Little Story

Гоуст не знал, можно ли ему любить. Не похоже. Было три человека, которые получили от него признания в любви, и все трое в итоге были убиты. Казалось, любовь Гоуста так же смертельна, как и его руки. Его любовь была запятнанной и грязной, он мог бы запустить руки под кран и наблюдать, как кровь стекает по стоку, но все те смерти, причиной которых он был, не последуют за ним. Он говорил себе, что это всего лишь секс с тобой. В самом начале все так и было, верно? Секс, скудные поцелуи и долгие поездки по городу, где он просто слушал твои разговоры. Ты столкнулась с ним однажды ночью на велосипеде (почти в буквальном смысле), и вот спустя два года он просыпается от того, что твои мягкие пальцы тычутся в его бедро, а твоя зубная щетка лежит рядом с его в ванной. Конечно, это был не только секс…но не тогда, когда Гоуст обнаружил, что грезит о тебе и просит остаться у него на ночь. Дело в том, что до тебя он никогда не чувствовал себя одиноким. Гоуст быстро понял, что для одиночества необходимо знать, что такое хорошая компания, после встречи с тобой одиночество стало мучительным. Оно впивалось в него зубами, грызло и грызло, пока он не сдался и не стал звать тебя иногда посреди ночи. Не могу заснуть без тебя, любимая. Все началось с тех поздних звонков, через полгода ты практически переехала к нему, а еще через год Гоуст официально попросил тебя стать его девушкой. На самом деле, он не просил. У Гоуста никогда раньше не было девушки, поэтому он не знал, как лучше. — Моя девушка не любит соленые огурцы, — сказал он однажды, когда вы пошли пообедать. Ты сказала ему, что все в порядке, ты все равно съешь, но он покачал головой и подозвал официанта, — Не могли бы вы это исправить? — Саймон, ты только что назвал меня своей девушкой, — потрясенно произнесла ты, когда тебе принесли еду. — Да, знаю. — Но когда ты меня попросил? — Попросить тебя? — нахмурил он брови, — А мне нужно тебя спрашивать? — Ну… обычно люди так и поступают. Он прочистил горло и попробовал снова, с ворчанием, — Будь моей девушкой. Это был скорее приказ, чем вопрос, но все равно ты согласилась. Это было несколько месяцев назад, а Гоуст все еще ничего не говорил о любви. Ты даже не видела своего парня без маски, не видела его обнаженного тела при правильном освещении. До самого его дня рождения. День, который Гоуст обычно не празднует, потому что в детстве он пережил столько травм. Каким-то образом благодаря своей странной способности, которой ты, кажется, обладаешь, тебе удается обратить что-то темное и порочное в нечто чистое и новое.

