По осколкам разбитых надежд

      Она стояла перед ним чертовски взбешенная, но во взгляде её все равно прослеживался испуг. Она следила за каждым движением, даже мимолётным, ожидая, что он схватит её, ударит, причинит боль. Но это противоречило теплоте, разлившейся в его карих глазах.       — Перестань смотреть на меня так, — выдохнул Артур и взъерошил волосы. Совершенно безобидный жест, но Катерина дёрнулась, стоило ему поднять руку. Рефлекторно, совершенно неосознанно. Артур заметил это, но промолчал, лишь губы его сжались в тонкую линию и во взгляде засквозила печаль.       Сейчас они в просторной прихожей загородного дома. Вышнепольский со всей возможной бережностью внёс её сюда на руках и встал так, чтобы загородить своим телом дверь, если вдруг она решит бросится бежать. По непонятным ей самой причинам, Катерина этого не сделала, будто кто-то пригвоздил её к полу.       — Как? Как на маньяка, похитившего меня? — Катерина не могла перестать язвить: это был её естественный, выработанный годами механизм самозащиты. Если спрятать все чувства под хитиновый панцирь — никто не сможет их ранить, а со временем можно будет искренне поверить в то, что никаких чувств нет вовсе. Удивительный самообман.       — Фактически, ты сама поехала со мной. По крайней мере, всё выглядит так. — Артур усмехнулся с того, как зло блеснули её прекрасные глаза. Он смотрел на неё сверху вниз, удивляясь, какой демон скрывается за безупречной невинной внешностью. Ему захотелось протянуть руку и коснуться её блестящих волос, чтобы убедиться, что на ощупь они, как жидкий шёлк.       Артур понимал, что у этой девушки нет никаких поводов верить ему. Он сам себя, наверное, посчитал бы сумасшедшим. Вероятно, он и был таким, когда подписывал липовые документы для липового санатория. С его возможностями организовать её официальный отъезд было проще простого.       Он много раз видел Катерину на сцене, и она казалась ему такой же далёкой, как звёзды. Когда они мельком встречались взглядами, Артуру хотелось продлить этот момент, чтобы внимательнее запомнить каждую её деталь. Оттого, что она была недоступна для него, интерес мужчины лишь усиливался. И вот теперь девушка, за которой раньше он наблюдал лишь со стороны, стояла перед ним, но он понятия не имел, как правильно к ней подступиться.       Да чёрт возьми, всё изначально неправильно.       — И что теперь? Чего Вы хотите?       Артур поморщился:       — Мне всего двадцать три, давай мы обоюдно будем на «ты»? — предложил он, и на лице его засияла обезоруживающая улыбка. Катерина кивнула, и тогда мужчина продолжил: — Я согласен, что поступил немного… некрасиво. Но я не нашёл другого повода сделать так, чтобы ты могла уехать, — опять подкупающая откровенность. Он не врал и не лукавил, и надеялся, что она почувствует это.       — Зачем вам… — Катерина прикусила щеку изнутри, осеклась, — тебе это? Слишком много действий ради какой-то детдомовской девчонки.       Она произнесла это так буднично, так равнодушно. Артур нахмурился, наблюдая за тем, как бегают её глаза. Нервничает.       — Ты думаешь, что недостойна этого? — спросил он, слегка наклонив голову, но не сводя с девушки пристального взгляда. Артур хотел увидеть глубже.       — А разве наоборот? Ты не знаешь меня. Для тебя я просто девочка из детдома. — Ей было тяжело выдерживать его взгляд, но она продолжала зрительный контакт, принимая его неозвученный вызов.       — Ты тоже пока меня не знаешь. — Артур сделал аккуратный шаг вперёд, сокращая дистанцию. Катерина не шелохнулась. — Я вижу перед собой не просто детдомовскую девчонку. Иначе тебя бы здесь не было.       Ведомый каким-то внутренним позывом, он протянул руку и робко коснулся её плеча. Она выглядела так нежно, но Артур знал, что одно неосторожное действие — и она вспыхнет, но ему так хотелось дотронуться до неё.       Катерина вздрогнула, но не отошла, наблюдая за мужчиной. Голос в голове был уже не таким настороженным: она поверила, что он не причинит ей физического вреда. Однако его мотивы до сих пор покрыты тайной.       — Я хочу покурить. Можно?       Артур нервно убрал руку, словно обжёгся. Складка пролегла между его бровей.       — Ты не в заложниках. Вольна делать, что хочешь. Я буду в кабинете, когда ты снова будешь готова поговорить или… — он запнулся, потупив взгляд. — Впрочем, неважно. Иди. — Мужчина отошёл в сторону, открывая Катерине путь к отступлению. Она заметила, что что-то в Артуре вмиг изменилось, но не поняла, что именно.       «Не переносишь курильщиков? Что ж, у меня для тебя плохие новости», — подумала Нестерова.       Оказавшись на крыльце, она вздрогнула, когда за её спиной неожиданно громко хлопнула дверь. Сквозняк.       