Сонный паралич

      Безбрежная холодная высь за распятиями оконных рам сулила очередное волнительно-мятежное утро.       Том стал обретать телесность. Почему-то в 4:20 по местному времени. Гарри в этот момент пребывает в короткой фазе сна с наиболее яркими образами.       Том приходит ко мне, когда я страдаю бессонницей. Точнее, ранним пробуждением. Сначала я думал, это гипнопомпические галлюцинации, но ошибался. Том — из плоти и крови. С горячим дыханием. Он пахнет усталой нежностью и сладко-пленительным искушением.       По обыкновению я курю, перебивая табаком и ментолом головную боль, что преследует каждое утро.       — Бросай курить, — морщит нос Том, имея при этом вид заботливого, но строгого родителя. Я усмехаюсь и продолжаю затягиваться едким дымом.       Я давно вырос, отец, но ты притворяешься, будто тебе интересен я как личность. Уверен, это не так.       Откашливаюсь.       — Нужно уменьшить воздействие на Гарри, иначе его мозги скоро станут кашей. Он уже не отличает реальность ото сна, выпадая из жизни.       Том смотрит на меня испытующим взглядом.       — Ты привязался к мальчишке, — делает вывод. — Теодор, Гарри нужен лишь для того, чтобы мы с тобой воссоединились. Как семья. Посмотри, я уже обретаю плоть.       — Разве он желает тебе зла? Уже нет, — игнорирую его слова о семье.       — Тебе нужно больше стараться, — гнёт свою линию Том. — Твои навыки легилименции прекрасны, но недостаточны. Ты должен больше упражняться.       Я смакую во рту очередную порцию никотина, стараясь перебить горечью табака горечь его слов. Я лучший легилимент Англии, но, конечно, недостаточно хорош для отца. Что ж, мой настоящий отец гораздо более требователен, чем мистер Нотт.       — Я упражняюсь, — говорю ему и глотаю дым.       — Теодор, послушай, — Том подходит ко мне и садится на пол перед моими коленями, глядя снизу вверх. Однако взгляд его по-прежнему властен и твёрд. — Я так и не научился жить, обратившись в прах после большой ошибки создания крестражей, я не мог умереть как все. Но скорбь моего сына и наваждение моего врага возродили мою сущность. Знаешь ли ты, как я существовал всё это время? Как сквозь моё тело прорастали цветы? Как я задыхался в извечном мучении, терпя умирание собственного тела? А сознание продолжало жить.       Том хватает меня за подбородок, опуская голову и заставляя смотреть на него. Мои губы размыкаются с резким звуком в предутренней тишине комнаты. Тёмные глаза пристально буравят мои — точно такие же, и у меня удавкой перехватывает дыхание.       — Я счастлив, что мой сын сам желает вернуть меня. Вижу, ты стал искусен в ментальных науках и любовных утехах, однако… — коварная улыбка украшает соблазнительные уста. — Недостаточно. С легилименцией мы разберёмся позже, а сейчас займёмся тем, чем ты давно хотел. Я видел, как ты смотришь на меня, когда мы занимаемся любовью втроём. Ты такой же собственник, как и я. Ты жаждешь обладать мной единолично, и Гарри тебе тоже не нужен.       — Это не так, — сглатываю сухую слюну. — Мне нравится Гарри. Люблю его наивные и доверчивые глаза, когда он смотрит на меня в момент соития.       — Но мои глаза тебе нравятся больше, не так ли?       Я молчу, не в силах произнести ни звука, когда Том расстёгивает на мне верхнюю пуговицу ночной рубашки.       — Спи обнажённым. К Мордреду эту одежду. Мне доставит удовольствие приходить к тебе и услаждать свой взор прелестями совершенного тела.       Том тянет за руку, вынуждая встать со стула, а затем опрокидывает на ковёр, нависая сверху.       — Мне нравится тело Тома Реддла, но если бы ты знал, что я мог сделать будучи Волдемортом, — эти слова пугают и одновременно будоражат. — Я знаю, что ты разделяешь нас, но это же не так. Я Лорд Волдеморт, и им останусь. И чтобы ты хорошенько уяснил это, покажу изысканность плотской любви с Тёмным Лордом. Только для тебя.       