Little Story

— Надеюсь, ты не будешь скучать по мне в перерывах, лейтенант. Соуп наблюдает за тем, как человек, которым он восхищается, с его печально известной безжалостностью и всем остальным, смотрит прямым взглядом на вход на базу. — Только если я напьюсь, — говорит Гоуст. Его маска удобна для анонимности, да. Однако в такие моменты, как сейчас, она выручает: шотландец рядом с ним не догадывается о пульсирующей артерии на шее, о нетерпении, мелькающем в каждом его взгляде. Он ищет тебя. Ищет за воротами, где ты должна прятаться. Соуп не знает. — Чем занимаешься в свободное время, приятель? — вслух интересуется Соуп, перекладывая сумку через плечо. Затем, нахально пробормотав, — Не я говорил об этом, но до меня дошли слухи о некоей преступной деятельности. — Преступная деятельность? — тупо повторил Гоуст. Они подходят все ближе. Он смотрит в ту сторону, где ты обычно его ждешь: это…? Он видит тебя. Напряжение в его конечностях сменяется обожанием. В тени, абсолютно незаметная, но хорошо видимая его знающим глазам, стоит его девушка. На ней одна из черных толстовок, которую он оставил. Такая большая на тебе. Он едва не застонал от этого зрелища. Девушка — слабое название. Он его ненавидит. Это слово не отражает всей правды о тебе: оно такое простое, слишком простое, чтобы передать, какое огромное влияние ты оказывала на его жизнь в течение почти пяти лет. Сказать, что Гоуст любит свою девушку, значит сказать, что у него есть причина жить. Это значит, что ты так крепко держишь этого громадного мужчину, что его легкие уже не работают так, как раньше, пока он держит тебя на руках. (Возможно, именно по этой причине в его сумке лежит маленькая черная коробочка). Он поворачивается к сержанту и похлопывает его по плечу, — Я оставляю преступную деятельность на выходные, Джонни. И с этим он уходит от него (никогда не любил сердечных прощаний). Но теперь ему нравится сердечные воссоединения, считает он, потому что он идет к тебе навстречу, как дикое существо. Хищник. Скользит под любым взглядом. Его скелетные руки в отчаянии. Если бы Соуп внимательно посмотрел по сторонам, под тень здания, то увидел бы, как лейтенант проводит свое свободное время. Он увидел бы, как его широкая фигура обхватывает тебя. Он бы увидел, как он нетерпеливо приподнимает маску, открывая розовый рот, который без промедления смыкается с твоим. И возможно, если бы он действительно посмотрел, Соуп смог бы увидеть, как ты прижимаешься к груди Гоуста и дрожишь. (Но Соуп ничего этого не видит. Не сегодня.) Даже Гоуст, чьи руки держат тебя в своих, не сразу замечает дрожь. Его мозг слегка переполнен ощущениями от твоего запаха, твоих мягких волос, твоей груди, прижатой к его груди. Он разрывает поцелуй только для того, чтобы как следует рассмотреть твое лицо. — Три месяца, — ворчит он, губы влажные, когда он снова надевает маску, — Мне показалось, будто прошла целая блядская жизнь. — Я знаю, — шепчешь ты, но не встречаешь его взгляда, — Я волновалась за тебя. Под маской мелькает слабый контур ухмылки. — Волновалась, да? — он поглаживает твои костяшки пальцев, — Милая девочка. Не беспокойся обо мне. Меня трудно убить. — Не надо, — твои брови сходятся вместе, — Пожалуйста… даже не упоминай об этом. Он кладет подбородок на макушку твоей головы. Его руки такие сильные и теплые, и ты вдыхаешь в себя все это. Его руки гладят твои волосы с нежностью, словно даже спустя пять лет он думает, что ты можешь быть хрупким сном. — Я так волновалась, — повторяешь ты. Шепотом, который он едва слышит, — Я… Только сейчас он кое-что замечает. Адреналин утих, и теперь, взяв твои руки в свои, Гоуст замечает мелкую дрожь, проглатывая ее в толще своих больших ладоней. — Господи, милая, — хмурится он, — Ты дрожишь. — Есть… что-то… Пепельные ресницы трепещут на фоне черной краски. Его плечи напрягаются, когда он отводит подбородок от твоих пахнущих волос. Перемещая свой вес с ботинка на ботинок, Гоуст еще больше задвигает тебя за свою гигантскую фигуру, так что даже сейчас, если кто-то и посмотрит, то увидит только его спину. Его брови нахмурились за твердой оболочкой черепа, — Что? Ты столько раз повторяла это слово, но сейчас… — Что? — повторяет твой парень, низко и хрипло. Облегчение быстро превращается во что-то мрачное, — Блядь, скажи мне. Что-то случилось? — В общем, да… — Господи, — задыхается он. Ему не хочется предполагать худшее, но его гложет страх. Постоянно, — С кем-то еще? — Нет, Саймон, — ты качаешь головой, — Дело не в этом… — Тогда что? Что заставило тебя так себя вести? — Просто… — и ты проглатываешь свой страх, — Дай мне свою руку, детка. — Моя рука, — повторяет он в оцепенении и протягивает тебе одну. Ты берешь его руку и стягиваешь перчатку. Перчатка почти не поддается, поэтому он ругается под нос и помогает снять ее, чтобы обнажить теплую мозолистую кожу. Здесь, за пределами военной базы, ты направляешь его голую руку под толстовку, которая на тебе. Держа его пальцы, ты разводишь их в стороны, чтобы он мог обхватить маленький холмик на твоем животе. Ведь причина твоей дрожи кроется именно здесь. Маленький, растущий. Упругая кожа, растянувшаяся