Ранить сотню раз, любить — на один больше.

      Пролог.       Лань Чжань пропустил двадцать восьмой вопрос.       Осознание приходит к нему, когда двадцать девятый оказывается, по всей видимости, неправильным. Он хмурится на ответ, который не был необоснованным — как и его решение проверить бланк ответов вместо того, чтобы решить всё заново. Ответы Лань Чжаня никогда не бывают неправильными. И это — не гордость. Просто уверенность.       Его телефон издаёт трель как раз в тот момент, когда он находит взглядом негодяя, восседающего прямо над двадцать девятым номером. Вслед за первой раздаётся другая, и ещё одна; этот звук полон нетерпения. Поглощённый собственной виной, он протягивает руку к телефону.       Запоздало приходит мысль, что причина этой оплошности — не грубой, по крайней мере — не привычной, но беспорядочно-достаточной, чтобы привести в хаос его сознание, привыкшее к комфорту и рутине — находится прямо перед ним. Привычка отвечать посреди задачи. Он предполагает, что отношения с человеком, который не способен был оторваться от сообщений, должны были повлиять на него, но телефон перестал быть любимым способом общения Вэй Ина с год назад.       Когда они стали жить вместе на первом семестре университета. Потому что у них были другие способы. В основном — слова. Иногда — руки и губы.       Это стало привычкой, но он смотрит на настенные часы. Вэй Ин не вернётся в течение ещё четырёх часов. Не впервые Лань Чжань гадает, как это возможно — скучать по кому-то, с кем они живут вместе. А затем, вздохнув, он отбрасывает мысли прочь и включает телефон. Между его бровей залегает тонкая складка.       Старейшина Илина       нуууууууу даааавааааааай, скажи мнееееее       ладно-ладно-ладно, как насчёт того, что я выиграл ответ?       Я угадаю о тебе что-нибудь       И если буду прав — ты назовёшь мне его       идёт?       Ему, потерявшему нить разговора, пришлось пройтись по предыдущим сообщениям. Нахмурившись, он сжал губы в тонкую линию. Хотя он и находит своего нового друга интересным, он так или иначе не одобряет его настойчивости в тех вещах, границу которых он расчертил вокруг.

      Лань Ванцзи       Я уже сказал тебе, знать моё имя при рождении может только мой близкий человек.

      Ответ пришёл в ту же секунду.       Старейшина Илина       обожемой, я же не собираюсь забрать тебя или что-то ещё.       на дворе двадцать первый век       мы что, не можем просто взять и использовать его?

      Лань Ванцзи       Ты — нет.

      Старейшина Илина       ☹️       Он вздыхает. Подобная резкость с его стороны очень часто выглядит грубой со стороны, о чём Вэй Ин всегда говорит ему со смехом, потому что каким-то образом находит это забавным. Так или иначе, так, как Вэй Ин, его понимают далеко не все, так что он объясняется.

      Лань Ванцзи.       Это не традиция. Это… предпочтение.       Мне не нравится слышать его от других.

      Старейшина Илина       Оуууууууу, серьёзно ♥️╣[-_-]╠♥️       Лань Ванцзи моргает. Это случается не впервые — то, как быстро меняется настроение его собеседника. Вместе с неспособностью обижаться, Старейшина Илина мог бы сделаться прекрасным солнцем, если бы только захотел. Как солнце в его, Лань Чжаня, собственной жизни.       Старейшина Илина       У тебя душа романтика       Лань Чжань машинально поднимает вверх уголки губ. Разумеется, сказать такое — в характере Старейшины Илина. На самом деле, эти несколько недель их многообещающей дружбы напоминали о том, как начинали они с Вэй Ином до того, как признались. Постоянные споры о мелочах, шутки, в которых никто из них не хотел уступать другому, и периодическая дерзость, которую Лань Чжань терпел только от Вэй Ина. В некоторых моментах Старейшина Илина был пугающе похож на его парня. Но в других — совершенно другим. Как и Вэй Ин, Старейшина Илина любил флиртовать. Но, в отличие от него, Старейшина Илина никогда не волнуется.       Взгляд снова и небрежно падает на часы. Он вздыхает. Время шло слишком медленно. На протяжении всех двадцати лет жизни терпение всегда являлось его самой сильной чертой, но очевидно не в том, что касалось Вэй Ина.       Старейшина Илина       дай угадаю, твоя любимая книга — это роман       хмммм, гордость и предубеждение?       Неправда. И это заявление — настоящее разочарование. Старейшина Илина смутил бы Вэй Ина так же, как и Лань Чжаня.

