Туман над озером

Под утро ей снится еще один сон. Настолько гадкий и выматывающий, что Гермиона просыпается с колотящимся в груди сердцем. Во сне она жалко и коряво оправдывалась перед Дином и чувствовала себя виноватой. Непонятно в чем, но виновата она была всерьез. Ни умывание холодной водой, ни зарядка не помогают ей выдавить из тела это мерзкое чувство, и Гермиона спускается на завтрак в паршивом настроении.

***

— Главное, что нам нужно понять: почему дух нарушил закон, по которому жил, и вышел за пределы острова. — Гермиона сидит за столом и чиркает на листе бумаги карандашом. Падма слушает ее внимательно, Криви, кажется, слишком увлечен тем, чтобы смутить Анабель улыбками и подмигиваниями, а Малфой стоит за спиной и ужасно нервирует. — И когда это произошло, — добавляет он, и от звука его голоса покалывает ладони. Гермиона кивает. — Для этого есть причина, — она направляет карандаш вверх. — Что-то нарушило его привычный ход жизни. Дух охраняет остров — и вдруг покидает его… — Она цепляет зубами кусочек кожи на губе. — В книгах указано, что дух не может покинуть территорию своего обитания, иначе погибнет, а это значит… — Территория его обитания расширилась. Малфой вдруг оказывается слишком близко, наклоняется, почти касается грудью ее плеча. Ее запястье перехватывают длинные бледные пальцы. Перстень, родинка… она это уже видела. Во сне. По спине бегут мурашки, и все ее тело вдруг напрягается, но не тревожно, а в предвкушении. — Хочу посмотреть твои записи. Гермиона поворачивает голову и видит, как Малфой едва сдерживает улыбку.

***

Падма чувствует, что от нее скрывают правду, и становится опасной. Она знает о духе, но рассказывать ей о колодце нельзя ни при каких условиях: обет Падма не даст, в Министерство доложит обязательно. Гермиона сделала уже слишком много, чтобы испортить все сейчас. Им везет только потому, что в духах Падма разбирается откровенно плохо и относится к ним даже скептически. Она размышляет о том, чтобы устроить спиритический сеанс, но отправиться на остров не рискует, как и пригласить духа в дом. Поэтому все, что ей остается, — соглашаться с Гермионой и ждать, когда она сделает обещанное. На все Падма дала десять дней. Кажется, только потому, что ей нравится деревенский воздух и кухня Анабель. Еще вчера Гермиона твердо поняла одно: ни один из тех, кто сейчас на острове, не может знать, что изменило естественный ход вещей, что нарушило тонкую гармонию мира духа и вытолкнуло его из острова. Им нужен тот, кто был здесь в то время.

***

— Нам нужен Гистеон, — Гермиона стоит рядом с домом, рядом с Малфоем, сложив руки на груди, и смотрит в сторону, делая вид, что увлечена плывущими в голубом небе облаками. — Он был здесь тогда. Только он может знать больше, чем мы. — С ним говорили авроры. — Но не ты. — Не я, — Малфой запускает пальцы в волосы и отбрасывает их от лица. — Гистеон сбежал так быстро, что я не успел с ним даже попрощаться. Они стоят слишком близко для непринужденной беседы, и Гермиона не может избавиться от образов, раз за разом всплывающих в ее голове. Малфой крутит палочку между пальцев и делает это небрежно ровно настолько, чтобы впечатлить, но при этом не выглядеть дешевым позером. — Напиши ему, и пусть приедет, — Гермиона начинает нервно притопывать ногой. Она хочет уйти и перестать чувствовать запах Малфоя, слышать его дыхание и видеть, как дергается кадык, когда он сглатывает. Почему-то это становится возбуждающим. — Он у меня не в рабстве. Я могу написать, но он может и не приехать, — Малфой пожимает плечами почти безразлично, будто ему это не нужно совсем. — Он не откажет, но придумает, почему не сможет. Или… не станет говорить, потому что боится. — Тебя? — Меня, — Малфой усмехается абсолютно самодовольно. Стена дома нагрелась полуденным солнцем, и Гермиона прислоняется к ней спиной, чтобы пустить по телу теплую волну. Она так же любит ложиться на горячий, но не раскаленный песок, или погружаться в обжигающую ванну. От удовольствия вырывается короткий стон. И дело даже не в том, насколько это приятно, а в том, что сейчас тело Гермионы настолько чувствительно, что ей доставляет удовольствие практически все. Тот самый момент, когда возбуждение копится долго, и оргазм можно получить от одного касания. Малфой бросает на нее взгляд и перестает крутить палочку. Он скользит глазами по ее лицу, задерживается на губах, опускается к шее, груди. И Гермиона за ним наблюдает. Ей нравится, как он на нее смотрит. Это заводит сильнее. В голову проникает мысль, что с берега озера, где сейчас сидит Падма, их почти не видно. И если бы Малфой прижал ее к стене и начал распускать руки, Гермиона возмущалась бы не больше трех секунд. Она прикрывает глаза и медленно выдыхает.