***

Ты планируешь устроить ему сюрприз. В прошлом году ты пропустила его день рождения, потому что Саймон не сказал тебе об этом. Но теперь все известно, и ты пометила все свои календари, а также тайно выяснила, какой вкус торта он предпочитает (пришлось принести домой из магазина разные кусочки и оставить их на стойке, чтобы узнать, какой он съел больше всего). Когда Саймон возвращается домой из спортзала, на него обрушивается то, что можно описать только как любовь. Он видит воздушные шары на полу, целых десять штук, которые ты сама надула, а затем торт на столе, на котором твоим почерком выведены слова из глазури. А потом — тебя. Ощущение такое, будто его жизнь прошла много миль за ночь, а теперь наступил завтрак. Солнце уже взошло, и он видит это в твоих глазах, когда ты светишься ему. — Сюрприз, Саймон, — улыбаешься ты, щеки румяные и подходят к платью, которое ты надела, — С днем рождения. — Ты сделала это для меня? — медленно спрашивает Саймон. Он ставит свою спортивную сумку на пол. Ты боишься, что переборщила. Романтические жесты — это не то, что он привык делать или получать, но за время ваших отношений он постепенно к ним привык. Ты заправляешь волосы за уши и чмокаешь в щеку, — Ну, сегодня твой день рождения, и в прошлом году мы ничего не делали. Я просто подумала, что ты мог бы… — Т.и, — останавливает он тебя, — Это… приятно, — Саймон ужасен в этом. Он ругается под нос, — Блядь, это прекрасно. — Есть кое-что еще, — осторожно говоришь ты, — Торт — это на потом. Я приготовила для нас небольшой ужин. — Что приготовила? Ты не объясняешь. Вместо этого ты берешь сумку и сложенное одеяло и ведешь его на улицу. Дом Саймона — тот самый, в который ты переехала вместе с ним, стоит на тихой гравийной дороге, где мало соседей. Пока вы идете вместе, окраина города замирает, а небо становится все более серым. Он смущается, когда ты останавливаешься на случайном, казалось бы, месте, рядом с кустом роз, и расстилаешь принесенное тобой одеяло. — Это место, где мы впервые встретились. Он слышит, как эти слова вылетают из твоих уст, но он так сосредоточен на твоих губах, что не совсем понимает их. — Это… — Саймон оглядывается по сторонам, и в памяти всплывает воспоминание, — Господи… прямо здесь, да? С твоим велосипедом? Саймон поражен, но не в плохом смысле. Вот вы сидите вдвоем, устраивая пикник посреди тихой улочки, где ты чуть не столкнулась с ним, а он слушает, как ты говоришь, ибо, как обычно, не может вымолвить ни слова. Ты рассказываешь ему о процессе приготовления торта и о том, как тебе пришлось попробовать три раза, прежде чем он получился как надо. В то же время у него в груди гулко бьется сердце, и он задается вопросом: как это произошло? Кажется, будто вчера он отталкивал тебя, играя в нездоровую игру, пытаясь угадать, когда же ты наконец откажешься от него. Саймон знал, что с ним нелегко; он мог быть злобным, требовательным и до боли замкнутым. Но ты была очень терпелива с ним, прижимала его к себе во время кошмаров и никогда не лезла в маску, от которой он зависел. Сегодня, в этот момент, ты — его девушка, и ты запланировала первый настоящий день рождения за последние годы. Он не собирается отталкивать тебя…пока ты продолжаешь говорить, мозг Саймона перебирает все способы, которые он может придумать, чтобы удержать тебя рядом. И тут начинается дождь. — Я боялась, что так и случится, — вздыхаешь ты, когда на тебя падают первые капли, — Давай, мы можем закончить дома… Ты встаешь, когда его рука тянется к твоей руке и тянет тебя обратно вниз. — Подожди. Постой. Мягкая просьба несвойственна ему. Такой тон голоса появляется только тогда, когда он с тобой, потому что с самого начала вашего знакомства ты заставляла Саймона делать то, что он и вообразить себе не мог. К примеру, он никогда не целовался с людьми до тебя. Один или два раза, когда он был подростком, но его это никогда не интересовало, теперь Саймон думает, что он одержим тем, как твой рот прилегает к его — нежно и мягко. Он приподнимает край маски, чуть ниже носа, и накрывает твои губы своими, прежде чем ты успеваешь задать ему вопрос. Дождь становится все сильнее, но вы оба слишком сосредоточены друг на друге. Саймон обхватывает твои влажные щеки и крепко держит твое лицо, целуя тебя, медленно и глубоко. Задумчивые движения языка раздвигают губы, чтобы он мог изучить каждую деталь, каждый вкус. В этом поцелуе звучат слова, которые он с трудом произносит. Он не знает, на какой язык перевести свои чувства. Поблагодарить тебя? Нет. Ты — все, что у меня есть? Нет. Не могу поверить, что ты сделала все это ради меня? Но ты знаешь, какой язык использовать. Знаешь уже давно, и, отстраняясь от поцелуя и прислоняясь влажным лбом к его теперь уже мокрой маске, позволяешь себе наконец прошептать: — Я люблю тебя.