на маленькой частичке его и тебя. Ему требуется мгновение, чтобы осмыслить новость под своей рукой. Он гладит тебя рукой по животу. Даже спустя три месяца он знает каждый дюйм. Это… Ощущения совсем другие. В его глазах играет калейдоскоп осознаний, чувств и потрясений. Вот уже несколько недель тебе приходится держать этот секрет при себе, потому что это не то, чем можно поделиться по телефону. Слишком тяжело. Слишком интимно. Несомненно, это отвлечет его от работы. Ты так и думала. Но теперь…видя, как его глаза бешено мутнеют, ты задумываешься, было ли лучшим решением появиться на 16 неделе беременности. — Твою мать, — пробормотал Гоуст. Он продолжает водить рукой по твоему маленькому животику, как будто не совсем уверен, что он настоящий. Тогда ты еще больше приподнимаешь толстовку, чтобы он мог увидеть только тебя, и открываешь ему весь свой секрет. И вот теперь, когда он видит ее, эту несомненную выпуклость, осознание происходящего доходит до него. Поначалу он молчит. Впрочем, ты этого и ожидала: твой парень — человек немногословный. Но это не делает затянувшийся момент неизвестности менее мучительным. Затаив дыхание, ты изучаешь его глаза. Дети. Это не то, о чем вы часто говорили. В самом начале он сказал, что это совершенно не обсуждается, потому что «из меня получится ужасный отец». Но это было много лет назад, и Саймон превратился в кого-то более нежного, менее боящегося. Кто-то, кто с помощью твоей любви и света прорвался сквозь запутанные канаты недоверия и вины, в которые он попал. — Скажи что-нибудь, — наконец шепчешь ты, — Пожалуйста, Саймон. Я знаю… я знаю, что это неожиданно. Но все, что он произносит, это, — Как? — Таблетки не идеальны, — смущенно объясняешь ты, — Так сказал мне доктор… — Доктор? — Я уже несколько раз была у врача. Низко, — Ты… несколько раз? — Чтобы убедиться, что все в порядке, детка, — осторожно шепчешь ты, — Но я… я еще не спрашивала о поле. Я хотела… Я думала, что ты захочешь быть со мной для этого. Гоуст контролирует себя. Он точен и тактичен, и его редко можно застать врасплох. Однако эта волна, лежащая под его рукой, от которой он не мог отвести взгляд, заставила его испытать чувства, которые он редко испытывает. Он чувствует себя растерянным. До глубины души потрясен. Большую часть своей зрелой жизни он провел, решив остаться в одиночестве, чтобы никто и никогда не попал в этот шторм трагедии, который и есть его жизнь. Но ты… Ты ворвалась в его жизнь с яркими красками и теплыми прикосновениями, и внезапно, каким-то образом, Гоусту стало приятно возвращаться домой. Он жаждал этого. Он хотел держать тебя рядом и надежно укрыть, чтобы твой маленький огонек никогда не исчезал из его жизни. А теперь ты даешь ему еще одно обещание, которое лежит у него на ладони. Возможно, смерть — он понимает это слишком хорошо. Но это маленькое обещание жизни так неожиданное и запутанное, оно за считанные секунды отделило прошлое от будущего. Гоуст уже никогда не сможет стать прежним человеком, потому что теперь он заполнен до краев. Можно ли вообще доверять ему все это? Он всегда чувствовал, что на месте его детства образовалась пустота, вырванная ужасом. Как он мог стать отцом с такой дырой в груди? Что он мог дать? Ты плачешь. Он был в таком замешательстве, что не заметил слез и тихого всхлипывания своей девочки. — Эй, — теперь он полностью осознает настоящее, сглатывает осколки своей нерешительности и обнимает тебя. Он может дать это, — Эй, сейчас. Я здесь… Я здесь. — Ты здесь? — спрашиваешь ты, плача. — Да, милая. Господи, я здесь. Всегда. Возможно, впервые проявив отцовство, Гоуст прижимает тебя к себе и шепчет обещания любви и безопасности в твои волосы. Ты так боялась сказать ему об этом. Он не бросит тебя, нет, он никогда не сможет. Если и была хоть капля беспокойства, что он может… Теперь оно заглушено его присутствием, его теплом, его силой. — Ты сделаешь меня отцом, — шепчет Гоуст после того, как вы двое некоторое время просто стоите. В его голосе одновременно и ужас, и восхищение, — Не знаю, буду ли я хорошим отцом. — Саймон… — Но… — и он обнимает тебя всю целиком. Он никуда не уходит, — Но я не буду таким, как мой старик. Блядь, я клянусь тебе в этом. — Я знаю, что не будешь, Саймон. Гоуст решает отбросить свои сомнения на задворки сознания. Он может быть сильным, он может быть тем, кто тебе нужен. Он будет доказывать это снова и снова. — А я-то думал, что тебе просто нравится носить мою одежду, — бормочет Гоуст, слегка онемев и немного придя в восторг. Он снова тянется к твоему животу и поглаживает бугорок по ткани своей толстовки. (Возможно, здесь кроется еще одна причина жить). Твой плач прекратился. Перебирая в руках его форму, ты со слабым смешком бормочешь, — Возможно, это единственное, что мне скоро подойдет. — Черт возьми, — вздыхает Гоуст. Держа вас двоих, он уже чувствует, как все синапсы в его мозгу перестраиваются. Охваченный первобытным желанием защитить, он не думает обо всех переживаниях в данный момент. Он думает только о том, как будет осыпать твой живот поцелуями, когда вы окажетесь дома. — У меня есть еще много таких, которые ты сможешь носить.