***

Гермиона видит, как Малфой разговаривает с Анабель, и вдруг испытывает странное чувство ревности. Он улыбается, изображает что-то в воздухе руками, она смеется ему в ответ и смущенно отводит глаза. Потом кивает, поправляет волосы и отходит в сторону. Уже вечером, перед самым закатом Малфой говорит Гермионе, что письмо Гистеону напишет Анабель. Малфою не плевать.

***

Предвкушение и тревога — вот что чувствует Гермиона, забираясь в свою постель. Вчерашний сон забросил в ее тело и разум такое мощное зерно влечения к Малфою, что она едва может ему сопротивляться. Это настолько странно и непохоже на нее, что Гермиона перестает себе доверять. Она всегда знала кого хочет и почему. Любое мимолетное влечение было легко объяснимо пустотой в сердце или овуляцией. Но сейчас она все еще разбита, ее сердце совсем не готово к новым переживаниям, но тело кричит о другом. Гермиона почти насильно затягивает себя в сон и надеется, что он будет без привкуса вины.

***

Ей легко. Голова пустая, тело парит, вокруг — туман. Он не пугает, он завораживает. Она знает, что вокруг озеро, а она в лодке. И озеро тоже не пугает. Озеро спокойно, озеро любит ее. Она не одна. Знает, что рядом кто-то еще. С ней. В лодке. Ей не нужно опускать вниз глаза, чтобы понять, где он и что он делает. Это не может быть Дин: голова Дина никогда не была между ее ног. Гермиона цепляется за бортик лодки и упирается пяткой в плечо. Низ живота пульсирует, по телу разливается жар. Она даже может не кончать: ей достаточно того удовольствия, которое накрывает с головой сейчас. Одна мысль о том, что Малфой отлизывает ей, приближает оргазм. Во сне Гермиона может признать, что дело не только в том, что Малфой хорош собой и отлично целуется. Ее противоестественно возбуждает то, что ее хочет тот, кто бесконечно ее презирал. Из сна ее выбрасывает за секунду до сладостной пульсации, и Гермиона чувствует, как горит затылок. Жар сменяется холодом. И она знает, что это.