      Лань Ванцзи       Нет.       К тому же, Гордость и Предубеждение — не роман.

      Старейшина Илина       да-да, ещё прочитай мне лекцию о смысле, который она несёт       но это убавляет того, что эта книга в своей основе — любовная история

      Лань Ванцзи       Любовная история и романтичная — не одно и то же.       Тебе не достаёт литературных знаний.

      Он замолкает на мгновение, а после пишет ещё одно сообщение, к которому приписывает невесёлый смайлик, которому его научил Вэй Ин.

      Лань Ванцзи       Не думаю, что Дарси написали таким, чтобы заставить кого-то захотеть себе такого же Дарси.       Вне зависимости от того, что именно это и происходит.       (¬_¬)

      Старейшина Илина       ахаххахахах       ты только что сделал что       сяо Лань ахх сяо Лань       и вот что мне с тобой делать       Раздражённо качнув головой, Лань Чжань откладывает телефон в сторону. Он должен сосредоточиться на своей работе. Взглянув на часы ещё раз, он обнаруживает, что осталось ещё три часа. Будет прекрасно, если он успеет разобраться со всем до возвращения Вэй Ина. В последнее время кажется, будто у них остаётся слишком мало времени на себя.       Он всего лишь начинает разбираться в двадцать восьмом вопросе, взяв для этого чистый лист, как вдруг телефон снова издаёт трель. Лань Чжань не обращает на него внимания, сосредоточившись на своей работе. Трель раздаётся снова — и снова. Закончив с вопросом, он возвращается к телефону.       Старейшина Илина       ладнладноладно, а что насчёт твоего любимого фильма?       Наверное, это что-то вроде…       Вроде Касабланки?       или… не говори!!! Титаник?       И снова — неправильно. Лань Чжань не был человеком, который часто смотрит фильмы, но тем не менее видел их немало за счёт их совместных ночных просмотров. Вэй Ину нравятся фильмы. Следовательно, Лань Чжану — тоже. Один из них он действительно считает самым любимым. И это — «Рататуй», который они смотрели в общей сложности уже семнадцать раз, потому что Вэй Ину всегда мало финального монолога.       Мысли Старейшины Илина настолько далеки от реальности, что Лань Ванцзи искушает мысль, не ошибается ли тот намеренно.

      Лань Ванцзи       Я бы посоветовал тебе замолчать.       Твою ошибку можно назвать практически постыдной.

      Когда он возвращается к бланку вопросов, он не откладывает телефон, предполагая, что Старейшина Илина не оставит его в покое ни в какое ближайшее время.       Старейшина Илина       неееееееееет       ты такой жестокий: (((       Один глаз на сообщении, другой — на вопросе, а на губах Лань Чжаня — самодовольство. Он не ответит, пока не разберётся с проблемой.

      Лань Ванцзи       Разве не ты утверждал, что я очень жесток с теми, кто мне нравится?

      Старейшина Илина       Что?       Ох       Меня поймали ахаха       Если бы Лань Чжань не знал его, то решил, что Старейшина Илина отпустил. Но телефон почти сразу раздаётся трелью, так что он смотрит на тот лишь украдкой, а после возвращается к своей работе.       Старейшина Илина        конечно конечно       Твоя правда       так или иначе, я готов к следующему раунду       хмммммм       твой любимый отрывок — лунная соната?       Лань Чжань щурится. Следующий вопрос он решает быстрее должного.

      Лань Ванцзи       Счастливая случайность.

      Трель, которая следует за его ответом, бесстыдная и безжалостно-дразнящая — именно такая, которую Лань Чжань и ожидал. Он сохраняет внимание на работе, а не на выходках Старейшины Илина.       Старейшина Илина       неееееет       это несправедливо       если я неправ — значит, я неправ.       а если прав — это всего лишь случайность       нечестно, крошка Лань, нечестно

      Лань Ванцзи       Всего лишь сообразительный.       Ты никак не мог знать этого.

