Над пересмешником

(Чонгук)

      «Вот уже два часа я всё никак не мог заснуть. В кромешной темноте я сидел, прислонившись спиной к холодному изголовью кровати: багровый уголёк сигареты выхватывал из мрака мои согнутые в коленях ноги, накрытые тяжёлым одеялом. Тишина четырёх стен давила на барабанные перепонки невидимым ультразвуком. Я затягивался сигаретой раз за разом, впуская в лёгкие дозы яда, которые всё никак не могли убить меня — крохотную моль, вынужденную летать по комнате в поиске запретной свободы.       О папа, ты же знаешь, мне ужасно хочется вырваться из этой затхлой клетки. Покинуть комнату, пропитанную тошнотворным смрадом чужих альф, чьё несвежее бельё и зловонное дыхание, напоминающее помойную яму, не выветрит ни сеульский ливень, ни ураган.       Да. Я всей душой ненавижу эту жизнь. Ненавижу то, во что она меня превратила: в бесхребетное ничтожество, покорно подставляющее щёку под удар и зад — под чужую похоть».       Чон скривился, стряхивая пепел в переполненную пепельницу, и вновь затянулся, ощущая, как обжигающий дым царапает горло. И продолжил писать:       «Два часа назад я извивался под своим постоянным клиентом Джусоном, обожавшим во время совокупления отвешивать мне звонкие пощёчины перчаткой из крокодиловой кожи. После его визитов мне требуется целая гора мази от синяков. Но ведь ты и так это знаешь.       А до него в моей постели потел тучный доктор Ли. Забавный, в общем-то, персонаж и на удивление безобидный альфа. Он никогда не расстаётся со своим стетоскопом, болтающимся на шее, словно это его талисман. Доктор Ли всегда берёт меня исключительно сзади, а в момент наивысшего напряжения так комично пыхтит носом, словно старый чайник, тщетно пытающийся закипеть. Разумеется, это вызывает у меня истерический смех. Но разве я могу позволить себе смеяться над клиентом в открытую? Ни в коем случае. Поэтому я лишь наигранно стону и податливо двигаю бёдрами навстречу, чтобы этот старый хрыч поскорее кончил и убрался из моей комнаты, а заодно и из моей задницы.       В сущности, папа, так и проходят мои дни. Вот и сегодня я бы давно провалился в сон, если бы не внезапный визит Чимина. Не понимаю, как ему удалось меня найти. Не то чтобы я прятался… И всё же он смог — единственный из всех тех, кого я когда-то знал. Предполагаю, он явился надоедать мне вопросами о прошлом. Где я был и почему исчез? Кажется, я повёл себя как трус, избежав разъяснений, потому как просто затащил его в койку. Не скажу, что я давно об этом мечтал… В общем, он ушёл из моей комнаты чуть больше четырёх часов назад, однако мысли о нём по-прежнему не отпускали меня, словно привязанные невидимой нитью.       Ох, папа… До чего же Чимин красив! Столько лет прошло, а мне не забыть ни сияния его бездонных белых глаз, ни дурманящий аромат сладкой кожи, ни, тем более, тот шёпот истомы, что срывался с его губ, пока я был внутри. Пряди его иссиня-чёрных волос с белоснежными бликами шептали мне, что я не забыт. Боже, как же я этого боялся! Целый час мы были единым целым. И весь этот час я не мог отвести взгляда от проклятой метки, что была выжжена на его шее, словно запретный сигнал «СТОП». Неудивительно, что он помечен. Удивительно, как он вообще оказался в моей постели. Со мной — трусливым омегой, который до сих пор не научился говорить людям то, что у него на душе. Это лишь моя вина. Я и не надеюсь заполучить чью-то благосклонность. Особенно его, Чимина.       Я не хочу ничего о нём знать.       Буду верить, что ты ответишь на это письмо.       С любовью, Чонгук, всё ещё твой сын».       Зажав ручку между зубами, Чонгук аккуратно вырвал листок из дневника и вложил его в конверт, убрав на тумбочку рядом с ночником. Утром, как и всегда, он передаст конверт личному охраннику папы и будет уповать на то, что хотя бы в этот раз папа ответит, а ещё лучше, придёт навестить.       