котохён и червеладки

      Джисон задирает футболку, стоя перед зеркалом, проводит пальцами по шраму, оставшемся после кесаревого, и взволнованно вздыхает, прислушиваясь к шуму воды в душе.              Джиун у родителей Хёнджина, они с Минхо только вернулись из ресторана, куда тот пригласил его на свидание, и всё идёт к очевидному завершению вечера, и Джисон правда хочет, вот только…              Это пиздец как страшно.              Он не был с альфами с того самого раза и, честно говоря, его опыт равняется примерно нулю, если не считать тонны просмотренного в течку порно, но оно явно не отличается реалистичностью, поэтому Джисон сомневается, что это вообще можно учитывать.              Шум воды затихает, и Джисон замирает, словно испуганный зверь, глядя в отражение на то, как дверь ванной открывается, выпуская клубы пара и Минхо — мокрого, красивого и пиздец какого горячего.              Из одежды на нём — лишь полотенце на бёдрах, и Джисон сглатывает, чувствуя, как внизу живота против воли закручивается тугой ком возбуждения вперемешку с томительным ожиданием.              Что говорить-то?              Минхо двигается к нему медленно, внимательно следя, словно пытаясь оценить состояние, и Джисон давит из себя улыбку, поворачиваясь к нему.              — Выглядишь… Хорошо.              — Ты выглядишь лучше, — Минхо немедленно отзывается, возвращая комплимент, и подходит ближе, нежно прикасаясь пальцами к предплечьям. — Всё хорошо? Если хочешь, можем отложить это всё на потом. Просто посмотрим какой-нибудь фильм, или…              — Нет, — Джисон поджимает губы. — Нет. Я хочу. Тебя хочу. И… Всего. Только я волнуюсь.              — Я тоже.              Минхо притягивает его ближе, заключая в объятия, и мягко ведёт кончиком носа по коже на шее, опаляя её тёплым дыханием; у Джисона бегут мурашки от того, насколько это кажется интимным и чувственным, хотя они ещё даже ничего не сделали. Он сам тянется к губам альфы, прикасаясь в медленном, нежном поцелуе. Подрагивающими пальцами проводит по плечам, скользя вниз, на грудь и, совсем осмелев, осторожно развязывает узел на полотенце, оставляя его бесформенной кучей валяться на полу.              Смотреть почему-то страшно и неловко, но вместе с этим — ужасно интересно, и Джисон опускает взгляд вниз, прикусывая нижнюю губу, чтобы позорно не взвизгнуть, потому что Минхо… Ну, Минхо большой.              И это странным образом заводит ещё больше.              Джисон никогда не думал, что у него есть какие-то кинки, но прикасаясь к твердеющему с каждой секундой всё больше члену, он ловит себя на мысли, что ему это нравится. Нравится проводить кончиками пальцев по бархатистой коже, обводить головку, размазывая капли смазки; нравится, как Минхо шумно дышит ему в шею, тихо бормоча «Джисон-и»; нравится, что у него есть это ощущение контроля ситуации.              — Малыш, будет грустно, если я кончу раньше, чем мы доберёмся до кровати, — Минхо хихикает, влажно чмокая плечо Джисона и мягко отводит его руки, прекращая медленные, ритмичные движения. — Пойдём.              Джисон опускается на простыни, позволяя стянуть с себя футболку и шорты, с совсем не сексуальным принтом из маленьких мультяшных кроликов, и жмурится, когда оказывается обнажённым; он знает, что Минхо ему ничего не скажет, знает, что тот считает его красивым (Минхо повторяет это примерно тысячу раз в день, словно опасаясь, что он может забыть), но предательские мысли о том, что его могут посчитать каким-то не таким, всё равно проникают в голову против воли.              Ладони Минхо ощущаются на коже раскалённой лавой, и Джисон тихо вздыхает, когда они скользят от груди до бёдер, лаская чувствительную кожу, обводя каждую впадинку и растяжку.              — Джисон, — голос у Минхо хриплый и тихий, и Джисон приоткрывает глаза, натыкаясь на тёмный, голодный взгляд. — Ты пиздец какой красивый. Лучший. Сексуальный. Могу я показать тебе, как сильно я хочу тебя?              Джисон кивает, заворожённо глядя на Минхо, соглашаясь со всем, что тот готов ему дать.              Он хочет.              Хочет, чтобы Минхо показал ему, насколько Джисон ему нравится.              Хочет узнать, почувствовать, понять.              