      Тридцать второй вопрос — хитрый, не столько сложный, сколько захватывающий. К моменту, когда он решает его, он не представляет, как много времени прошло.       Старейшина Илина       Что значит никак не мог?       Я очень даже мог       Сколько бы не притворялся, Лань-сюн       а в душе ты настоящий романтик       Лань Чжань моргает. Раз — и другой. Одна часть его по-прежнему поглощена работой, а другая — почти мгновенно подкидывает воспоминания двухлетней давности. О старой закусочной, столе в самом углу, запахе свежих горечавок и искрящихся на солнце паре серебристых глаз. Они были там, прямо над нежными лепестками губ, которые тот изогнул в дерзкой улыбке, очертившей слова:       — Лань Чжань, ах, Лань Чжань, ты можешь притворяться сколько угодно, но в душе ты всё равно останешься романтиком.       На его лице расцветает крошечная улыбка, а любовь переполняет его изнутри эхом органа. Возможно, здесь и нечему удивляться. Старейшина Илина, бывает, очень сильно напоминает Вэй Ина, что Лань Чжань неоднократно замечал на протяжении последних нескольких недель. Вэй Ин согласился с этим, когда Лань Чжань показал ему сообщения, сказав:       — Мне кажется, что он немного похож на тебя, но смелее. Не сдерживает себя.       Вэй Ин — это Вэй Ин, поэтому он заиграл тогда бровями.       — Имеешь в виду, что он — моя дэдди версия?       В отличие от Лань Чжаня, Вэй Ин был не ревнивым человеком. Наоборот, он был из тех, кто присоединяется к людям, восхищающимся им до потери сознания. Очень часто, когда кто-то оценивал Лань Чжаня, он целенаправленно подходил к этому человеку и говорил, какой прекрасный у него парень.       Его оправдание всегда было нахальным:       — Ты слишком красивый, Лань Чжань, и люди в этом не виноваты.       Вздохнув, Лань Чжань снова бросил взгляд на часы. Осталось два часа. Если Вэй Ин вернётся домой по какой-угодно причине раньше, это было бы прекрасно. И он надеется, что Вэй Ин принесёт ему пирог, который он попросил вчера.       Когда он возвращается к работе, то забывает про телефон до тех пор, пока он снова не издаёт трель.       Старейшина Илина       Ау???       Ты забыл про меня что ли????       Рассеянный, Лань Чжань берёт телефон в руки и пишет ответ.

      Лань Ванцзи       Прости. Задумался.

      Старейшина Илина       хммм, мне как-то сказали, что я определённым образом — вот как на тебя сейчас — влияю на людей ;)       так что ладно, ты прощён.       Он фыркает, вскинув бровь, но смотрит по-нежному. Возможно, Лань Чжань может разочек спустить это ему с рук.

      Лань Ванцзи       Если настаиваешь.

      Ответ, который приходит следом, очень неоднозначный.       Старейшина Илина       оооооооу, чудеса и не иначе       пощади, сяо Лань       а если сердце гэгэ не выдержит?       ты ведь знаешь, что я беззащитен перед тобой ;)       Уголки губ приподнимаются всё выше и выше по мере того, как он читает каждое из сообщений. Он почти погружается в эту ностальгию — в эту спешку, когда он пытается закончить работу побыстрее и при этом выкроить немного времени для ответов. В то лето, которое было два года назад, когда Вэй Ин, получавший удовольствие от каждого слова Лань Чжаня, стал настоящей угрозой. Когда дразнил Лань Чжаня и смущался от этого. Когда он заставил его понять, насколько сильно Лань Чжаню нравилось волновать его и заставлять смеяться.

      Лань Ванцзи       Верю.

      Он не получает ответа. И тогда его пальцы двигаются по клавиатуре сами по себе.

      Лань Ванцзи       Знаешь, мне тоже говорили, что я определённым образом влияю на людей.

      Тишина затягивается, а когда приходит ответ — два слова, всплывших на экране, — он выглядит почти бессмысленным.       Старейшина Илина       Понятно       Возможно, он тоже занят. Или, возможно, Лань Чжань добился того единственного, что было невозможно: лишил Старейшину Илина дара речи. Так или иначе, это похоже на достижение. Легонько пожав плечами и неуловимо ухмыльнувшись, Лань Чжань пишет ещё одно сообщение и возвращается к своей проблеме.

      Лань Ванцзи       Так что я бы посоветовал тебе быть осторожнее.

      Следующая пауза длится гораздо дольше. В сообщении, которое в конце концов приходит, присутствует непривычный оттенок волнения. Почти нервозности.       Старейшина Илина       Хаха       Это очень похоже на тебя       то есть, ты ведь всё-таки романтик       как и все, кто играют на гуцине       Между бровей Лань Чжаня залегает морщинка.