***

Саймон ничего не говорит в ответ. Конечно, ты ожидала этого, но все равно неприятно. В голове прокручивались все варианты того, как могло бы пройти это первое признание в любви, но среди них не было такого, чтобы вы шли назад в неловком молчании, в промокшей одежде. Да и не ожидаешь, что он будет заметно расстроен. Саймон держит в руках мокрое одеяло, его глаза темные и нечитаемые, а тело напряжено. Когда ты оказываешься в доме, то быстро бежишь в ванную, стремясь принять горячий душ, который, как ты надеешься, смоет ожог от его молчания и замаскирует слезы, которые ты сдерживала. Тебе даже не стыдно говорить ему об этом, ты просто побеждена. Он целовал тебя, как будто любил, обнимал тебя, как будто любил…почему он не мог просто сказать это? В доме Саймон следует за тобой, стуча костяшками пальцев в дверь ванной комнаты сразу после того, как ты сняла с себя одежду. — Пустишь меня? — хрипло просит он. Держа грудь в руках, ты используешь отговорку, — Я голая. — И? С неохотой ты отпираешь дверь и впиваешься зубами в губу, когда он входит. Твое тело холодное от влаги, а он все еще в своей промокшей одежде, не заботясь о том, что оставляет за собой небольшой след воды. Саймон тяжело дышит, его грудь вздымается и опускается, когда он оглядывает твое обнаженное тело, а затем запускает душ. Ты стоишь в замешательстве, но он хватает твои руки и проводит ими по подолу своей мокрой рубашки, при этом горло заметно напрягается. Ему не нужно говорить, чтобы ты поняла: ты начинаешь помогать ему раздеваться, осторожно и нерешительно, потому что он никогда раньше не позволял тебе этого делать. Ты стягиваешь рубашку с его торса, и под ярким светом ванной комнаты открывается его грудь, позволяя рассмотреть каждый шрам, выбитый вокруг каждой татуировки, ожоги на боку, которые ты никогда раньше не могла толком рассмотреть, и шлейф грубых волос, спускающийся к пупку. Голая кожа холодная и блаженная под кончиками пальцев. Ты сглатываешь, — Твой ремень. Руки тянутся к нему и Саймон помогает справиться с этим предметом, прежде чем ты успеваешь стянуть с него джинсы. Его ноги обнажаются перед тобой, и ты быстро понимаешь, что они имеют одинаковые отметины. Шрам от ожога, пересекающий левое бедро. Глубокий шрам чуть выше колена. На его икрах есть татуировки, которых раньше ты никогда не видела. Саймон полностью обнажен перед твоими глазами. Видно, что он нервничает. Этот задумчивый человек, который убил больше людей, чем тебе хотелось бы знать, неловко сдвигается с места и бросает взгляд на выключатель, вероятно, желая выключить его и спрятаться. Но он заставляет себя не делать этого ради тебя. — Саймон, — ты кладешь руки ему на грудь, чувствуя, как сильно его сердце, — Я… люблю тебя. Всего тебя. Ты проводишь руками по подолу его маски. Маска намокла и, вероятно, доставляет неудобства, и кончики твоих пальцев танцуют под ней, словно прося разрешения. Когда Саймон не отталкивает твои руки, ты сглатываешь и тянешь ткань вверх. В этот раз полностью. Вверх, к его заросшему щетиной подбородку, губам, носу, а затем к глазам. Он позволяет тебе сделать это. Позволяет натянуть маску на его волосы, а затем сложить ее на вешалку для полотенец, чтобы она высохла. Спустя два года Саймон доверяет тебе всецело и полностью. И ты, ты влюблена в него. Настолько, что уже неважно, какое лицо скрывается под маской, лишь бы это было его лицо. Оказавшись в душе, Саймон наклоняется, чтобы зарыться лицом в твою шею, и обхватывает тебя за талию. Горячая вода омывает вас. — Ты красивый, — говоришь ты ему. — Знаю, любимая. В ответ ты чувствуешь ухмылку на своей шее. Твои пальцы впиваются в кожу его спины, мышцы все еще напряжены, но ты рада видеть, что его беспокойство прошло. Впиваясь в твою кожу, он тихо говорит, — Я хочу, блядь, сказать это. Твое сердце трепещет, — Тогда скажи это. Это… это нормально — сказать это. Но Саймон не уверен. Кто-нибудь выжил после того, как он это сказал? Можно ли ему испытывать