Его витиеватая речь, богатая оборотами ласкает слух и делает меня твёрдым, что не остаётся незамеченным им.       — Маленький проказник, возбуждаешься от моих слов? — шепчет Том, склоняясь ниже. — Скажи, а ты делал это с Олвианом?       — Нет, — дрожу я от возбуждения, ощущая тяжесть навалившегося на меня тела. Я, конечно, увлечён запретами и табу, но мистер Нотт никогда не возбуждал меня.       Ох, это сладкое понятие «табу». Ещё господин Фрейд писал о нём, его суждения всегда откликались мне на страницах книг по психоанализу.       — Да-да, — читает запросто мои мысли Том. — Фрейд знал, что мысль имеет могущество. Всё, что ты представляешь себе, начиная с детства, может воплотиться в жизнь. Ты должен осознать это, Теодор, тогда ментальные науки для тебя станут проще букваря. Фрейд понимал, что инцест возбуждает огромное количество людей, и посмотри, как своим бессознательным желанием ты смог воскресить меня.       Вообще, магия сродни невротическим состояниям душевнобольных, — этот безумный доктор не боялся нарушить Статут секретности, рассказывая о сходстве. Магглы не поймут, а вот менталисты — запросто.       — Сегодня, благодаря ещё одной стороне магии, я покажу тебе свои ощущения, — говорит Том, вызывая мой интерес. — Но сделаю их утончёнными и эстетическими — всё как ты любишь. Ты получишь такое удовольствие, которое не сможешь получить больше ни от кого. Выучив уже твою извращённую натуру, знаю, тебе точно понравится.       Я снова нервно сглатываю, когда Том лишает меня одежды, оставляя обнажённым на мягком ковре. Багровый рассвет рисуется за окном, у нас слишком мало времени, поэтому я льну к губам Тома, слизывая их пряную соль.       — Хочу, чтобы ты на себе почувствовал, каково это умирать, — внезапно говорит Том. — Но не волнуйся, без удовольствия не останешься.       Том скользит влажным языком по моей коже, и на месте дорожек слюны начинают пробиваться ростки нежнейших бутонов. Приподняв голову в немом удивлении, я вижу, как тело покрывается цветами из-под умелых рук и языка моего личного садовника.       Лепестки, пробиваясь через кожу, выходят рваными и окровавленными, а я издаю стоны — настолько мучительным оказывается прорастание нежных лепестков антирринума. Белые, небесно-голубые, розовато-коралловые, солнечные: все они рвут кожный покров, вынуждая меня изгибаться.       Каждый цветок Том окучивает языком, зализывая припухшие края раны и стирая бисеринки крови. Боль притупляется, сменяясь странным чувством заполненности изнутри.       — Мне нравится делать тебе больно, — говорит Том, поддевая пальцем тонкий лепесток, застрявший в коже. — Больнее, больнее, изощреннее и ярче. Ты и представить не можешь, насколько далеко может завести нас моя фантазия. В моих оковах ты проведёшь вечность, покоряясь моему желанию.       Внутри становится тесно, меня словно разрывает на части, и не могу вдохнуть свободно. А цветы прорастают всё больше на моих конечностях, мне даже не нужна одежда — цветы как саван покрывают тело. Но ощущение распирания не прекращается, сопровождаясь одновременно нелогичным возбуждением.       — Ох… — слетает с моих губ, когда горячий рот Тома обхватывает колом стоящий член и начинает двигаться.       Наслаждение и боль сплетаются воедино, не помню, кончил ли я или умер. Том поднимается выше, срывает губами лепесток с моего соска, и я гипнотизирую взглядом белую нежность меж натруженных губ.       — Теодор, — лепесток падает вниз. Я обожаю, как звучит имя из уст моего отца. Никто не зовёт меня Теодором, друзья и Гарри называют Тео, коллеги — мистером и господином, и это лёгкое «Теодор» заставляет трепетать и желать ещё больше.       