стала зваться сестрой Генриха, и их союз был невозможен согласно законам церкви. Говорили, что ей подсобили испанские ведьмы. А английские, напротив, вытравливали из чрева невинные плоды, вызывая выкидыши и продвигая свою товарку Анну все ближе к опочивальне короля… — Чушь! — вспыхнула я, точно зная, что ни одна испанская ведьма не протянула бы Екатерине Арагонской, как и её сестре, Хуане Безумной, руку помощи. — Согласен. Я вообще в ведьм не верю, — признался Оливер. Я выпучила глаза от удивления, но, к счастью, мистер Фортескью чихнул в этот момент. — Вообще не верите?! — Не совсем так. Есть те, кто обладает сверхъестественными способностями, безусловно. Но инквизиция так часто хватала женщин, чью невиновность было доказать проще простого, что я не доверяю общепризнанным критериям, по которым можно вычислить колдуна. «Молот ведьм», старинное руководство для инквизиторов, придерживается принципа «не оставляй ворожеи в живых». А что если не все ворожеи равны между собой? Может, среди них есть те, у кого нет дурных помыслов? Так стоит ли вменять им в вину каждого мертворожденного или очередной неурожай? — Мистер Фортескью, вы точно учитесь в духовной семинарии? — я боялась пошевелиться в седле, сидела напряженно и смотрела прямо перед собой, но не потому, что я боялась упасть, а потому что боялась услышать что-то страшное для себя лично. — Вы не верите в абсолютное зло, сидящее в чародеях? — Абсолютного зла нет. А дурного много и в простых смертных, и в королях, помазанниках божьих, и в людях церкви. Может, у последних дурного еще и больше, чем у прочих. — В смысле? — Монахи прячутся порой от мира из-за своих же грехов или желания их свершить. Пытаются спастись за толстым стенами монастырей, но от себя не убежать… Так и носят внутри тьму, моля о пощаде Господа. Большинство людей церкви поломано изнутри, струны внутри у них натянуты до предела и дрожат. Многим нужна помощь, да только к ним самим напротив идут за советом как жить и как умирать. И больные изнутри пытаются поучать еще здоровых. Ругать за желания тела наесться досыта и быть любимым, гнобить за то, что естественно, выжигать в прихожанах чувство вины и греховности. Я не верю, что в здравом уме можно так ненавидеть женский род, как описано в «Молоте ведьм». Якобы дочери Евы так похотливы, что готовы отдаться самому Сатане, лишь бы достичь блаженства; что они несут в себе мерзость и грех, тогда как мужчина является олицетворением чистоты и духовности… Инквизиторы — больные ублюдки. Томас де Торквемада, например, испанский инициатор охоты на ведьм, был явно глубоко несчастен и психически нестабилен. Я не смотрела на Оливера, хотя мне очень хотелось повернуться к нему и увидеть выражение его лица. Рядом со мной ехал самый настоящий еретик, место которому было с точки зрения инквизиции — на костре возле меня. Мы были для общества как две стороны одной монеты, которую следовало бы переплавить во что-то более правильное. Тот, кто слушает мой рассказ в двадцать первом веке, быть может и не нашел в словах мистера Фортескью ничего потенциально опасного. Но в 1731 году всё было сложнее. Называть священников «поломанными» и «пытающимися поучать еще здоровых» было нельзя. Тем более, ученику духовной семинарии. — Простите, мисс Саммерс, — спохватился Оливер. — Язык мой — враг мой. Я был чрезмерно откровенен, резок и напугал вас. — Нет, мистер Фортескью, нисколько. Мне очень близки ваши слова. Но они… Хм… Они могут иметь последствия, услышь их кто-то иного склада ума. Я была осторожна в подборе слов, но внутри меня разливался восторг. Оливер не просто превзошёл мои ожидания насчет официальной позиции церкви и инквизиции, он был практически из того же теста, что и я. Впрочем, было бы удивительно, если бы потомок леди Фортескью слепо верил не только Богу, но и всем служителям Его, порой поступающих кто во что