Хохотунья

Хохотунья

      На нижних уровнях Импел Дауна никогда не было скучно — особо опасные преступники всегда знали, как развлечь надзирателей. А сегодня с самого утра было весело — снова пришло время для допроса одной заключённой. Она уже не первый раз шла на дознание, но на удивление, до сих пор не выдала ни единого слова ценной информации, лишь смеялась в лицо допрашивающему.       Все её соседи по уровню уже на второй неделе объявили девушку сумасшедшей. Поведение заключённой было странным даже для этого безумного мира: она почти всё время умело тараторила что-то на непонятном никому языке, но на попытки завязать диалог отвечала лишь непонимающим взглядом и хохотом.       Поначалу девушка очень много плакала и кричала — звала кого, что ли? — но в какой-то момент она вдруг от души рассмеялась, словно услышав на редкость удачную шутку. С тех пор в её камере шум почти не прекращался — разве что на скудные часы сна и на время допроса. Всё остальное время девушка то хохотала в голос, то кричала что-то на своей тарабарщине, то била цепями кандалов о стены, то пыталась ходить по камере, словно боялась тишины так, будто стоит заключённой замолчать — случится непоправимое.       Так девушка и провела восемь лет в Импел Дауне.

***

      Открылась решетка, вошёл надзиратель — пора было кормить заключённых. В момент, когда он подвинул ей тарелку с едой, что-то звякнуло, брякнуло, и дозорный свалился без чувств.       Юле было страшно. Очень страшно.       И разве легко найти человека, который смог бы сохранить спокойствие в такой ситуации?       Ещё вчера вечером Юла засыпала у себя в родной кровати, предвкушая долгожданный выходной. На этот день у неё было много планов: девушка собиралась погулять, встретиться с подругой, порисовать… Да много чего сделать — это ведь выходной!       Но вышло иначе — проснулась Юла от острой ноющей боли в спине и голове.       Открыв глаза, она увидела лишь совершенно незнакомое ей место. Вокруг стояли какие-то шкафы, одетые как на маскарад или в цирк. И все они что-то говорили друг другу на совершенно незнакомом Юле языке. Да ещё и наставив на неё оружие!       Конечно Юла испугалась!       Её буквально швырнули с суши в открытый океан, как котёнка за шкирку, не дав ни единого намёка на возможность такого поворота событий!       От группы чудаков в перьях отделился мужчина с чёрной кучерявой шевелюрой, одетый в какую-то белую форму с чайкой на кепке. Он заговорил что-то на своём, обращаясь, видимо, к Юле. Но она не понимала его! Только смотрела расширенными от ужаса и непонимания глазами.       Мужчина подставил к её лбу пистолет.       Осознание всей ситуации приходило медленно, но когда Юла, наконец, поняла, что происходит, она расплакалась. Все эти люди вновь стали переговариваться между собой, и, сказав что-то по странной улитке, вновь посмотрели на Юлу. Пришли ещё какие-то люди, — будто прошлых шкафов было недостаточно! — и нацепили на её руки и ноги стальные кандалы. Под их тяжестью девушка мгновенно упала, но её подхватили за концы цепей и повели куда-то.       Дальше всё было как в тумане — слёзы ужаса, непонимания; ощущение, словно у неё выбили почву из-под ног — Юла пришла в себя уже сидя в камере, одетая в тюремную форму и в кандалах.       Следующий год прошёл до ужаса однообразно — три раза в день в камеру приносили еду, раз в месяц проходили допрос и осмотр у врача. И всё это в одной и той же одиночной камере.       Юла не понимала, о чем с ней говорят. Она могла лишь запомнить, как звучат фразы, что из раза в раз говорил допрашивающий.       Со временем допросы проводились всё реже. Еда стала поступать в её камеру с перебоями. Врач же приходил хорошо, если раз в пол года. Да и то, смотрел лишь чтобы не померла.       Условия были ужасными, и на месте Юлы скопытился бы каждый второй. Её же хоть как-то спасал только опыт хождения по походам и спортивным сборам.       Первый раз Юла заболела на второй неделе пребывания в тюрьме. От страха она не могла уснуть. От еды Юлу тошнило. Начались те самые дни, добавив к адской смеси ещё и жуткую боль в животе и головокружение. Подскочила температура! Она не могла даже заставить себя встать! В таком состоянии Юлу и нашёл надзиратель.       Второй раз она заболела всего через месяц, пролежав в бреду две недели.       Через пол года циклы прекратились, равно как и болезни. За исключением того что Юла практически не могла есть — её по-прежнему тошнило от одного взгляда на тюремный паёк.       В это время она была словно оторвана от реальности — всё плыло, словно в тумане.       Когда же Юла пришла в себя, страх с новой силой сдавил её грудь. Пришло осознание — она не вернется, всё-всё-всё пропало: друзья, школа, семья, мечты — всего этого больше нет, и не будет больше никогда.       Тоска по семье и близким, по всему тому, что она любила и чем жила там, дома, душила, словно обжигающе ледяная рука ужасного чудовища. Слёзы сами собой застилали глаза, а мозг отчаянно пытался отрицать реальность.       