такие чувства? — Если я скажу это, — ворчит он, — то… с тобой могут случиться плохие вещи. — Нет, — качаешь ты головой, — Ничего плохого не случится. Здесь безопасно, — ты нежно обещаешь ему, проводя руками по его влажным волосам и рисуя круги на затылке. Сейчас ты понимаешь, что его сдерживает, что сдерживало его уже долгое время, и от этого у тебя болит в груди. — Здесь безопасно, — повторяешь ты, когда он не отвечает, — Ты можешь сказать это, Саймон. Здесь только я. Он проводит своими грубыми руками вверх и вниз по твоей спине, держа тебя невероятно близко к себе в небольшом пространстве душевой (которую он занимает почти всю). Затем он легонько прижимает тебя к стене и заносит одну руку над твоей головой, отстраняя свое лицо от твоей шеи, чтобы ты могла видеть его. Ты чувствуешь Саймона на своем бедре. Горячий и тяжелый, и неудивительно, что он твердый. Но он сосредоточен на твоих губах. Нежно прижимая к ним большой палец, он изучает твое лицо, сглатывает нерешительность и глубоко дышит через нос, чтобы набраться уверенности. Затем, с проблеском страха в глазах, он шепчет, — Я… я тоже тебя люблю. Он говорит это так тихо, что кажется, будто он боится, что его услышит кто-то еще. Все темные мысли застилают ему глаза, и он дико оглядывается по сторонам. Но здесь только ты, здесь всегда была только ты. Кажется, можно заплакать от облегчения. Теперь, когда он открылся тебе, а ты распахнула себя для него, сердце заколотилось. Затем его глаза возвращаются к твоим, и он вздыхает с облегчением. Вскоре вы уже целуетесь у стены, жаждущие и голодные, с руками, которые судорожно пытаются коснуться каждого сантиметра друг друга. Он прижимает тебя к стене, пальцы неестественно шарят, когда он направляет себя к твоим складочкам, и ты хватаешь его длину и помогаешь ему. Он так глубоко входит в тебя, что это захватывает, и все о чем ты можешь думать — это как он достигает той части тебя, которую никто другой никогда не имел и не будет иметь. Твои руки запутались в его мокрых волосах, ты хнычешь и извиваешься, — Саймон. — Я знаю, — он переходит губами к твоей шее и целует ее. Руки обхватывают твои бедра, и он обхватывает твои ноги вокруг своей талии, так что все твои конечности теперь прижимаются к нему. Ты не против. Если бы ты могла, ты бы придумала способ быть еще ближе к нему, — Я держу тебя. Вы оба повторяете эти слова где-то в середине всего этого. А потом Саймон кончает в тебя с приглушенным стоном, нежно покусывая ключицу, когда чувствует, как ты сжимаешься вокруг его члена. Но он не выходит. Ты остаешься в таком положении еще некоторое время, обхватив его ногами, а его член все еще находится внутри тебя. Между вами звучат слова и тихие прикосновения, вы оба задерживаетесь в этом моменте, которого терпеливо ждали два года. Момент, который когда-то был самым большим, самым тайным страхом Саймона.

***

Саймон не надевает маску до конца своего дня рождения. По его словам, это потому, что она все еще влажная, но ты надеешься, что это потому, что без нее он чувствует себя в безопасности. После душа вы оба переодеваетесь в пижаму, но на то, чтобы полностью ее надеть, уходит какое-то время, потому что в итоге он берет тебя на кровати. Он не может оторваться от тебя, постоянно нежно целуя и ощупывая твою талию. Он прикасается к тебе так, будто думает, что ты можешь исчезнуть, если он этого не сделает. Саймон любит тебя. Этот факт вызывает у тебя румянец на щеках. Даже если он скоро покинет тебя, на долгие месяцы, у тебя останутся эти слова, которые будут согревать тебя. — Ты правда это сделала? — спрашивает Саймон, когда ты отрезаешь ему кусок торта. Прижавшись друг к другу на диване, вы делите его вместе. Ты хмыкаешь и киваешь, — Вкусно, да? — Вкусно, — бормочет он в знак согласия, перетягивая тебя к себе на колени и упираясь подбородком в твое плечо. Затем он негромко добавляет, — Возможно, мне придется оставить тебя здесь надолго до моего следующего дня рождения.