Я погружён в собственное безумие, где главную роль играет Том Реддл.       — Теодор, — звенит настойчивее. — Смотри мне в глаза.       Я проваливаюсь в чёрную бездну, утопая в лабиринтах разума.       Лепестки, пыльца, чёрные кудри, капли спермы повсюду. Том целует меня, толкает в рот язык, но я ощущаю цветы. Они растут изо рта, не давая говорить, заполняют ноздри, не разрешая дышать, перед глазами темнеет, тишина сменяется гулом. Тошнотворный ком встаёт в горле, саднит во всех отверстиях, одновременно причиняя боль и сумасшедшее наслаждение.       Я болен и болен давно. Фейерверки галлюцинирующего мозга взрываются вместе с тем, как я снова кончаю. Стебли растений оплетают мой член, сжимая и щекоча. В уретре покалывает и зудит, хочу снова излиться, но нечем. Впрочем, всё это может оказаться наваждением.       Темнота исчезает. В руках Тома пучок цветов.       — Посмотри на себя, ты стал ещё красивее.       Опускаю глаза. Да я ебаная клумба. Почти не осталось живого места на теле, всё покрыто буйным весельем цветочных красок.       — Ты говоришь, любишь глаза Гарри? — Том загадочно улыбается, и я не знаю, радоваться ли мне или бояться того, что он задумал.       — Да, — отвечаю.       — Тогда смотри.       На торчащих стеблях и веточках, что растут из меня, появляются зелёные глаза — прямо на нежных лепестках.       — Нравится? — спрашивает Том, касаясь роговицы одного глаза. Тот моргает длинными ресницами и слезится.       Я теряю дар речи, и не выходит ни одного разумного слова. Я много видел в своей жизни, читал множество книг о расстройствах, слышал рассказы сумасшедших, но и подумать не мог, что стану свидетелем чего-то подобного. И никакая магия не оправдание.       — Не знаю, — честно сознаюсь я. — Теперь мне боязно думать, а что же дальше?       — Потрогай их, — приказывает Том.       Я прикасаюсь к одному из глазных яблок.       Влажно. Прохладно. Дёргано. Реснички «шух-шух» и «хлёсть-хлёсть» по подушечке пальца, и ощущается влага. Горячая.       Я облизываю палец. Солёная.       Трогаю каждый глаз на лепестках. Они дружно моргают и заливаются слезами.       Вновь ощущаю, как твердею внизу.       Эти зелёные глаза плачут. Белки — с красными прожилками, а зрачки зияют чёрными дырами в радужке.       Я беру один глаз в пригоршню и пристально рассматриваю. Внезапно тёплая ладонь Тома ласково ложится на мою.       Уголки губ растянуты в улыбке, непослушный локон вьётся на лбу, рука сжимает мою вместе с глазным яблоком внутри.       «Пляк», — студенистая жидкость течёт из наших сомкнутых ладоней, Том безумно улыбается и собирает липкую влагу.       Испачканный палец давит мне на нижнюю губу.       — Открой рот.       Я подчиняюсь, и палец оказывается у меня во рту, проникая дальше в глотку.       — Оближи.       Я обхватываю губами палец и слизываю безвкусную влагу. М-м-м, будоражит и волнует гораздо больше, когда палец испачкан содержимым стекловидного тела.       — Тебе больше не больно, сынок? — ехидно ухмыляется Том.       — Нет.       — Нет, папа.       — Нет, папа, — зеркалю улыбку и повторяю я.       Наши губы сливаются в поцелуе, руки Тома гладят мою кожу, задевая проросшие лепестки, и у меня стоит так, как не стояло никогда.       — Какой ты твёрдый, — говорит Том, охаживая мой член рукой. — Помочь тебе?       — Да, папа, — я делаю невинное лицо и хлопаю ресницами, но внутри все горит.       — Используй их, — он кивает на глаза в лепестках, — вместо смазки и растяни себя. А я посмотрю.       Что ж, мне не сложно. Это даже скучно. Но необычная смазка разбавляет скуку. Я трогаю ближайший ко мне глаз, он моргает, ловлю его в ладонь и сжимаю. Один, другой, третий. Жидкость течёт по рукам.       