Потом пришло принятие. А уже за ним осознание — надо выживать. Надо научиться жить в этом мире, и для этого первым шагом будет побег.       Ещё живя в родном мире Юла ни разу не интересовалась этой темой — не было нужды, да и интереса тоже, так что знаниями обо всех тонкостях этого дела она не обладала. Но мозг у неё был, думать Юла умела. Так она и пришла к выводу, что для побега, в первую очередь, требовалась хорошая физическая подготовка. К счастью, цепи были отличным балластом.       Каждый день Юла тренировалась до изнеможения, пытаясь вспомнить всё, что когда-либо давал тренер. Это было тяжело. Она занималась всего три года, да и то с перебоями, и её знания были лишь немного глубже, чем у среднего школьника родного мира.       Но здесь, — судя по тому, что все люди здесь были для Юлы шкафами, — такой спортивной формой чуть ли не каждый первый щеголял. А вот у Юлы, помимо маленького роста была ещё одна проблема — больная спина, да и стопы не самые здоровые. А ведь о такой вещи как остеопатия или ортопедия, она была уверена, здесь не слышали. Да и заключённого вряд ли будут лечить от чего-то, что не несёт угрозы жизни.       Через пол года боль в коленях и пояснице стала для Юлы обыденностью. Она привыкла к этому и продолжила свои тренировки.       За год непрерывных упражнений на истощение при весьма и весьма скудном питании Юла уже имела достаточную силу, чтобы справиться с обычным дозорным. Дальше было две проблемы — выбраться из тюрьмы и покинуть остров, на котором та располагалась.       Первый побег прошёл неудачно — Юлу поймали, когда она попыталась сесть на корабль и затащили обратно в Импел Даун. Только уровень, на котором её держали, стал ещё ниже. Благо, хоть кандалы остались не прикованы к стене.       Второй побег Юла готовила шесть лет. Шум цепей, невнятные крики и бормотания, постоянная беготня по камере, множество бессмысленных действий — всё это, чтобы ослабить их бдительность, рассеять внимание.       И она добилась своего — через пару лет визиты в её камеру стали проходить раз в два месяца. Допросы и вовсе прекратились. Только надзиратель два раза в день приносил ей еду — так здесь называли бурду непонятного цвета, которую Юле приходилось есть.       Юла со спокойной душой вернулась к планированию побега.       План был прост — она по нескольку дней кряду откладывала часть от завтрака и ужина, оставляя еду портиться и источать редкостное зловоние. Затем возвращала всё, как было — так, даже если разлагающийся труп будет благоухать, какое-то время этого никто не заметит.       Она по две-три недели не брала еду, которую приносил надзиратель (разве что чуть-чуть, чтобы быть в силах передвигаться, но так, чтобы это не было заметно). Затем, на походах ко врачу Юла стала внимательно вглядываться в многочисленные ходы и коридоры, пытаясь выстроить в голове более точную и подробную карту (при первом побеге она шла наобум, из-за чего и задержалась).       А потом ей даже удалось украсть карту у рассеянного новичка!       Юла не знала, как часто ходят корабли до Импел Дауна и обратно, но логично было предположить, что не реже, чем раз в месяц. Это значило, что она может и успеет прокрасться в трюм раньше, чем побег обнаружат.       Да, в этот раз права на ошибку у Юлы не было.       В голове всплыла фраза, принадлежавшая какому-то картёжнику — всё, или ничего.       Сбежит — объявят в розыск, листовки с её изображением разлетятся по миру, как горячие пирожки, но она получит свободу. Поймают — казнят. Останется — постигнет та же участь.       Чем жить в постоянном страхе за свою жизнь, не видя света, в этом затхлом зловонном карцере, не лучше ли будет хоть ненадолго ощутить ветер, вздохнуть полной грудью, увидеть хоть лучик света?       Юла решилась.       Она сбежала на следующий вечер после осмотра у врача.       Стоило надзирателю войти, как Юла набросилась на него и, затащив в дальний угол камеры, задушила кандалами, положив труп на ящик, заменяющий кровать. Затем стащила у него ключи, попробовала открыть кандалы — не вышло, от них отмычки у него не было. Раздев мертвеца Юла натянула на себя его форму — так, на всякий случай, лишняя мера предосторожности, вынула из заначки стащенную карту. Затем вышла из камеры и, заперев её, двинулась на выход.       Кандалы звенели, гулким эхом отдаваясь в пустых коридорах.       Времени было мало — пока Импел Даун спит, ей надо было пробраться на борт судна, которое отойдёт за провиантом в ближайшие пару дней. Для этого придётся прислушаться к разговорам часовых, пытаясь понять из слов хоть что-то.       Юле повезло — она прокралась на корабль, который отходил на Сабаоди уже на следующий день.       Её вынесли из трюма в одном из ящиков. И ночью, когда все легли спать, Юла выкарабкалась из него, стискивая зубы от боли в спине и коленях. Зажмурившись от слишком яркой луны, она на цыпочках поползла подальше от порта, молясь, чтобы звон кандалов не разбудил никого.       Таким стало начало свободной жизни Юлы.