Кто вернёт нам детей

Она просыпается в пустой постели. Уже поздно, достаточно поздно, чтобы Солнечное Копье затихло. Из Тенистого города не доносится ни звука, и смеха детей не слышно сквозь стену. Аллирия вздыхает и позволяет своей тяжелой голове откинуться на подушку. У нее есть четкое представление о том, куда ушел ее муж, хотя ей придется пойти в соседнюю комнату, чтобы убедиться, что Роанна тоже отсутствует. Долгое мгновение она раздумывает, не вернуться ли ей просто ко сну. В конце концов, они с Джейме спланировали это, и она так устала. Но потом она вспоминает, сколько незакрытых концов им пришлось связать в Утесе, сколько планов пошло наперекосяк и как ненавидят Ланнистеров в Дорне. Она предпочла бы быть чрезмерно осторожной, чем рисковать, ожидая решающих часов, чтобы поднять тревогу, если случится что-то непредвиденное. Годы проверки каждой тени, каждого угла и гобелена сделали ее... она не решается сказать параноидальной, но они сделали ее чрезмерно осторожной. Все в ней кричит тревогу, напоминая ей, как много может пойти не так в Солнечном Копье — месте, которое является домом ее кузенов-принцев, но которое ей незнакомо. В Водных садах, Звездопаде, даже в Утесе Кастерли до некоторой степени она может ориентироваться и предсказывать, но Солнечное Копье — неизвестная величина, и она ненавидит это. Неохотно, несмотря на протесты каждой косточки в своем теле, Аллирия встает с кровати. Ночной воздух холодит ее кожу, и она ничего не видит, потому что шторы задернуты, чтобы не пропускать свет луны и звезд. Нащупать лампу и зажечь фитиль, плавающий в ее масле, — дело минуты. В мерцающем, тусклом свете она находит свою накидку из мягкого сиреневого шелка со звездами и солнцами, вышитыми мерцающими белыми нитками. Шелк легкий, с достаточно плотной тканью, чтобы согреть ее прохладными ночами в пустыне, но недостаточно плотный, чтобы задыхаться. Одежда очень непохожа на чудовище, которое она носила в Западных землях, все было из тяжелой парчи и дамаста, с огромными золотыми львами, вышитыми на алом. Она предпочитает светлые шелка и пастельные тона, но с ее акцентом легче притвориться, что она уступает Тайвину и Дженне. В Солнечном Копье это не проблема, потому что они достаточно далеки от всех, кто достаточно верен Старому Льву, чтобы сообщать о таких мелочах. Те жители Запада, которые последовали за ней и Джейме в Дорн, либо больше преданы лихому сиру Джейме и прекрасной леди Аллирии, либо им будет трудно регулярно отчитываться перед своим сюзереном. Завернувшись в халат, она проскальзывает через смежную дверь в комнату, отведенную ее детям. При обычных обстоятельствах это комната для леди приезжего лорда, но Аллирия и Джейме предпочитают держать детей поближе, и им нетрудно делить постель. Ее кузены проявили понимание и отдали приказ переоборудовать комнату в детскую на время их визита. Она надеется, что это будет долгий визит, возможно, она даже передет в Водные Сады, поскольку они забыли сообщить ее законному отцу о ее беременности перед отъездом. Малыш был достаточно мал, чтобы они могли вполне правдоподобно не "обнаруживать" ее состояние в течение некоторого времени. К тому времени, когда Тайвин Ланнистер узнает о своем новом будущем внуке, Аллирия уверена, что она продвинется достаточно далеко, и он не будет настаивать на их возвращении до тех пор, пока ребёнок не появится на свет. Ее третий ребенок (и ради любых будущих детей, отцом которых Джейме намеревается стать, лучше, чтобы это был только третий, а не близнецы снова) родится в Дорне. Аллирия прижимает руку к своему все еще плоскому животу, глядя вниз на своих спящих близнецов. Они такие маленькие, свернулись калачиком в соседних кроватках, их волосы мерцают в слабом свете лампы. Казалось, совсем недавно они росли внутри нее, все еще были с ней единым целым. И все же они здесь, разговаривают, ходят и отчаянно преданы девочке, которую считают своей