Я вставляю мокрый палец в задний проход, затем второй, растягивая отверстие, и не свожу глаз с Тома.       Он возбуждён, я вижу это. Его рука скользит в штаны, обхватывая и сжимая член. Том дрочит, глядя, как я подготавливаюсь, чтобы принять его.       Добавляю «смазки» и уже почти достигаю цели.       — Послушный мальчик, — говорит Том.       Он входит в меня одним резким толчком, засаживая до самого корня.       — Мгм-х, — вырывается у меня против воли.       У Тома на шее и висках выступают вены от напряжения, ноздри раздуваются от усилий, он с хриплым рычанием выдыхает воздух, вбиваясь в меня.       — Такой узкий. Надо почаще трахать тебя.       Том собирает в пригоршню глаза, давя их и изливая жидкость на меня. Она течёт по цветам и островкам загорелого тела, покрывая каждый сантиметр.       Том слизывает её, выходя из меня. Давит и льёт ещё больше. Жидкость наполняет меня снаружи и внутри, струится по бёдрам.       — Твоя задница сводит с ума, — говорит он, со сладострастием выпивая жидкость из раскрытого отверстия. — Вылизывал бы вновь и вновь.       Он размазывает руками всё по моему телу, приглаживая цветы, снова входит в меня, неистово трахая.       Я почти кричу и изливаюсь обильно в изнеможении себе на живот.       Том тоже кончает, вливая и вливая сперму, вколачиваясь в моё трепещущее тело, сжимая мою талию до красноты.       — Мерлин, — задыхаюсь от бури смешанных чувств, охвативших меня. Мы что, кончили за пару минут?       Том выходит и жадным взглядом любуется видом стекающего потока семени и глазной жидкости из моего раскрытого ануса.       Он размазывает рукой этот коктейль по моей поджатой мошонке, по обмякающему члену и животу. Целует покрытую испариной кожу, рвёт губами цветы.       Те увядают и превращаются в маленькие сморщенные засохшие черепушки. Удивительный цветок этот Антирринум.       Том вжимается в моё тело, упиваясь влагой рта, и скользит губами по уставшему лицу.       — Могу безнаказанно делать все, что захочу, не спрашивая, — говорит Том.       — Конечно, — отвечаю я, украдкой улыбаясь.       Нет, дорогой папочка, как бы ни сводил меня с ума причудливыми образами и видениями, я могу ими управлять. Я не так плох в ментальных науках, как ты думаешь. Слишком многого я достиг за эти годы, пока искал способ тебя воскресить.              Мы будем играть по моим правилам. И в итоге посмотрим, кто кого.       Сигарета медленно дотлевает в подрагивающих пальцах, из остатков бумаги выплывает сизый дым, жаждущий опорочить и без того порочное тело, вкусить сок греха. На лепестках увядших цветков я вижу до сих пор пыльцу. Стряхиваю её, как стряхивал целомудрие с Гарри. В следующий раз желаю насадиться на шипы порочных чёрных роз или насадить его.              Я ещё не решил.       Солнце за окном поднимается всё выше, пожирает, придавливает, отягощает, достигнув вскоре апогея своего злодеяния.       Ненавижу солнце. Мне откликаются тьма и безнадёжность тлена. И в этом я похож на отца. Луна дарит нам лишь мёртвый свет. Свет, в котором укроются все наши грехи.       Мы оба мертвы. Только один физически, другой внутренне.       Я мёртв. Безумие всегда влекло меня, как мотылька на свет. Безумие — редкий и ценный дар, и лишь безумец может перехитрить и жизнь, и смерть.       Том — моя любовь. Обернётся тёмной ночью в кожу злого змея и искусит себя сама.       Я подвержен твоей тьме, поглощён твоей наготой, но в этой тьме есть маленький проблеск света. Это Гарри.       И я совсем не хочу лишаться этого проблеска. Среди калейдоскопа наших судеб, я уверен, отыщу себя настоящего, не рассыпавшись на части, как пепел с моей догорающей сигареты.