Невеста Сугуру Гето

Сон давно покинул твое тело, но ты не могла пошевелиться. Тело застыло неподъемной глыбой мрамора на кровати, куда тебя кто-то перенес. Наверное, так даже лучше. Ты бы воспламенилась со стыда на этом футоне, а после развеялась бы прахом. Воспоминания о ночи будто были зыбкой ложью — на тебе одежда, ты в другой комнате, в теплой постели, но глубокие царапины на запястьях напоминание о том, что всё, что казалось тебе сном — свершилось. Накатывает на тебя дичайшая пустота, даже слёзы не идут, комом застревая в горле, скользишь взглядом по потолку и темным балкам. В мыслях только Сугуру и его предательство. Это предательство. Тебя утягивает в свои объятия беспокойный сон, в котором мучают виденья — обрывки фраз, твоя глупость, сладкая улыбка Сугуру и его ничем не оправданная жестокость душат, и роса твоих слез наконец окропила подушку, чуть облегчая боль. Предательство. Безоружная в своих теплых чувствах, ты повернулась к нему спиной, а он вонзил тебе под рёбра. Метился в сердце, но задел и легкие в своем беспощадстве. Доверие твоё — маленькая чаша из хрупкого фарфора, разбита, брошенная наотмашь. Мысли рикошетят в голове так больно, травят сознание, заставляя распахнуть глаза. Приятным холодком ноют и пощипывают кем-то бережно перевязанные запястья. Скользит прохладный шелк широкого рукава халата вниз до локтя алым знаменем, когда ты с удивлением вытягиваешь руку перед собой. Такие чистые бинты и такие глубокие под ними царапины. — Вы проснулись. — чужой мягкий голос раздается из угла комнаты, но ты уже не веришь этим интонациям, уязвленная, обиженная, ты для себя выносишь истину — все те люди, чей голос звучит тепло, несут в себе угрозу. С бинтов уводишь взгляд на хозяина голоса, но перед глазами всё ещё рябит сонная пелена. Солнечный свет шалит в кристаллах балдахина, переливается радугой, и приходится всматриваться усиленнее. Какой неприметный мужчина. Серый костюм подчеркивает его обыденность будто. Такая внешность ничем не отзывается в груди, не интересна — идеальная для того, чтобы слиться с толпой и быть забытым в одно мгновение. Даже солнце, что щедро льется на его лицо, не помогает запомнить его черт лица — словно разглаженная бумага, а не профиль. Но ты изучаешь его слишком продолжительно, пронзаешь неприлично долгим взглядом, чтобы наконец увидеть — он бережно скатывает бинт и перекладывает в изящную коробочку мазь. — Проснулась. — голос твой пусть и треснут, но в нём ещё слышно достоинство дочери главы клана. Осторожно скользишь на дрянном гладким подушках — хочется сесть, но звоном легким отдается в ушах резкое движение, и ты наконец понимаешь, что что-то не так. Чувства твои тебя не обманывают — нет друга вернее, чем человеческое тело. Сигналы пусть и смешаны его, но пульсирует в груди странная и прохладная легкость. Рука бессознательно в рваном движении касается левой стороны. Там что-то опустело. Будто сердце вырвали. — Выпейте чаю, пожалуйста. — вырывая тебя из смятения, незнакомец кивает на столик у кровати, на фарфоровую чашу и чайник с золотой обводкой. Взгляд твой загнанного хищника настолько подозрителен, что мужчина понимает без слов. Мягко перехватывают чашку тонкие пальцы, губы серые смыкаются на тонком ободке, пока незнакомец делает показательный глоток. Всё ещё не веришь, ждешь. Мужчина облизывает тонкие губы и, наконец, ты сдалась. — Обычный чай. Вам не о чем волноваться. Его фраза бьет тебя по ушам, всколыхнув ярость, гнев проступает в неровном румянце на щеках. В ту ночь ты уснула не сама, а под дурманом, значит, незнакомец выдал себя, значит, он знает, что с тобой случилось и тогда. — Кто Вы такой? — смелость наконец в тебе пробудилась, решительно наседая на странного человека. Осточертели эти игры разума, как кукловод тобой и твоими чувствами Сугуру играется, вьет из тебя веревки, нити нервные рвёт. Мелкая дрожь начинает бить внезапно, пронимать начиная с пальцев, и незнакомец обманчиво принимает этот сигнал твоего тела за слабость. Суетливо копошится в аптечке с тихим возгласом, не признав, что в тебе говорит лишь женская ярость. — Вы слабы, пожалуйста, примите… — Не разговаривайте со мной так, будто я больна! Кто Вы такой? Где Сугуру? — бешенство в твоих глазах пронзает молниями, от злости даже бледнеют губы. И вид этого мужчины будто подкидывает пламени в дрова твоего бешенства. Почему здесь вообще он? Почему не Гето? Незнакомец внезапно не сопротивляется, принимая весь удар на себя. Звонко бьется донышко чашки о блюдце, мужская грудь мягко оседает в выдохе и по тебе скользит до неприличия спокойный взгляд. — Я правая рука