Часы на экране мобильного вещали глубокую ночь. Чон по-прежнему сидел в своём коконе из воспоминаний и тонул в липкой паутине эйфории — мира, затягивающего в свои сети, как топь неосторожного путника. Жизнь без папы, без возможности видеть его, превратила это место в пытку, в бесконечную агонию. Но разве кому-то из здешних омег было позволено оскалить зубы? Нет. Зубы можно показывать лишь перед тем, как проглотить член очередного альфа-самца.       Член. Члены. Господи, как же Чонгука от них тошнит!       День, когда омега появился в этих чернильно-малиновых стенах — гори он в аду! Чонгук вновь взял в руки блокнот, только другой, самый первый — исписанный от начала до конца. Комната была пропитана запахом дорогих благовоний, но он чувствовал лишь стойкий, приторный дух чужих феромонов, въевшийся в каждый предмет, в каждую трещинку в стене. Это не его дом. Это клетка. Тюрьма, устланная дорогими вещами, но от того не менее ужасная.       В памяти всплыла первая неделя в «Эйфории». Чон вспомнил омерзительное, изучающее ощупывание чужих пальцев, циничный смех, режущий слух. Ему предлагали выбор: сломаться сразу и принять правила игры, либо ломаться медленно и испытать все «прелести» неповиновения. Чонгук выбрал третье — выжить. Выжить, не потеряв себя, хотя с каждым днём это становилось всё труднее.       Кожа и ладони источали непривычную, волшебную сладость — нежную, как прикосновение лепестков сирени, но глубже, насыщеннее, с едва уловимым медовым подтоном. Природный аромат Чимина, — глициния, — был отражением его самого — таким же трепетным и утончённым. Чонгук, заворожённый, поднёс своё отяжелевшее запястье ближе к носу и вдохнул аромат глубоко, жадно, до головокружения. — Чёрт возьми, — простонал он низко, почти утробно. И улыбнулся, прикрывая глаза, откинув голову к витиеватому изголовью кровати.       Необыкновенный аромат. Уютный и такой родной. В следующее мгновение перед глазами омеги стали рисоваться воспоминания. В них он и Чимин, радостные, топают со школы домой. Четырнадцатилетние, неуклюжие, но такие счастливые. Чимин всегда торопился, подгоняя Чонгука, а тот, запинаясь в своём длинном пуховике, старался не отставать. Перед глазами всплывала картина залитых солнцем улиц Сеула, звонкий смех Чимина, разлетающийся вокруг, как стая перепуганных воробьёв, и его собственный, чуть более тихий, но не менее искренний.       Воспоминания накатывали волной, одно за другим. Вот они делят на двоих одну плитку шоколада, прячась под партой от строгого учителя Чхве. Шоколад тает в руках, пачкая пальцы, но им всё равно. Главное — вместе, делиться всем, что есть. Вот они строят шалаш из старых простыней в квартире Чонгука, воображая себя отважными путешественниками, исследующими неизведанные земли. Чимин, конечно же, капитан, а Чонгук — его верный помощник, всегда готовый прикрыть спину и поддержать в трудную минуту.       В следующий миг видение изменилось, и в памяти всплыл день на льду, когда двое омег рухнули друг на друга посреди стадиона. Этот миг навсегда въелся в память Чонгука, отпечатался на коже огненным клеймом. Сердце в тот момент зашлось бешеной каруселью, грозя вырваться наружу. Лицо Чимина было так близко, словно нереальное. Дыхание перехватило, будто ледяной рукой сжало горло. Но тогда, в юной незрелости своей души, Чонгук не распознал ростки зарождавшихся чувств. Испугался внезапного, странного волнения, что накрыло его с головой. Помнил, как опрометчиво оттолкнулся от Чимина, как кровь прилила к щекам, опалив жаром, от осознания изучающих взглядов, скользивших по нему из проезжающей мимо толпы.       