      Лань Ванцзи       Лунную сонату исполняют преимущественно на фортепиано.

      Следующая пауза настолько долгая, что Лань Чжань успевает решить за это время три вопроса.       Старейшина Илина       Ну, думаю, ты играешь не только на одном инструменте       Как и все гении       Отвечая, он испытывает странное веселье.

      Лань Ванцзи       Я не гений.       Но смею предполагать, что ты — по-настоящему мастер предположений.

      Старейшина Илина       аххх, не скромничай       ты гений       во всём       Лань Чжань заканчивает решать сороковой вопрос, после которого снова берёт в руки телефон.

      Лань Ванцзи       Во всём?

      Старейшина Илина       Разумеется       в вас, людях классики, такое есть       вы хорошо играете на всём       Останется лишь несколько проблем. Перспектива закончить эту работу подстрекает его ускорить.

      Лань Ванцзи       Людях?

      В этот раз пауза ещё дольше. Лань Чжань решает предпоследний вопрос, когда слышит оповещение.       Старейшина Илина       О, милый       Разумеется, на всём, и на людях тоже; твои пальцы могли бы сыграть и на мне       и не хуже, чем на гуцине       Ручка скользит по бумаге, вырисовывая линии ответа на сорок девятый вопрос, когда взгляд Лань Чжаня скользит по сообщению.       Он замирает.       Раздражённо выдыхает и хмурится.       Ручка выпадает из дрожащих рук Лань Чжаня.       Сорок девятый вопрос остаётся нерешённым.       Он перечитает текст. И ещё раз. Даже в третий раз ничего не меняется. Недоверчивый, он переводит взгляд выше. К его ужасу, имя, горящее сверху, принадлежит не Вэй Ину. Его глаза, словно маятник, то поднимаются, то опускаются. Но имя остаётся всё тем же. Имя — словно направленный на него яростный взгляд. Старейшина Илина. Старейшина Илина. Старейшина Илина.       Зачем ему…       Всё ещё охваченный дрожью, Лань Чжань переводит растерянный взгляд выше — на собственные сообщения, решительно уверенный, что причины скрываются не в них; он отчаянно надеется, что к этой ситуации привели их не они.       …Разве не ты утверждал, что я очень жесток с теми, кто мне нравится?       …Верю.       …Мне тоже говорили, что я определённым образом влияю на людей.       …Так что я бы посоветовал тебе быть осторожнее.       Мрачность, накрывшая его лицо, становится глубже, а взгляд — настолько отчаянным, что он больше не видит, чей текст кому принадлежит.       Это… что?       Он пребывает в сомнениях и чрезвычайном недоумении, когда телефон издаёт новую трель, чем практически пугает его.       Старейшина Илина       Так, эмм, у тебя действительно кто-то есть или ты солгал об этом?       Лань Чжань смотрит на экран и не сразу замечает собственных слёз.       Вопрос Старейшины Илина — как пощёчина. Требование — желание — услышать подтверждение сигналам, которыми Лань Чжань непреднамеренно раскидывался. Вопрос продолжает глумиться над ним и вбивает последний гвоздь в крышку гроба их дружеской переписки.       Что только что произошло?       Что он сделал? Почему это стало выглядеть так неожиданно-сильно неправильно?       