сестрой. Время летит так быстро, и это почти пугает Аллирию. Сколько пройдет времени, прежде чем ее малыши станут достаточно взрослыми, чтобы выйти замуж и спать со своими собственными малышами, возглавлять армии и дворы ради своей королевы? Моргнет ли она и пропустит ли их детство? Герольд шевелится, его большой палец подносится ко рту, и она не может сдержать улыбку. Они все еще такие милые и невинные. Пока нет. До этого еще много лет. Она прижимается мягким поцелуем к каждому лбу, осторожно, чтобы не разбудить их. Она не видит их каждый день из-за своих обязанностей, но она любит их так сильно вне зависимости от того, сколько пользы они смогут принести в будущем. Они наполовину ее, наполовину Джейме, и они так прекрасны и совершенны, что она могла бы плакать из-за этого. Лелия шевелится, а полминуты спустя Герольд переворачивается. Прежде чем они успевают проснуться и заплакать из-за света, она поворачивается к кровати своей падчерицы. Кровать Роанны, конечно, пуста, плащ, который Аллирия накинула её на край, исчез. Она стоит над ним, ее глаза останавливаются на углублении в середине, где лежала ее королева. Оно такое маленькое. Висенья большую часть времени настолько взрослая, что легко забыть, что она еще не видела даже десяти именин. Ее королева так молода, так хрупка. Она так много вынесла, и они должны требовать от нее еще большего. Аллирия уже знает, что Доран и Оберин замышляют заговор, потому что она обменивалась с ними осторожными письмами все те годы, что прожила в самой пасти льва. Скрытые за пустой болтовней о детях, ремонте и налогах, кузены планируют союзы и армии для своей маленькой королевы. Ее брак, если не произойдет чуда, потребует благословения Старого Льва, который, по сути, является главой ее дома. Аллирии уже неприятно думать об этом, но Висенье понадобятся собственные дети, если она намерена занять трон. Будет трудно заручиться поддержкой королевы-регентши, не имеющей собственных земель и богатства, но если будет четкая линия наследования (а Визерис, из того, что она слышала, никогда не был нормальным ребенком — если он вообще еще жив), это сделает все намного проще. Однако, если Аллирия будет иметь права слова в этом, то это произойдет нескоро. В Дорне предпочитают выдавать замуж своих дочерей позже, чем дворяне других земель, и их женщины от этого здоровее. Висенья не разделит судьбу своей бабушки, даже если Аллирии придется стать Верховной леди Запада на несколько лет раньше, чтобы обеспечить это. — Аллирия? Она оборачивается, вырванная из своих мрачных мыслей, но это всего лишь Джейме с сонной Роанной на руках. — Вот вы где. Как все прошло? Ее муж вздыхает и подходит, чтобы положить маленькую девочку на кровать. Ему приходится буквально снять руки девочки со своей шеи, но она всё ещё крепко спит, когда Джейме укладывает ее. Они вдвоем стоят рядом, глядя на спящего ребенка, который свернулся калачиком, как маленькая кошечка, в центре кровати. — Все прошло хорошо, — в конце концов говорит Джейме достаточно тихим голосом, чтобы не разбудить их воспитанницу, — но то, что она снова стала Висенией, сказалось на ней. Глядя на пятна от слез, видимые даже при свете лампы, Аллирия может только сочувствовать ребенку, чьи волосы такие же идеально золотистые, как у Джейме, даже после ее эмоционального вечера. — Я думаю, она также устала. Обычно к этому часу она уже давно в постели. Её жизнерадостный муж вновь вздыхает. — Завтра мы дадим ей поспать столько, сколько она пожелает, при условии, что Джейн удастся достаточно долго держать близнецов подальше от нее. Аллирия кивает, а затем подавляет собственный зевок. Кажется, им тоже пора спать. Джейме обнимает ее за плечи, и она кладет голову ему на плечо, пока они возвращаются в свою комнату. Но она не может удержаться от оглядывания на детей, внезапного трепета страха, желания обыскать каждый уголок и тень на случай, если что-то было упущено. Это привычка.