горазд. — Я понимаю. Честно говоря, я вообще не думал, что так разойдусь… Вы внушаете мне странное доверие. Мне удивительно спокойно рядом с вами. Будто вы — это я, и вам я могу рассказывать всё на свете. Простите, если… — Прекратите извиняться! Я… — дальше слова застряли в горле. Я раскраснелась, веер не слишком помогал унять окутавший меня жар. Я расстегнула ворот платья, всегда наглухо закрытого, что мало вписывалось в тогдашнюю моду на декольте и оборки. — Жарко… Вы говорили, что не одобряете критерии колдунов, и что невинность многих казненных можно было доказать. Вам лично встречались такие прецеденты? — Да. Примерно год назад я навещал одно несчастное бедное семейство. Юная мать была одержима силами зла. Местные представители инквизиции так решили. Она корчилась в страшных муках и разговаривала с чертями, которые якобы стояли вокруг ее постели и внушали ей, что нужно убить ребенка соседки. Инспектирующие сошлись на мнении, что она состояла в связи с самим Сатаной. В подробностях расписали между собой, как она целовала ему накануне ночью зад и летала голой на метле. Никто этого не видел, но они так рассудили. До суда она не дожила. Ее тело гнило заживо, что сочли свидетельством связи с нечистыми силами. А потом в сговор с Сатаной якобы вступил ее супруг и двое детей. А потом та самая соседка, ребенка которой призывали убить черти, и почти вся ее семья, кроме младшего, трехлетнего малыша. Два этих дома решили попросту сжечь вместе с умирающими внутри людьми. Никому даже в голову не пришло, что дело не в колдовстве, а в болезни. Несчастные бредили, видели галлюцинации, видели то, чего они больше всего боялись, наслушавшись своего пастыря: чертей. — Все погибли? — тихо спросила я, зная ответ. — Я вытащил из огня мальчишку, но он умер у меня на руках. Задохнулся от дыма. Не имей моя семья состояния и влияния, меня бы скрутили и бросили в казематы за противодействие приговору, а так просто махнули рукой на прихоть богатенького юнца. А знаете, в чем было дело? В зерне. Бедняки покупали плохую ржаную муку, пораженную спорыньей. Отравление ею и вызывает конвульсии, гниение тканей, расстройство рассудка. Люди не были виновны в сговоре с Сатаной, люди были больны. И таких случаев — десятки, сотни. Не всё является тем, чем кажется на первый взгляд. Вот только смотреть глубже мало кто хочет. Он явно был расстроен. Воспоминания разбередили душу мистера Фортескью, растравили плохо заживающую рану. Я подумала, что хорошо понимаю его, а он мог бы понять меня, если бы я ему открылась и рассказала о Вильерсах. Но я не посмела. — Оливер, мне очень жаль, — только и сказала. Он кивнул и чуть ускорил коня, оставив меня немного сзади. Воздух освежил его и через пару минут вернул из прошлого в настоящее — ко мне. — Мисс Саммерс, мы уже почти на месте. — Ох, моя зад… Хм… Моя нижняя половина тела сейчас отвалится от верхней, — Клевер вопросительно повернул ко мне голову, мол, не наговаривай, я шел плавно и аккуратно. Я потрепала ему ухо, благодаря за дорогу. — Завтра будет хуже? — Конечно. Болеть будет всё, — подтвердил Оливер. — Вы мне не сочувствуете. — Сочувствую, но, увы, бессилен. Хотите пить? Здесь недалеко от дороги есть чудный родник. — Было бы славно. Мы отклонились от дороги и через треть мили по не слишком пологому спуску сошли к воде. Прозрачное озеро, формируемое ключом, было похоже на сияющее зеркало. Внутри шевелились зеленые, бурые и красноватые пряди водорослей, шелковистые на вид, точно волосы великанши, спящей под обрывом. Оливер легко спрыгнул наземь и протянул ко мне руки, помогая слезть с Клевера. Я соскользнула вниз, невольно очутившись в его объятьях. Персиковый пушок там, где бритва не касалась его кожи, золотисто переливался на солнце. Моя грудь вздымалась быстрее, чем следовало, воздух рвался клочьями на вдохе, сбивая с ритма дыхание. Я была