Растерянный, он яростно трясёт головой. Частица его разума — крохотный и разумный кусочек его подкорки — шепчет, что он перво-наперво должен успокоиться. Выровнять дыхание, потому что, возможно, он просто накручивает себя. Но другая, которая была объёмнее и весомее, переубеждает его. Говорит, что если он хочет оценить размеры катастрофы, то должен поставить себя на место Вэй Ина. Посмотреть, одобрил бы ли это он сам.       Так он и поступает.       Он представляет, как Вэй Ин впускает в свою жизнь кого-то так же, как Лань Чжань — Старейшину Илина. Представляет, как этот человек проявляет к Вэй Ину внимание. И представляет, как Вэй Ин позволяет это, принимает и даже приветствует.       Последствия очевидны.       Это могло бы уничтожить Лань Чжаня.       Осознание, что он дрожит, а холод — прошивает насквозь, приходит очень запоздало. Он ничего не понимает. Это из-за работы, от которой он отвлекался? В этом его оправдание? Или сходство оказалось настолько сильным, что он ошибочно принял кого-то почти незнакомого за любовь всей своей жизни? Или это ещё одно его оправдание?       Неужели он действительно предан их с Вэй Ином отношениям настолько мало?       Действительно ли он… И, только подумав, он трясёт головой. Это больно. Он не может заставить себя закончить эту мысль от страха, что если сделает это — вопрос станет истиной. Доказательством, что Лань Чжань практически предал Вэй Ина. Тем, что Лань Чжань может… изменить.       От ярких горяче-холодных вспышек изнутри поднимаются тошнотворное чувство. Мысли о том, что он, возможно, просто слишком сильно накручивает себя, почти никак не успокаивает его.       Сквозь ворох угрызений в его мыслях проносятся воспоминания разговора двухнедельной давности, в котором он рассказывал Вэй Ину о Старейшине Илина. В основном — из-за подозрений, потому что этот человек появился буквально из ниоткуда. И Вэй Ин, который всегда был на его стороне, поторопился помочь ему поцелуем. В перерывах между шутками о своей дэдди-версии, которые вызывали у Лань Чжаня смех, и заверениями, что это нормально — впустить людей в свою жизнь и завести новых друзей, он быстро избавился от тревог. Для Вэй Ина сделать подобное всегда было легко.       — Давай будем честными, мы оба знаем, что я — твой единственный. Сегодня, завтра и всегда, — сказал Вэй Ин, который всегда так сильно доверял ему.       Вот только он не должен был этого делать.       Это очевидно — Лань Чжань не заслуживает доверия.       Он подвёл Вэй Ина при первой подвернувшейся возможности. Провалил первое испытание. Проявил неуважение к их любви и отношениям — к тому священному, что было только между ними.       Пространство вокруг вскоре превращается в то, что он чувствует — в нечто неприкаянное, сюрреалистичное и туманное. Лань Чжань не из тех людей, которые живут «возможным». Он ничего не делает наполовину. Уверенность — основа его жизни, а Вэй Ин — самая прочная из из всех.       Земля круглая. Солнце встаёт на востоке. Лань Чжань любит Вэй Ина. Это — истина, и это — вечное. Так было всегда.       Но теперь он не уверен.       Раз он так несерьёзен с чувствами, предать которые его подстрекнул всего лишь один безымянный человек, которого он почти не знает, то всё очевидно — он не имеет права на их отношения. Вэй Ин заслуживает лучшего.