Сейчас, с высоты прожитых лет, Чонгук отдал бы всё, чтобы не быть тогда таким слепым, таким нерешительным. Но стрелки часов не повернуть вспять, и прошлое навсегда осталось за спиной, покрытое пеплом сожалений.       Он открыл первую страницу дневника былой давности. На пожелтевшем от времени тетрадном листе, помимо дрожащих строчек, сплетались зловещие чёрные кляксы, безмолвные свидетели горьких, выстраданных слёз. Тысячу раз омега порывался предать эти страницы огню, стереть из памяти каждую букву, каждую запятую, дабы прошлое не смело являться призраком и терзать незажившие раны. Но с годами пришло понимание: сжигая дневник, он не сожжёт боль, что въелась в его душу.       И он просто стал читать.       «Когда Джексон позже рассказал мне, что после ночи с Нобу Хара я проспал целых три дня, я не мог поверить ушам. Горло саднило от сухости после насильно влитого в меня алкоголя. Всё тело изнывало от боли, словно после изнурительной тренировки, а некоторые части тела болели особенно сильно.       Очнувшись и поняв, что всё произошедшее с тем ублюдком было реальностью, а не страшным сном, я увидел на тумбочке зелёную баночку с мазью и записку: «Мажь этим свой прелестный зад три раза в день. Ты держался молодцом!» — и подпись: «Нобу Хара».       Гнев захлестнул меня обжигающей волной. Осознание произошедшего вызвало такую ярость, что я скомкал записку и швырнул её в дверь. Туда же полетела и злосчастная мазь, которая должна была облегчить мои страдания.       Преодолевая боль, я вскочил с кровати, отчаянно ища выход, чтобы сбежать. Мысли путались, в голове стоял невыносимый гул. Но когда взгляд упал на постель, всё внутри замерло. На простынях, там, где я лежал без сознания три дня, расплылось огромное пятно алой крови.       Холод сковал мои руки. Казалось, я столкнулся лицом к лицу с чудовищем, безжалостно отнявшим у меня частичку жизни. Дрожащей рукой я осторожно коснулся внутренней стороны бёдер и почувствовал на коже засохшую кровь. Этот момент навсегда останется одним из самых страшных в моей жизни.       Шум привлёк внимание охранника-альфы, которого я раньше не видел. Его взгляд был полон презрения, когда он ворвался ко мне в комнату, в глазах не было ни капли сочувствия. Глядя на меня — растерянного, в окровавленном белье, — он лишь усмехнулся и произнёс: — Ну и смешная же у тебя рожа.       После этих слов он ушёл, захлопнув за собой дверь. Эти слова навсегда отпечатались в моей памяти…       В тот день я не поднялся к обеду. И к завтраку следующего дня тоже. Не хотелось выходить наружу, где обитала неизвестность и странные шорохи голосов. Не то чтобы внутри было спокойнее, но здесь меня хотя бы никто не касался. Меня — четырнадцатилетнего испуганного омегу, тоскующего по дому.       Свобода, казалось, канула в Лету. Я никак не мог сообразить, где папа и почему он отдал меня этому уроду. — Забудь о воле, парень, — промурлыкал Нобу Хара, поглаживая мои волосы. — Теперь ты — моя собственность. — Не дождёшься! — огрызнулся я, собрав остатки храбрости. — Я не вещь, и никогда ею не стану!       В ответ — лишь ледяной смех Хары. — Дерзкий. Это мне по вкусу, — и, оставив меня наедине со страхом, он покинул комнату.       Ночью, на пятые или шестые сутки (счёт времени я потерял), меня разбудили звуки. Сбросив одеяло, я поднялся с кровати и вышел из комнаты. Коридор, освещённый приглушёнными ночниками, манил меня куда-то, и я брёл вперёд, то и дело сталкиваясь с новыми силуэтами людей.       Незнакомый омега, на года три старше меня, уводил за собой покорного и согласного на всё альфу, будто собачку на поводке. Их весёлое, даже, можно сказать, бурное поведение показалось мне нелепым, но я не стал останавливаться, а просто пошёл дальше.       