***

На следующее утро Медея Марбранд разбудила ее вскоре после восхода солнца. Ее главная фрейлина выглядит довольно взъерошенной, и она уже слышит, как Лисса суетится рядом с ней. — Что... — Принц Доран послал за вами, леди Аллирия. В тот же миг Аллирия полностью проснулась. Она толком не разговаривала со своим кузеном с тех пор, как покинула Солнечное Копье, хотя они обменивались письмами — и она поддерживала связь с Элларией, которая была ее близкой подругой задолго до того, как стала последней любовницей Оберина. Джейме стонет рядом с ней и пытается сесть, но она мягко опускает его голову обратно. — Спи, Джейме. Тебе не обязательно идти. Он пытается протестовать, но его прерывает зевок, и она не может сдержать нежной улыбки, которая появляется на ее лице. Поворачиваясь обратно к Медее, она обнаруживает, что ее фрейлина берет платье у Лиссы. Это западное платье из тяжелого золотистого дамаста, совершенно неподходящее для дорнийской жары — оно очень похоже на платья, которые носят ее фрейлины. — Не лучший выбор при жаре Дорна, — говорит она, протискиваясь мимо других женщин, чтобы достать платье в дорнийском стиле, а не в стиле Западных земель. — На вашем месте я бы тоже переоделась. В Солнечном Копье слишком тепло, чтобы носить эти платья. Первое дневное платье, которое Аллирия находит в стиле, который она предпочитает, — ройнарский хитон из шелка цвета слоновой кости с меандровым узором, выполненным нитью лишь на тон темнее. Медея помогает ей надеть платье, накидывая его ей на плечи с быстротой, которая опровергает ее незнание дорнийских платьев. Легкий хитон, скроенный так, что он колышется вокруг ее ног от лёгкого бриза. В нем обнажены ее руки и видно больше декольте, чем, кажется, нравится ее фрейлинам, но в нем достаточно прохладно, чтобы ей было комфортно даже в полуденную жару, которая, как она знает, приближается. Она садится перед зеркалом и позволяет Лиссе уложить её волосы, уложив их на макушке и закрепив заколками, оставив несколько вьющихся прядей падать ей на лицо. Лисса тянется к жесткому круглому капюшону в западном стиле, но Аллирия отмахивается от него, стараясь не зацикливаться на легком трепете удовлетворения от того, что находится вдали от Утёса и всех его негласных правил. — В Дорне в нем будет немного жарковато, тебе не кажется, Лисса? Вместо этого она выбирает несколько легких украшений в дорнийском филигранном стиле, а не скульптуры, которые так любят жители Западных земель, и кутается в шаль, подаренную ей Ашарой много лет назад, — пурпурное полотно с белыми звездами и мечами, танцующими по подолу. И Медея, и Лисса выглядят немного озадаченными, но ни одна из них ничего не говорит. Лисса никогда не осмеливается ей перечить, а Медее никогда не были нужны слова, чтобы выразить свое недовольство. Все дело в ее глазах, странного орехового цвета, который сочетается с ее медными волосами, огромных, ярких и проницательных. Они острее любого клинка, который когда-либо видела Аллирия, несмотря на теплый цвет кожи ее леди и черты лица лани. Никто никогда не мог ошибочно назвать Медею мягкой, даже если ее разум был оставлен гнить семьей, которая больше заботилась о ее красоте, чем о мозгах. Но она держит свои наблюдения при себе, и когда Аллирия встает, не требуя другого платья, Медея лишь слегка поправляет шаль. Это то, что нравится Аллирии в Медее. Она не пытается сражаться в битвах после того, как они проиграны. Она переходит к следующему — в данном случае к своим туфлям. В Западных землях о сандалиях почти ничего не слышали — климат там намного прохладнее, чем в Дорне. Итак, простые кожаные подошвы, зашнурованные на ее ногах веревочками, приводят в ужас обеих ее западных леди, которые никогда не носили ничего, кроме тапочек, сапог и туфель-лодочек. Ни одна из них не в восторге от перспективы того, что их будущая Верховная леди будет разгуливать по залам Солнечного Копья, выставив пальцы ног на всеобщее обозрение. Аллирия решает не сообщать им, что среди низших классов Дорна растет тенденция красить ногти на ногах тем же способом, которым дворянки красят ногти на своих пальцах. Она думает, что это может быть немного чересчур для Лиссы, которая и так раскраснелась от жары в своем тяжелом платье. Ни одна женщина пока не соглашается попробовать дорнийский стиль, даже если он в высшей степени подходит для климата, но Аллирия выигрывает половину своей битвы. Это ее родина. Она будет одеваться, как ей заблагорассудится, во дворце своего кузена. Она уже видит, как Медея думает, что она не отбросила бы западную моду так быстро, если бы она была женой Джейме. Но она привыкла не обращать внимания на взгляды своих фрейлин (потому что это Аллирия Дейн, а не одна из них, вышла замуж за Джейме и родила ему двух золотых детей за год брака) и просто направилась из комнат в солярий Дорана. Он на месте, сидит за своим столом, как всегда, спокойный и невозмутимый, в то время как Оберин развалился на одном из диванов в углу комнаты, Эллария рядом с ним и немного сверху на нем. Аллирия не может не обрадоваться, когда ее взгляд