***

      Даже если он сможет убедить себя, что это — всего лишь случайная, но большая ошибка, потому что он просто, вероятно, отвлёкся или растерялся, то как он сможет повлиять на Вэй Ина?       От одной только мысли о том, чтобы признаться, внутри него разливается горечь. Начало их отношений не было счастливо-лёгкой случайностью. Они прошли долгий путь к тому, что имеют сейчас. Возможно, он бережёт их так сильно именно по этой причине. И когда эта реальность всплывает на поверхность, он уже стоит у раковины с тем, что в его желудке ничего не остаётся.       Когда-то давно Лань Чжань пообещал, что его любовь к Вэй Ину будет немного сильнее. Чтобы приберечь её на чёрный день, когда их любви окажется недостаточно. Чтобы они никогда и ни за что не забыли своих стремлений. Он не понимает, как оказался сейчас в ситуации, от которой поклялся защищать Вэй Ина.       Часы на стене издеваются над ним. Остался только час. Час до возвращения Вэй Ина и разбитого сердца Лань Чжаня. До того, как он ранит человека, ради которого клялся собирать любовь по крупицам, чтобы она никогда не закончилась.       Час до того, как Лань Чжань всё потеряет.       Взгляд Вэй Ина не отрывается от телефона даже после того, как экран гаснет.       Ничто — даже колени, которыми он взволнованно дёргает, — не помогает ему избавиться от объявшей его дрожи, которая начала оседать в его желудке валуном где-то ниже и ниже.       Он не должен был соглашаться на это.       Чем дольше не приходит ответа, тем плотнее становится страх внутри него.       Он никогда не должен был соглашаться на это.       Любой идее Хуайсана всегда сопутствовало нечто губительное. Вэй Ин должен был понимать это. То, как он будет объяснять это всё Лань Чжаню, — последствия, о которых он боится думать. В конце концов, когда волнение начинает граничить с отчаянием, он принимается расхаживать по кругу, ошеломлённый тем, как всё пришло к этому; как всё вышло из-под контроля всего за две недели.       Вот он — готовится к их вечерним играм у Хуайсана. Потом — напивается с ним до того, что они решают посмотреть первый попавшийся канал на YouTube, на котором пары проходили проверку на верность, некоторые из которых были по-настоящему ужасны, поскольку каждый из них продолжал изменять. И вот — он сочувствует всем этим людям, которых обманули. А после — злорадствует и практически гордится тем, что их отношения, возможно, единственные в мире, которые выдержат проверку на верность даже при откровенном флирте.       Это было, вероятно, его первой ошибкой.       Потому что очень скоро на его спине оказались Хуайсан и Цзян Чэн. Они приставали и подстрекали попробовать — настолько пьяными они были.       «Это будет весело», — говорили они.       Даже в дребезги пьяном состоянии Вэй Ин задней мыслью понимал, что это плохая идея. Так он, не долго раздумывая, отказался. Проверка на верность — унизительный поступок даже для простого человека, не говоря уже о Лань Чжане, который всегда ставил Вэй Ина приоритетом, а иногда — даже слишком. Вэй Ин не собирался предавать это сомнению — ни ради шутки, ни ради смеха. Не говоря уже о том, что он даже не представлял, как объяснял бы всё Лань Чжаню после того, как разыгрался бы перед ним этот мерзкий спектакль.       Но потом Хуайсан упомянул, что Лань Ванцзи не способен злиться на Вэй Ина.       И это было правдой. Лань Чжань почти никогда не обижался на Вэй Ина. А если такое и было — то в основном потому, что у Вэй Ина отсутствовало чувство самосохранения. Или потому что он часто искал приключений на свою пятую точку.       Вэй Ин должен был предвидеть его — подстрекательство, которым была настойчивость Цзян Чэна в том, что это — всего лишь безобидная шутка. Что Лань Чжань не станет раздувать это, потому что не из чего и нечего было раздувать. Но нет — Вэй Ин воспринял его слова за уверенность, особенно обрадованный тем, что Цзян Чэн и Хуайсан были уверены в результате так же, как и Вэй Ин.       А это — второй ошибкой.       Потому что именно по этой причине две недели назад, когда за окном был субботний вечер, Вэй Ин создал Старейшину Илина. Виртуальное альтер-эго, которое было похоже на Вэй Ина, но отличалось среди множества других необходимостью придать ему отличия. Виртуальное — потому что он не представлял, как нанял бы кого-то, чтобы он флиртовал с его парнем (одна только мысль об этом вызвала тошнотворное чувство, вне зависимости от того, что целью было поиграть и пошутить). Похожее — потому что даже его друзья понимали, что у его фейкового аккаунта должны быть похожие черты, чтобы привлечь внимание Лань Чжаня. В ином случае, если оно не будет обладать похожими чертами и манерой, Лань Чжань не уделит Старейшине Илина ни секунды своего времени.       