У комнаты под номером 12 дверь была приоткрыта. Я заглянул внутрь. В тусклом свете лампы, под аккомпанемент мерзкого скрипа пружин, лёжа на кровати, стонал длинноволосый блондин омега. Сверху между его ног раскачивался альфа, являя мне свой голый потный зад.       Омега заметил меня почти сразу. Дружелюбно улыбнувшись и не прерывая своего театрального стона, он попросил меня быть тише и показал на пальцах человечка, уходящего прочь.       Я ещё секунду понаблюдал за их не детским представлением, а потом ушёл к себе обдумывать увиденное. Позже ко мне пришёл тот самый омега. Джексон (вне всяких сомнений, кличка) оказался вдвое старше меня и, похоже, находился здесь дольше остальных омег.       Он сразу попытался ввести меня в курс всего этого похотливого дела: — Что поделать, работа такая, приходится терпеть. Сделай вид, будто тебе в кайф, стони побольше, тогда всё быстрее закончится. Поверь, я знаю, о чём говорю.       Джексон сидел возле меня на краю кровати. Его длинные пальцы подбадривающе касались края моей потрёпанной ночнушки. Запах от Джексона шёл странный — смесь дешёвого одеколона и кисловатого, металлического запаха его природного существа. Он достал из кармана халата потрёпанную пачку сигарет и, не спрашивая разрешения, закурил, выпустив в воздух сизый дым. Комната наполнилась едким запахом табака, который смешался с запахом хлорки, исходившей от моей ночнушки и чего-то ещё, непонятного и тревожного. — Не бойся, — сказал он, выдыхая дым. Его голос был хриплым, как у старого пьяницы. — Это стандартная процедура. Альфы… они любят это. Любят видеть, как мы страдаем и стонем. Это… как бы это сказать… своеобразная разрядка. Для них.       Он сделал ещё затяжку, затем продолжил, словно размышляя вслух: — Здесь все проходят через это. Каждый омега. Рано или поздно. Некоторые быстрее, некоторые дольше сопротивляются. Но все в итоге ломаются. Это неизбежно. Это… часть работы.       Джексон потушил сигарету о край пепельницы, которую вынул из второго кармана и звук был таким резким, что я вздрогнул. Он посмотрел на меня, его серебристые глаза были отчасти весёлыми, добрыми, но пустыми, лишёнными всякой надежды. В них читалась усталость, безысходность и… странная, почти смиренная обречённость. — Эх, новенький, — он вздохнул, и вздох этот был горький и безрадостный. — Тебе предстоит многое узнать. Это не просто место отдыха. Это… плен. Плен для омег.       Он рассказал мне, что альфы, прибывающие сюда с наступлением вечера, — это представители влиятельных семей, уставшие от обыденной жизни, ищущие острых ощущений и власти. Они платят деньги за возможность «сломить» омегу, унизить его, подчинить своей воле. Омеги, в свою очередь, принуждаются к участию в этих играх. Им угрожают, шантажируют, используют любые методы, чтобы добиться послушания в сексе. — Мы — товар, — продолжил Джексон. — Живой товар, который они используют, а потом выбрасывают. Некоторые из нас пытаются сбежать. Но… всё тщетно. Эйфория… она как ловушка. Из неё не выбраться.       Он рассказал мне о жестокости мистера Нобу, о тайных подвалах, о тех, кто пытался сопротивляться и был жестоко наказан. Его слова о публичном убийстве за неповиновение заставляли кровь стынуть в жилах. Я смотрел на него, ужасаясь тому, что он рассказывал, представляя, что ожидает меня в этом ужасном месте. Я понял, что из-за мягкотелости папы оказался в ловушке, в кошмарном месте, где царит беззаконие и насилие, где омеги превращаются в бездушные вещи, истерзанные, использованные и сломленные. И единственное, что оставалось — это попытаться выжить, ценой любых усилий и жертв. А пока оставалось только слушать и пытаться понять, как не умереть в этом аду.       Эйфория…       Я понял, что моя спокойная юность закончилась.       Пока не знаю, кому я конкретно пишу. Но пусть это будет здесь.       Надеюсь, это облегчит мои мысли…       А ещё — я ненавижу своего папу».