***

Ее щеки горят, ее дыхание сбилось. Гермиона стоит перед дверью Малфоя, заносит руку и в ту же секунду понимает, что разбудит сейчас всех. Поэтому она рискует — тянет ручку двери. И риск оправдывается. Малфой не закрывает двери в собственном доме. Он лежит на кровати и делает вид, что спит, но Гермиона точно знает, что это не так. Ночь ясная, лунная, серебристый свет падает в окно и заливает всю комнату. В этом свете на белоснежной постели его фигура в черном выглядит зловеще. Гермиона закрывает дверь, накладывает заглушающие чары, и в ту же секунду произносит: — Перестань. Это. Делать. Сначала ничего не происходит, но потом Малфой медленно, нехотя переворачивается с живота на спину, приподнимает голову, устало вздыхает и откидывается на подушки. — Тебе не понравилась суть или атмосфера? — его голос охрип то ли от сна, то ли от долгого молчания. — Мне не понравилось, что ты залезаешь в мою голову, — Гермиона балансирует на грани злости и возбуждения, от которого еще не остыло ее тело, и поэтому голос срывается. Это ее раздражает: выдает волнение. Малфой вытягивает ноги и закидывает руки за голову — одна из его любимых поз, как уже поняла Гермиона. — В твою голову я не залезаю. Я подкидываю мысль, — он раскрывает пальцы, будто подбрасывает в воздух теннисный мяч, — а твой расслабленный мозг ловит ее с удовольствием. — Он собирает пальцы в кулак. — Ты можешь ее вытолкнуть или принять. — Даже в темноте она видит его ухмылку. — Ты явно не выталкиваешь. Гермиона стоит с палочкой в руке, и ей нечего ответить. Он прав. Она вовлекается, дополняет своими фантазиями и выходит из сна, когда готова кончить. — Хорошо. Я спорить не стану. — Она складывает руки на груди. — Я прошу тебя перестать, потому что ты создаешь ненужное напряжение между нами, и мне это мешает. — Но мы можем сделать что-то… чтобы его разрядить, — Малфой проводит рукой по гладкой белоснежной простыне, и Гермиона понимает все без слов. Для Малфоя это забавная игра, для нее — полная неизвестность, риск. А если она возненавидит себя? — Никак разряжать я его не хочу, просто перестань, — она рассекает ладонью воздух. — Ты меня бесишь этим. И взглядами своими, и касаниями, и шутками, и намеками. Отвали. От меня. Пожалуйста. — Последние слова слетают с ее губ сдавленно, и на глазах вдруг выступают слезы. Гермиона начинает дрожать и понимает, что все это копилось в ней не один день. Она не замечает, когда Малфой встает с кровати, но замечает, когда он оказывается рядом с ней. Его босые стопы белеют на темном дереве пола. — Грейнджер, что за бред? Что за слезы? Он проводит большим пальцем по ее щеке, вытирая влагу, отчего ей становится еще хуже. — Не хочешь — никто тебя не заставляет. Уложу в постель и дам горячего молока. — Он морщится. — Хватит реветь. — Малфой протягивает руку куда-то в сторону и дает Гермионе салфетку. Она вытирает лицо и теперь точно уверена, что выглядит отвратительно. Хорошо, что в полутьме красные пятна на ее щеках не видны. Она знает, что потом себя за это возненавидит, но все же произносит: — У меня дерьмовое чувство. Бредовое, нелогичное. Оно где-то глубоко, и я не могу его выковырять. — Она сглатывает. — Как будто я ему изменяю. — Кому? — Дину. — Ой, блять, опять этот Дин. — Малфой закатывает глаза и медленно выдыхает. — Как ты можешь ему изменять, если вы расстались? — Я так привыкла к мысли, что он мой мужчина. Два года. Это бесит, и я не могу… избавиться. — Гермиона смотрит на свои руки, которые бестолково крутят палочку и кажется себе еще большей дурой, чем минуту назад. — Посмотри на меня. Она смотрит. Малфой стоит от нее так близко, что она видит как на его шее бьется жилка. Он пахнет теплее, чем днем, и подбородок уже покрыла щетина. Ей понравилось, как в тот раз щетина терлась о ее кожу. И он замечает ее взгляд. — Это все? Она кивает. — Значит, из тебя это нужно вытрахать. Гермиона слышит, понимает, успевает вдохнуть, а в следующую секунду Малфой обхватывает ее затылок и притягивает к себе. Она машинально упирается руками в его грудь, но он не отпускает. Его ладонь там же, его пальцы стягивают кожу, и от этого по спине бегут мурашки. Малфой смотрит ей в глаза настолько уверенно и нагло, будто у него нет ни капли сомнений, что через минуту она уже будет под ним. — Это просто секс, Грейнджер. Здесь нет правил. Сегодня я твой мужчина. Тело пробивает дрожью, она выдыхает и подается вперед