И это было последней и, возможно, наибольшей ошибкой Вэй Ина.       Потому что всё вышло из-под контроля.       В первый вечер всё было неплохо. Это было почти забавно, если не очаровательно, — то, как Лань Чжань ясно дал понять Старейшине Илина в первых же двух сообщениях, что уже занят.       — Плохая идея была, — невнятно заметил Хуайсан. — Он же утомит нас своими разговорами про Вэй Ина.       Вэй Ин рассмеялся, потому что это был откровенно восхищён. Это было очень приятно — получать столь сильную любовь. И привязанность — та, которую Лань Чжань проявлял к нему издалека, даже когда не был обязан.       Флиртовать с Лань Чжанем было легко. Это было естественно для него. Особенно с тем, что Вэй Ин знал все уловки, которые могли бы заставить его разговориться — или, по крайней мере, вызывать реакцию, чтобы сохранить интерес. И, говоря откровенно, это было забавно — бесстыдно приставать к Лань Чжаню от безымянного имени.       В тот вечер, когда он вернулся домой, Лань Чжань уже спал. На прикроватной тумбочке лежала записка, в которой он напоминал Вэй Ину почистить зубы и выпить два стакана воды перед тем, как лечь спать. На уголке бумажки он оставил привычную надпись: «Люблю тебя».       В тот вечер Вэй Ин расчувствовался настолько, что не сдержался и оставил на лице спящего Лань Чжаня россыпь невесомых поцелуев, тем самым разбудив его.       — Ты выпил воды? — стало первым, о чём спросил он, непроснувшийся, с хриплым голосом и рассредоточенным взглядом.       Ответом Вэй Ина стал поцелуй сначала в губы, а после — шею, по которой он спустился до груди, торса и в конце концов до живота Лань Чжаня, чьё дыхание стало частым и тяжёлым, а тело — бодрым из-за сладостного, неторопливого и сонного минета.       — Что с тобой сегодня? — пробормотал Лань Чжань после, заключив его в объятия. — Только не говори, что из-за того, что сегодня воскресенье и мы можем поспать подольше.       Вэй Ин хмыкнул и прижался ближе, прошептал на ухо:       — Думаю, сегодня моя любовь к тебе стала чуточку сильнее.       На следующее утро, когда наслаждение и похмелье оставили его, Вэй Ин засомневался. Но всего на мгновение, потому что очень скоро Лань Чжань показал ему чат со Старейшиной Илина и спросил:       — Как думаешь, что этот человек хочет от меня?       Он расчувствовался снова, удовлетворённый тем, что был прав; и это было приятно — смотреть на Лань Чжаня — хмурого и мрачного, — который сверлил телефон взглядом, потому что личность Старейшины Илина вызывала у него подозрения. И это было справедливо.       Возможности рассказать правду лучше и не придумать, но решимость Вэй Ина быстро ослабла, когда Лань Чжань тихо пробормотал:       — Он не плохой. Думаю, вы немного похожи.       — Думаешь? — спросил Вэй Ин.       Лань Чжань, затерявшийся в мыслях, кивнул.       — Как думаешь, возможно ли, что он просто ищет друга?       И тогда Вэй Ин почувствовал первый укол вины. Лань Чжаню всегда было непросто завести друзей или даже немного открыться. То, как Вэй Ин поступал с ним, было во всех отношениях грубо, хоть и непреднамеренно.       Поэтому он сокрыл правду до момента, пока не решит, как рассказать об этом. Между тем он собирался стать Старейшиной Илина — виртуальным другом Лань Чжаня.       И это продолжилось.       Сначала ему нравилось быть Старейшиной Илина — дэдди-версией себя, как он любит говорить. Это было забавно-ностальгически — раздражать Лань Чжаня непристойными шутками и слушать о том, что это неуместно.       А после Вэй Ин не был готов прекратить это — отчасти. Это было похоже на наркотик, но другой формы, когда он получал любовь Лань Чжаня в чистейшей, искренней манере — той таинственности, которую могли наблюдать только посторонние.       В том, как Лань Чжань тесно вплетает во все их разговоры со Старейшиной Илина своего парня — Вэй Ина — о котором он никогда намеренно не поднимает темы. В том, как Лань Чжань с удовольствием делился любопытными фактами их жизней, словно не мог не рассказать об этом. В том, как Лань Чжань никогда не делал для Старейшины Илина исключений, как делал их — для Вэй Ина.       И вот — он не мог обойтись без любви, которую Лань Чжань дарил ему в присущей, казалось бы, только ему манере.       Каждый день Вэй Ин говорил себе, что завтра признается. И откладывал это на другой день.       И вот — неожиданно — случилось сегодня.       Лань Чжань ответил флиртом. И не раз, а два.       Разве не ты утверждал, что я очень жесток с теми, кто мне нравится?       Верю. Так что я бы посоветовал тебе быть осторожнее.       