падает на ее старейшую и дражайшую подругу, зная, что ее кузены не будут возражать против нарушения вежливости, когда они останутся наедине. — Эллария! Другая женщина улыбается, встает, чтобы подойти и обнять Аллирию. Она хорошо выглядит. Материнство и какие бы договоренности у нее ни были с Оберином, ее вполне устраивают. Она укутана в шелка, все красного и золотого цветов, смесь цветов Уллеров и Мартеллов, которые придают сияние ее коже и подчеркивают крошечные золотистые искорки в ее темных глазах. Она, как всегда, непринужденна, но все же немного мягче, ее глаза больше не кажутся чрезмерно большими на лице, плечи и локти уже не такие острые, чтобы Аллирия боялась порезаться о них. Ее улыбка, однако, не изменилась — сияющая и прекрасная, словно заклинание, которое притягивает всех вокруг. Аллирия скучала по своей подруге. Даже когда она жила в Дорне, они не часто виделись после того, как покинули Водные Сады, но есть что-то особенное в том, чтобы жить в нескольких королевствах друг от друга. Когда они отстраняются друг от друга, Оберин подходит, чтобы заключить ее в свои крепкие объятия. Они никогда не были особенно близки, но время, проведенное в Утесе Кастерли, создало связь, которой раньше не было. Она скучала по своему кузену-убийце, который прикрывал ей спину. Как бы сильно ей ни нравился Джейме, у него не совсем хватает ума для интриг, в которых они по уши увязли. Он быстро учится, и у него все замечательно получается, но было бы неплохо иметь равного в своих планах. Однако до сих пор у них всё получалось, и она уверена, что так будет и дальше. Но было так приятно, что Оберин был рядом, кто-то, кому она могла доверять, на кого она могла опереться - еще одна пара глаз, чтобы следить за тенями, еще одна пара рук, чтобы связать концы с концами. Она не осознавала, как сильно ценила его, пока он не ушел. Он должен был, конечно — как бы сильно она ни любила своего кузена, она знает его характер и знает, что он и узурпатор в одном замке привели бы к кровопролитию. Доран, наконец, хлопает брата по плечу и заключает Аллирию в еще одни теплые объятия. Они более свободные, чем у Оберина, немного спокойнее, но она знает, что это не менее искренне. — Ты хорошо выглядишь, Аллирия, — говорит ее принц, отстраняясь с легкой улыбкой в уголках рта. — Присаживайся. Позавтракай с нами, кузина. Аллирия улыбается и садится. — Это было бы для меня удовольствием, ваша светлость. Оберин шепчет на ухо Элларии, и она хмурится, на мгновение в ее глазах появляется замешательство. Однако она встает и наклоняется, чтобы поцеловать Аллирию в щеку. — Было приятно повидаться с тобой, Аллирия, — мягко говорит ее подруга. — Мы должны наверстать упущенное время, да? Аллирия кивает, сжимая руки Элларии. За последние несколько лет она очень скучала по этой женщине, и письма лишь немного уменьшали то расстояние, на которой когда-то они каждый день играли вместе на солнышке. Дверь за Элларией закрывается. Как только ее шаги затихают, все трое внимательно прислушиваются к стуку топора Арео Хотаха об пол. Дверь толстая, но все трое давно научились слышать звуки гораздо более приглушенные. Такова цена, которую приходится платить за приют королевы свергнутой династии — никогда не спать спокойно, следить за каждой тенью и за каждым углом. Бояться каждое мгновение каждого дня, жить как загнанный зверь даже во времена кажущегося мира. Раздается тихий стук топора, и Оберин выпрямляется. — А теперь расскажи нам о нашей королеве, — выпаливает он лишь за миг до того, как Доран отворачивается от двери. Оба принца устремляют на нее свои взгляды, темные и тяжелые. Три года назад Аллирия содрогнулась бы при виде этого. Она была... защищена, насколько это было возможно, и она не очень хорошо знала свою родню Мартелл. Теперь, однако, она мать и жена. Она правила Западными землями как королева во всем, кроме имени, родила близнецов от наследника Утеса. Она провела годы, живя с законной королевой прямо под самым носом у Тайвина Ланнистера. Она лгала, угрожала, подкупала и убивала. На ее руках много крови, крови невинных людей, которые узнали слишком много, и крови тех, кто желал им зла. Улыбка Аллирии скромная и вежливая. Ее руки аккуратно складываются на коленях, и она спокойно встречает взгляды своих кузенов. — Что вы хотите знать? В глазах Оберина голод, та же воющая скорбь, которую Аллирия видела каждый день. Хотя она знает, что Висенья была со своими дядями допоздна прошлой ночью, но прошло три года. Они так сильно скучали по своей племяннице — единственному, что осталось от их сестры. — Все, — выдыхает Оберин. Аллирия закрывает глаза, отгоняя воспоминание о горячей крови, заливающей ее руки, о всплеске мертвого груза в океане, о тошнотворном стуке тела, падающего с лестницы. Она может доверять своим кузенам. У них больше причин, чем у кого-либо другого, быть верными Висенье. Она знает это. Три года она могла доверять только Джейме, и три года выработали привычки, от которых трудно избавиться. Сглатывая комок от привычного молчания в горле, она открывает рот и начинает говорить.