Неторопливыми шагами Катерина пошла вперёд, к массивным воротам, оглядывая территорию. Из-за высоких елей вокруг участка дом казался изолированным от внешнего мира, но девушка знала, что они не так далеко от города. Жадно вдохнув, будто всё время ранее она была лишена кислорода, Катерина оглянулась с тревожным чувством, будто кто-то наблюдает за ней.       «Камера на крыше. Как предсказуемо», — девушка усмехнулась и помахала рукой.       Нестерова порылась в кармане и, не нащупав там заветную пачку, с прискорбием осознала, что она осталась в рюкзаке, который, в свою очередь, был благополучно забыт ею в машине Артура. На участке её уже не было. Катерина чертыхнулась. Она хотела покурить, чтобы на короткое время перестать терзаться мыслями.       «Сменила одну тюрьму на другую. Здесь разве что условия получше. Хотя… кто знает?»       В детском доме никто не церемонится, и тем более не терпит сопротивления. Катерина усвоила это также чётко, как таблицу умножения. Она росла в атмосфере, где за любое лишнее слово или действие следовало наказание, и была убеждена, что она сломана, повержена. Ошибалась. Внутри неё горел огонь, способный обжечь любого, но она заточила его в смиренное пламя свечи.       Но когда-то давно в ней действительно что-то умерло — надежда. Она перестала мечтать, когда в восемь лет злые подростки заперли её в тёмной подсобке, разбили подаренную попечителями гитару, насмехаясь над её желанием писать собственные песни; когда в десять лет перед отчётным выступлением, где были её предполагаемые родители, готовые взять уже взрослую девочку, ей выбили зуб и испачкали в грязи всю одежду, чтобы она так и не вышла на сцену.       Катерина знала, что где-то есть добро, человечность, но она крайне редко с ними встречалась. Чаще всего вокруг неё была сконцентрирована ненависть, зависть, соперничество и жестокость. А детская жестокость ужасает больше всего. Удивительно, как под натиском этого кошмара она сама не стала такой — монстром.       Когда ей исполнилось шестнадцать, её перестали угнетать, словно надоела, всё реже дарили ей новые синяки, но тогда Катерина начала вредить себе сама. Она запиралась в душевой кабине, кусала до боли изнутри щеки, наносила себе порезы, сначала неглубокие, и наблюдала, как её кровь стекает на кафель. Она считала, что заслужила это. Она не возненавидела весь мир, но сделала куда хуже — стала ненавидеть себя. Даже будучи маленькой не жаловалась, понимая, что это бесполезно: виновным пригрозят пальцем, да и только. И впоследствии Катерина стала думать, что заслужила всё, что с ней делали и что она сама делала с собой. Заслужила боль.       Артур подарил ей шанс убраться из этого места, пусть и ненадолго. Она не признается, но внутри неё родилось чувство извращённой благодарности, будто он спас её, а не похитил.       Возможно, так и было?       Замертво захороненная надежда вновь заколыхалась внутри.       Она не в приюте. А отсюда она может сбежать, и это не будет проблемой. Никто не станет её искать, ведь по документам официально она отдыхает в санатории. Главное — бумажки безупречны, а что там с её жизнью — неважно.       От этого осознания Катерину настигло облегчение. Она почувствовала запах сладкой, такой забытой, но вновь замаячившей на горизонте свободы.       Свобода, приправленная специями из риска, адреналина и жажды жить.       Да, она всегда хотела жить. Сейчас она это поняла.       Катерина с вспыхнувшей, яростной уверенностью подошла к воротам и, не медля, словно боясь передумать, начала взбираться вверх. В каждом её торопливом и резком движении сквозило желание сбежать. Она едва подтянулась на слабых руках, приложив все усилия, и этого хватило. Она оказалась наверху, аккуратно скользя между металлическими шпилями. Её мышцы были как никогда напряжены — тело не подготовлено к такой активности. Оставалось только спрыгнуть. Она дёрнулась вниз, зажмурившись. Ноги подкосились, по телу, как молния, пронеслась боль, но она устояла. Ткань неприятно стала прилипать к руке, и, опустив взгляд, Катерина увидела, что она стремительно пропитывается кровью. Словно осознав, девушка начала чувствовать жжение на предплечье. Зацепившись за один из шпилей, она рассекла себе руку.       «Плевать!» — девушка отмахнулась, расплываясь в победной ухмылке. Она ещё раз посмотрела на крыльцо, на котором недавно стояла, и побежала изо всех сил, что остались у неё.       Артур либо просто-напросто не следил за камерой, либо ослеп на то мгновение, когда Катерина отчаянно перебиралась через забор, но спохватился он лишь тогда, когда она уже бежала в неизвестном направлении через рощу, без каких-либо мыслей о будущем и только с неистовым желанием освободиться.