смешна, должно быть, взволнованна и наивна до мозга костей. Мой взъерошенный серьезный вид оттолкнул Оливера, и он выпустил меня из рук, став спускаться в воде. Ключ бил сразу из пяти мест. Мел, покрывавший дно, был бел и так чист, что казалось, здесь не берет воду никто кроме лесных нимф и дриад. Оливер склонился над самым дальним ключом, точно избегал меня и стал набирать воду во фляжку. Я умылась ледяной водой, чувствуя, как снова становлюсь простой девчонкой, что вот-вот разревётся, испортив что-то важное. Зной стоял невыносимый, воздух пах смолой и сладко-горькими травами, стрекот насекомых вводил пространство в вибрацию. Мне было жарко, почти дурно, но не от летнего солнца. Я опустилась на траву, прикладывая смоченный родниковой водой платок к шее. — Вам нехорошо, мисс Саммерс? Поездка была слишком тяжелой? — Нет-нет! Всё нормально. — Правда? — Правда! — излишне резко среагировала я. Он мог меня поцеловать, но не сделал этого. Я была в его объятьях, его власти — покорная и беспомощная, разомлевшая от жары и распаленная откровениями, но он отпустил меня, хотя много раз говорил прежде, что я нравлюсь ему, что он любуется мной. Наверно, что-то изменилось. Или он привык играть чувствами, как кот пойманной едва живой мышью, чьи кишки скоро выйдут наружу, а бедная гувернантка напридумывала себе невесть что. Когда лошади вдоволь напились, мы снова двинулись в путь и молча доехали до деревни. Оливер явно был погружен в свои какие-то мысли, не оказывал мне никаких знаков внимания и вообще как будто заскучал. Я отправила письмо и забрала своё — от Флоры. Больше нам особо было делать там нечего, и мы развернулись обратно. Где-то уже на выезде нам встретилась Фрэнни Трэверс. Она шла с посохом в руках и заплечным мешком. Ее лицо ничего не выражало, оно будто отупело от долгого пути. Верно, она обошла не одну деревню в округе, но так и не нашла брата. Меня она попросту не заметила, но на мистера Фортескью бросила быстрый хмурый взгляд. — Как вы думаете, девушка, которую мы сейчас встретили… — начала я и осеклась. Я хотела спросить, похожа ли она на ведьму, но подумала, что это всё же лишнее. — Что не так с Фрэнни Трэверс? — уточнил Оливер. — Вы ее знаете? — Она частая гостья моей бабушки. Точнее, частая просительница моей бабушки, не гостья. Она вечно куда-то встревает, а потом ее вытаскивают из разных неприятностей. — Например? — Я бы не хотел пересказывать вам сплетни, которые нас никоим образом не касаются… Мисс Трэверс, скажем так, имеет весьма легкое поведение, становясь порой причиной наклепов и агрессии со стороны… хм… обманутых жён. — О! — тот факт, что Фрэнни могла быть дамой с вольными моральными принципами, меня нисколько не удивил, а вот то, что она часто просила помощи у леди Фортескью, показалось мне необычным. — Пожалуй, вы правы. Это нас не касается. Я незнакома с ней лично, но знаю, что у нее пропал брат. Навстречу нам выехала юная пара: он чернобровый и весь в белом, она — словно тонкая лилия в розовых и голубых облаках шелка. Они смеялись чему-то своему, уверенно держались в седлах и явно летели до этого наперегонки с ветром и друг другом — так были растрепаны их прически и ал на щеках румянец. Нисколько нас не смущаясь, — скорее, даже не заметив нас, — они приблизили лошадей и поцеловались, долго и сладко, как целуются лишь влюбленные, не так уж и давно раскрывшие свои сердца объекту страсти. Наконец, они отлипли друг от друга и со смехом скрылись в чаще. Я пришпорила Клевера, тот всхрапнул и побежал вперед, явно обрадовавшись возможности разогнаться. Не знаю, что на меня нашло. Может быть, захотелось скорости, а может — появилось желание уединиться и предаться тоске. Обратный путь мне казался унылым и тягостным. Оливеру явно надоело тащиться со мной еле-еле, вместо того, чтобы мчаться во весь опор. Бесстыдная же парочка возбудила во мне зависть и