***

С каждым днем в Солнечное Копье прибывают знатные гости. К счастью, Доран не ждал, что Аллирия присоединится к нему в приветствии каждого из них — может, она и родственница Мартеллов, но теперь она Ланнистер. Поэтому, когда днем её вызывают, она сразу понимает, что это мог прибыть только один дом. Она добирается туда словно на крыльях. На мгновение она забывает, что устала, напугана и опасается каждой тени. Она снова Аллирия Дейн, мчащаяся навстречу своему брату, тому, кто может все исправить и сделать лучше. Джейме следует за ней, держа на руках одного близнеца, а Джейн тяжело дышит где-то позади них, другой у нее. Она спешит по коридорам, смутно знакомым по кратким посещениям в детстве и еще более кратким визитам во взрослом возрасте, проносясь мимо полузабытых комнат и углов, пока не достигает первого внутреннего двора. И да, через ворота входят знамена Звездопада. Бледно-фиолетово-белая падающая звезда, такая знакомая и по которой она так отчаянно скучала, что у нее сжимается горло. Лорд Вориан Дейн едет во главе колонны, его фиолетовые глаза устремлены на сестру. Она терпеливо ждет, пока он покорно приветствует своего сюзерена и родственника. Затем он представляет маленькую Дерию, у которой темные волосы ее матери и знаменитые глаза Дейнов. И затем, о, затем, он поворачивается к ней. Этикет предписывает ей быть сдержанной и вежливой со своим братом, который когда-то был ее лордом. Любые эмоциональные порывы следует сдерживать на публике, приберегая их для уединения в своих апартаментах. Она знает, что должна приветствовать его вежливо, склонить голову, но не делать реверанс (поскольку она жена наследника Верховного лорда), и, возможно, предложить ему руку. Но это Дорн, а не Западные земли, и она так, так устала. Устала строить козни, устала следить за каждой тенью, устала лгать и прятаться, устала убивать, устала смотреть на детей как на пешек. Ей было позволено иметь детство, но она не думает, что оно будет у ее детей, даже если они родились в мирное время. Это мир только для тех, кто думает, что они победили — она, её королева и все, кто верен ее королеве все еще находятся на войне. Она и Джейме в центре всего этого, и они так устали, так измучены тем, что несут это и являются идеальными наследниками Тайвина и Джоанны. Все происходит так быстро. Она вышла замуж, а затем должна была стать леди Западных земель, родила близнецов, и она так долго не могла дышать, и теперь в ее утробе еще один ребенок, еще один крошечный младенец, за которого нужно бояться, и она просто хочет, чтобы все это прекратилось на одно мгновение, чтобы она могла дышать. И вот ее старший брат стоит с распростертыми объятиями, такой же уравновешенный и тихий, каким был всегда. Тот, к кому она бежала, когда царапала колено, ее отец во всем, кроме имени, тот, кто всегда мог все исправить. О, как ей не хватает этой детской уверенности. Вориан, кажется, понимает без слов, потому что он просто крепко обнимает ее в течение долгого времени. Она не плачет, но близка к этому. Когда он, наконец, отпускает ее, маленькой Дерии приходится теребить свою юбку, глядя на нее ее собственными глазами — глазами её дочери, глазами Рейниры и глазами стольких других. — Привет, малышка, — говорит она с улыбкой, не в силах сдержать смех, когда ее племянница отступает, чтобы спрятаться за юбками Мерии. Вориан нежно улыбается. — Боюсь, она застенчива. В отличие от вас. Действительно, Герольд и Лелия уже тянутся вперед за руками Джейн, и Аллирия поворачивается, чтобы опуститься перед ними на колени. — Это ваша кузина Дерия, дети. Вы можете подойти и очень вежливо поздороваться с ней? Они кивают, и она встает, забирая их руки у Джейн. — Хорошо. Будьте добры к ней, хорошо? Ее близнецы ангельски улыбаются ей, и она вздыхает, слишком уставшая, чтобы просить их о чем-то еще. Пусть ее дети будут детьми, только на этот раз. Она пересекает двор к своей доброй сестре и отпускает близнецов. Дерия — наследница тысячелетних королей. В ее будущем будут не только восторженные кузены. Ее глаза встречаются с темными глазами ее доброй сестры, и она видит, что они думают об одном и том же. Одно мгновение. Конечно, они могут даровать это своим детям? Она так устала, а они едва начали.