Гето сана, госпожа. — шелестит его голос зимним спокойствием, но ты сейчас — фурия. И, раз нет тут виновника торжества, решаешь сорвать весь гнев на мужчине. О, ты снесешь всё здесь к чертям, сравняешь с землей! Не стоит обесценивать женский гнев. — Выходит, знали про его планы? Про всё, что он делает! Всё это чудовищно! Сугуру похитил меня, я здесь против своей воли! И Вы думаете, что это нормально? Я от вас двоих мокрого места не оставлю. — чеканишь, почти что выплевывая ядовитые слова, пусть волнение трясет тебя, как и не знание правды, тошнотой вибрирует, и тебя бы сейчас стошнило, но пустой желудок твоё спасение. Лучше бы были пустыми твои мысли, а они вьются и путаются, как черви в клубке. Улыбка мужчины в сером внезапно воссияла кроткостью. Движения его сквозят решимостью и уверенностью — он всё же разливает по чашкам чай, а ты смотришь на это завороженно и иступленно. Злость тебя опустошила за одно мгновение, рассеялась паром, оставив горькое послевкусие слабости. Чай нежной струйкой льется в чашу, горячий пар вьется в воздухе, пахнет травами и мёдом. Невозмутимый, словно его и не пугает твой гнев, мужчина заботливо подает тебе чашу, поддерживая за донышко. И жест этот самый обычный формальный, но чуть ли не плачешь от проявленного тепла — то ли горячий чай через тонкий фарфор греет пальцы, то ли спокойствие незнакомца помогает дрожи постепенно сойти на нет. — Поверьте, если бы не мои советы, всё было бы гораздо хуже. Я смягчил всё настолько, насколько это возможно, госпожа. — слова его не вдохновляют, взгляд твой потух и холоден. Но молчание такое многозначительное между вами — чувствуется, что сейчас его прервут и потечет струйками горькая правда. Это видно в тончайших деталях — в том, как ровно мужчина сидит, не откидываясь вальяжно в кресле, напряженно стараясь не сгорбиться. Руки аккуратно собраны на коленях и пальцы теребят ткань брюк, ноги выпрямлены. Не человек будто, а кукла. И голос его бесцветный вроде для рассказчика, но когда он начинает свой монолог, ты превращаешься в самого внимательного слушателя. ~~~~ — Ваша одержимость идеей поглотить как можно больше проклятий и впечатляет, и пугает, Гето сан. Вновь встреча Гето и его правой руки напоминает хождение по кругу. Всегда в их диалоге фразы рваные, недосказанные, но мужчины каждый раз расходятся после разговора крайне довольные, ведь в этой туманности их намеков и полутонов они выуживают самое ценное. Сугуру подчиненному мягко кивает, помешивая ложечкой свой чай. Беседа идёт давно, и чай давно остыл, но Сугуру его и не собирается пить. — Моя техника особенна и редка. Я хочу постичь её полностью, познать, как много проклятий я смогу поглотить и будут ли побочные действия. — глаза Сугуру поблескивают лукаво, на дне их хоровод черти водят. Лишь одному ему хорошо известны мотивы и природа его действий, никто не знает Сугуру лучше, чем он сам. Вот только любопытство и одержимость своей техникой он перенял у Сатору Годжо, и этим Сугуру не гордился. Старался не думать об их схожестях и о подражательстве. Вычеркнуть Сатору Годжо из жизни — тоже одна из первостепенных целей мага. — Надо же, Гето сан. Счёт уже выходит за сотню? — мужчина уточняет с любопытством, и вопрос этот ложится бальзам на эго Сугуру. Глупый, глупый подчиненный, ты даже не знаешь, скольких Сугуру поглотил. Ответу предшествует хитрая и самодовольная ухмылка — будто хвастовство сорвалось с губ Сугуру. — Недооцениваешь своего мастера ты, друг мой. Их количество давно перевалило за эту скромную цифру, уже подходит к тысячи. Но ты имей в виду, что… — Гето на мгновение отвлекается, всё же делая глоток, что скользит по пересохшему горлу. — Имей в виду, что я поглотил и всякую дрянную мелочь. А ведь мне больше по душе трофеи. Сильные духи, редкие в своем существовании. И снова виснет приятная тишина. Сугуру блажен в своей улыбке, а мужчина задумчиво замолк, методично кивая китайским болванчиком. Не ясно, поддерживает ли он цели своего юного господина, но и отговаривать точно не собирается. — Есть ли на примете особый дух? — вопрос, брошенный невзначай, внезапно заставляет Сугуру напрячься. В глазах его блеснуло на мгновение что-то похожее на предвкушение, но сменилось быстро оно на легкую пелену поволоки. — Он слишком особенный для меня. Мне кажется, это моё особое предназначение. — шелк волос своих лениво перебирая, Сугуру уводит взгляд в сторону. И голос его, и без того поднимающий мягкостью, становится теплее. Теплым, как котенок, что прижался к боку. Теплым, как первый апрельский ветерок. В Сугуру тогда сквозило тепло и причиной того была только ты.