И хочет, наконец-то, дать Минхо в ответ знание о том, как сильно Джисону он нравится, как сильно он его любит.              Родители забивали ему голову мыслями о том, что секс — это грязь и стыд, и говорить о нём, а уж тем более заниматься — едва ли не грех, но в том, как Минхо целует его, горячо и влажно, прихватывая языком губы; в том, как его ладони скользят по бёдрам, обласкивая нежную кожу; в том, как Джисон тихо стонет, когда их члены соприкасаются, пуская волну удовольствия по позвоночнику; в том, как он чувствует себя любимым — в этом нет никакой грязи.              И греха тоже нет.              Только чистое, искристое обожание и любовь.              Минхо действует медленно и мягко, словно боится напугать: покрывает поцелуями шею и плечи, плавно соскальзывая на грудь, целует живот, тихо хихикая, когда Джисон издаёт полувздох-полустон в ответ, проводит языком по внутренней стороне бёдер, оставляя влажные дорожки на чувствительной коже, а затем, глядя Джисону в глаза, медленно обхватывает губами ноющий, покрасневший член.              Обводит языком головку по кругу, толкается самым кончиком в щель уретры, и, не сводя с Джисона глаз, плавно скользит пальцами между ягодиц.              Блять, это в какой-то мере стыдно, но признаться честно — Джисон никогда так сильно не тёк. Он чувствует смазку, которая наверняка пачкает простыни под ними, чувствует, как легко скользят пальцы Минхо в него, и ему неожиданно хочется прикрыться, заткнуть уши, чтобы не слышать всех этих пошлых звуков.              Минхо словно чувствует его настроение, медленно выпуская член, напоследок чмокая покрасневшую головку, и подтягивается выше, целуя в кончик носа.              — Хочешь остановиться?              — Нет. Просто… Странно. Я такой…              — Мм, — Минхо кивает, улыбаясь. — Мокрый. И это хорошо. Мне нравится. Такой податливый для меня, такой жаждущий. Я с ума сейчас сойду, Джисон-и, от того, какой ты прекрасный.              Минхо шепчет ему на ухо комплименты, продолжая медленно и неспешно двигать пальцами, растягивая и подготавливая, и Джисону кажется, что ещё немного, и он просто отключится от всех этих ощущений; его почти трясёт, когда Минхо, наконец-то, плавно толкается внутрь, крепко держа его за бёдра и глядя сверху вниз своими невозможными глазами.              Джисон не может не сравнивать.              Не может не думать о том, что кровать — не продавленный диван на проклятой вписке; не может не думать о том, что Минхо позаботился о защите; не может не думать о том, что ему повторяют «я люблю тебя», а не шепчут заплетающимся от алкоголя языком грязные пошлости.              Он не может не думать об этом, и наверное, это останется с ним на время, но в конце концов, он растворяется в мягких, плавных движениях, цепляется за чужие плечи и тихо хнычет, когда пальцы Минхо обхватывают его член, скользя по нему в такт толчкам, неумолимо подводя Джисона к краю.              — Люблю тебя, такой красивый, замечательный, самый лучший, — Минхо шепчет это ему в губы, сбиваясь на рваный ритм, а затем стонет, кончая, и Джисону нужно совсем немного, чтобы последовать за ним, вскрикивая от того, как оргазм накрывает волной.              Минхо заботливо вытирает его влажным полотенцем, а затем заваливается рядом на кровать, сгребая в объятия и утыкаясь носом в макушку.              — Как ты себя чувствуешь?              — Хорошо. Правда хорошо, — Джисон сонно жмурится, думая о том, что надо бы прибраться, потому что Джиун приедет уже завтра утром, но мысли не успевают окончательно оформиться в голове.              Он засыпает, крепко прижимаясь к Минхо, чтобы утром проснуться от мягких поцелуев в лоб, а затем вместе подготавливаться к возвращению Джиуна, обмениваясь шутками и полунамёками.              Джисон знает, что дерьмо в жизни случается.              И иногда оно случается с теми, кто этого совсем не заслуживает.              И, возможно, не будь у него той поддержки, что дал ему Хёнджин и его родители, а после — Минхо, он бы был самым несчастным парнем на свете, но как же хорошо, что помимо того, что порой жизнь накидывает говна на вентилятор, она бывает безумно прекрасна по сути своей.