злость. Возбудила ли она что-то в мистере Фортескью, я не знала. — Сара, стойте! — кричал мне в след Оливер. — Вы не готовы!.. Но я неслась вперед. Клевер будто парил, освобожденный от контроля, легко прыгая над препятствиями. Мои волосы рассыпались по плечам, разметались во все стороны. Я была ведьмой, обиженной и уязвленной. — Он мог меня поцеловать… — повторяли беззвучно губы. Я была ведьмой, нетерпеливой и по-своему капризной. А еще я была глупой влюбленной девчонкой, которая даже не поняла, когда конь свернул с дороги и понёс ее куда-то в глушь. — Сара! — доносилось позади меня. Клевер перемахнул через ров, а я только чудом удержалась на нем. — Сара, стой!.. Голос затихал, как затихают круги на воде после брошенного камешка, что лягушачьи прыгнул пять-десять раз по натянутому полотну озера и потонул. — Клевер… Ты куда меня занес?.. Конь заржал, мол, не задавай глупых вопросов, я засиделся в конюшне, а еще истосковался по хозяину, так дай мне прийти в себя. — Клеве-е-ер… Нам надо обратно… Тот только помотал головой и побрел было дальше. — Клевер! Я потянула за поводья и собралась повернуть назад, как зоркий взгляд уцепился за ветки шиповника. Среди листьев и пышных бутонов были видны чьи-то волосы и пара лоскутов ткани. Не без труда я слезла с коня и подошла поближе. Несколько светлых прядей средней длины спутались с ветвями. Ткань была льняной, без каких-то излишеств, кажется, раньше составляла часть рукава мужской рубашки. Я заглянула под куст, походила вокруг и обнаружили самый обычный мужской башмак. — Клевер, ты знаешь толк в предопределенности, — сообщила я коню. — Даю шестой палец на отсечение, что это принадлежало Джорджу Трэверсу. Очень знакомая аура… Аура Фрэнни, но не её… Я внимательнее, чем она? Или… Или она мечтала найти брата живым. Его явно тащили по земле, уж больно были изломаны ветки и примята местами побагровевшая трава, так и не оправившаяся за несколько дней. Потом следы исчезали, точно его подняли коршуны или стервятники, чтобы унести добычу прочь. Он бежал от преследователей, упал и не поднялся. Лес пах его кровью, но запах уже почти истаял. Фрэнни была самоучкой, и не была так натаскана на следы плоти как мадридская слушательница курсов магии. — Сара! Вы целы?! — Оливер, бледный как смерть, вышел откуда-то сбоку, ведя коня под уздцы. — Я боялся, что вы провалились в ров! — Смотрите! — ткнула я пальцем в башмак. — Сара, вы меня чуть с ума не свели… Башмак. Наверно, мужской. О, еще волосы и куски тряпки… — Не тряпки, — мягко поправила я. — Рубашки крестьянского юноши. Джорджа Трэверса. — Почему именно его?.. Это что, следы крови на траве?.. — Да. Это его кровь. Мы посмотрели друг другу в глаза. Мой голос звучал так уверенно, что это могло вызвать подозрения, либо заставить поверить. Оливер предпочел выбрать второе. — Что будем делать? Надо сообщить мисс Трэверс и констеблям, — задумчиво почесал он нос. — Надо. — Сара, — он подошел ко мне, схватил за плечи и легонько встряхнул. — Еще раз ускачете от меня в лес, и я… — И что вы сделаете? — задрала я вверх подбородок. — Разве я должна вам отчитываться, мистер Фортескью? Кто вы мне? — Вы… глупая девчонка! — беззлобно рассмеялся Оливер, отпуская меня. Никто не мог предугадать еще утром, что наши такие доверительные и теплые отношения начнут дрожать как стекла. — А вы! Вы трус! — Не понял? Почему я трус? — он вскинул бровь так удивленно, что я фыркнула. — А… Понял. — И что вы поняли? — порола я какую-то чушь, не зная, как выпутаться из этой бессмысленной оскорбительной беседы. — Вы хотели, чтобы я поцеловал вас, там, у родника. — Что?! Да как вы смеете! — Мисс Саммерс, кажется, мы находимся на месте преступления, и я не уверен, что нам стоит продолжать в подобном духе выяснять отношения. Я не трус. Просто… Сара Саммерс, вы будете моей женой? Разумеется, в ответ на это я упала в обморок.