сама. Кажется, что все, что копилось в ней до этой секунды, срывается в один миг, и Гермиона стонет, пока Малфой поворачивает ее голову так, как ему удобно, чтобы освободить доступ к шее. Палочка выскальзывает из рук, падает на пол, но об этом сейчас не думает никто. Она подавляла это желание слишком долго, убеждала себя в том, что он не подходит, слишком отчаянно, так что теперь видит эту дешевую ложь ярко. Она хочет его так, что уже сейчас, спустя пару минут, все между ее ног пульсирует, ждет, когда он войдет, ждет, как заполнит и начнет двигаться. Гермиона цепляется пальцами за его футболку, тянет вверх — хочет почувствовать горячую голую кожу. Ту, по которой бежали капли воды к животу, с полоской волос, тянущейся под пояс брюк. Она царапает его грудь, и он стонет ей в рот, она вонзает ногти в его плечи, и он оттягивает кромку ее ночной майки. Хорошо, что она успела наложить заглушающее заклинание, потому что сейчас Гермиона слышит свои стоны будто со стороны и не верит, что может стонать так, даже не замечает, какие звуки вырываются из ее горла. Она хватает ртом воздух и чувствует, как дрожат от возбуждения губы. Малфой сжимает, кусает, лижет, толкает ее к стене, Гермиона тянет его за собой, впивается в его рот и понимает, что чувствует привкус крови. Чья она — непонятно, но Малфой ее тоже чувствует, слизывает с губ и смотрит прямо в глаза. Она знает, что произойдет дальше, и она даже готова, уже готова. Он проверяет это самым простым и удобным способом: просунув руку под резинку ее пижамных шорт. Не обнаружив там белья, Малфой со стоном кусает ее за плечо и проводит горячей ладонью по мокрой от смазки промежности. Гермиона подается вперед: ей нравится чувствовать его руку между ног, шорты спускаются по бедрам, застревают где-то у коленей, и она вдруг понимает, как бесстыдно сейчас выглядит. И ей становится смешно. Ни красивого света, ни благоуханий вокруг. Только запах их горячих тел и луна, которой достаточно, чтобы Малфой нашел губами ее сосок и начал отчаянно его посасывать. Ее волосы растрепаны, губы искусаны, грудь прикрыта майкой лишь наполовину, а шорты спущены. Это точно не то, что понравилось бы Дину; это то, что нравится ей самой. Она хочет оседлать его руку, но Малфой подхватывает ее под бедра, делает два шага и бросает на кровать. Он стягивает с себя футболку и брюки, проводит еще влажной от ее смазки ладонью вдоль члена, и Гермиона замирает. Он разглядывает ее, и она не понимает, нравится ему или нет. Если судить по тому, что член его такой же крепкий, как минуту назад, Малфоя ничего не смущает. И ее тоже не смущает ничего. Она разглядывает его в ответ и возбуждается от собственной смелости. Шрам все там же, живот плоский, все, что ниже, устраивает ее полностью. — Как ты хочешь? Этого вопроса она не ожидала. — Мне все равно. На самом деле нет, но она хочет, чтобы это уже просто случилось. И если у него есть желания… — Тогда сегодня выберу я. Сегодня. Он рассчитывает на завтра? Малфой берет ее нетерпеливо, но осторожно, слышит, что она шипит, потому что не успевает подстроиться под то, как быстро он заполняет пустоту внутри нее, и останавливается. А потом начинает двигаться плавно и ровно, уверенно и в одном темпе. Она зажата больше, чем нужно, ей непривычно, странно, она начинает разглядывать его, будто осознавая происходящее, но потом он добавляет темп, и все мысли исчезают. Дин не любил, когда она трогала клитор, а от одного члена она не кончает, но Гермиона не решается сделать это сейчас. Он поднимает ее бедра выше, меняет угол, и все становится ярче. Она резко раскрывает глаза, захлебываясь ощущениями и ей кажется, что это ярче оргазма. Долго так продержаться сложно. Малфой замедляется, останавливается и пытается отдышаться. — Что не так? — ее голос звучит сдавленно, ее влагалище пульсирует, ожидая толчков, обхватывая его член плотнее. — Я скоро кончу. — Я выпила зелье перед тем, как идти. Он ухмыляется. — Значит, это ты меня трахаешь? Она двигает тазом и понимает, что где-то он прав. — Ты можешь, если хочешь… — Хочу. Она не кончает, но это не главное. К моменту, когда Малфой опускается на нее, подминая под себя, тело Гермионы уже вымотано и едва может чувствовать что-то еще. Но она чувствует странную свободу и не думает о том, что могла сделать что-то не так. Малфой произносит только: — Оставайся, если хочешь. И засыпает мгновенно. Но Гермиона уходит.