Большинство людей, возможно, сочли бы его хитрые, вкрадчивые сообщения всего лишь забавными ответами, но Вэй Ин знал Лань Чжаня со средней школы, любил — со старшей и жил вместе — с поступления в университет. Его парень — не из тех, кто шутит словами. Подтекст его невозмутимых реплик Вэй Ин понимал исключительно интонации его голоса. И то же самое с текстом — их смысл передают не слова, а смысл. Флирту Лань Чжаня не свойственно кокетство. Он простой человек — милый и вежливый с тем, кто этого заслуживает, и груб с теми, кто — нет. Лань Чжань флиртует тонко-подло. Соглашается в расплывчато-пренебрежительной манере. Смотрит в глаза бесстрастно и отвечает тем же, но саркастически и в подходящее время.       Об этом известно только Вэй Ину; Вэй Ину, который всегда сталкивается с этим. Вэй Ин всегда был единственным обладателем этой привилегии — целого лета, в течение которого он наслаждался этим и находил привлекательным. И только Вэй Ин имел право на это в течение последних двух лет.       Но не теперь… как оказывается.       Он должен подумать об этом с рациональной точки зрения; возможно, он мог бы усомниться в этом, учитывая, как близки стали Лань Чжань и Старейшина Илина, если бы только не беспокойство, поселившееся в его животе — и сильное настолько, что он забывал, как дышать.       Это похоже на чужую насмешку, потому что, в конце концов, для Лань Чжаня Старейшина Илина и Вэй Ин — двое разных людей. Вэй Ин — его парень, а Старейшина Илина — никто. Незнакомец.       И Вэй Ин не привык делиться Лань Чжанем.       В этом мире существует очень мало всего, в чём Вэй Ин бывает уверен. Зачастую он не уверен даже в себе. Но Лань Чжань всегда был исключением. Почва под его ногами ровная, её не разрушит никакой, даже самый ужасный шторм. Лань Чжань — единственное определённое, что есть в его жизни; валун, который удерживает его на земле; как столб, о который Вэй Ин может опереться, когда весь остальной мир уносится прочь.       Даже тогда, год назад, когда Вэй Ин не был готов любить его, Лань Чжань держал его и не отпускал.       Это случается неожиданно: почва накреняется. Шатается и дрожит. Наиболее отвратительная часть его разума вдруг закричала: а кто говорил, что это не обычный роман? Это нелепо. Никто не знает Лань Чжаня так, как знает его Вэй Ин. И всё-таки сейчас, когда треклятая, опасная часть его разума беззащитна, сомнения проникают наружу резко и прерывисто.       Должно быть, что-то отразилось на его лице, потому что очень скоро он услышал голос Хуайсана:       — Эй, это всё пустяки, и эти сообщения ничего не значат. Не забивай себе голову.       Он не смог ответить — и это было, возможно, ещё одной ошибкой. Вырванный из реальности, он не сразу понял, насколько сильно всё разрушил. Хуайсан берёт инициативу в собственные руки и пишет это злосчастное многозначительное сообщение про пальцы, которое забивает последний из гвоздей в крышку гроба.       То, что это перешло все границы, Вэй Ин понял ещё до того, как Лань Чжань замолчал. На стеклянном мареве, что образовалось между ними за эти несколько недель, появились трещины.       — Прости, — виновато объяснял Хуайсан, — но ты позволил этому выйти из-под контроля. Разве не видишь?       — И как это должно помочь? — хотел выкрикнуть Вэй Ин, но не смог сделать из-за кома, вставшего поперек горла.       — Не знаю, но, может быть, это станет последней каплей и он наконец-то поймёт, что это обман или что-то вроде того.       Прижав руки к лицу, Вэй Ин с силой давит ими на глаза и старается не заплакать, прежде чем до него доносится ворчание Цзян Чэна:       — Почему ты такой? Серьёзно, если кто и виноват, то он, не думаешь?       Был день, когда Лань Чжань сказал Вэй Ину, что позволять кому-то вмешиваться в отношения — плохая идея, насколько большим или незначительным это вмешательство ни было, потому что никто не поймёт ситуацию лучше, чем они. Только теперь он начинает понимать, о чём тогда говорил Лань Чжань.       — А ты не забыл, как я две недели дурачил его?       Вместо гнева в его голосе была только невыносимая усталость.       — В любом случае, — сказал Цзян Чэн, вложив телефон в его руки. — Просто покончи с этим, если это так важно — он справится, поверь.       Никто из них не понимал. Дело не в «покончить». И не в ничтожном вопросе. И определённо — не в нескольких кокетливых сообщениях.       Но даже так Вэй Ин взял в руки телефон и написал. Спросил Лань Чжаня, солгал ли он о преданности — и его пальцы дрожали, в то время как каждую фибру его души объяло отвратительное чувство от того, на что он намекал самому дорогому для него в мире человеку. Не то чтобы Вэй Ин боялся увидеть лживый ответ — нет, просто что-то в том, что случилось днём, превратило происходящее во что-то кислое. Во что-то неправильное. Очень, очень неправильное. Он хотел получить хотя бы какое-нибудь заверение — любое, неважно какое, просто чтобы почувствовать себя лучше.       Но Лань Чжань не сразу ответил. Точнее — не ответил в принципе.       В этот момент чем дольше телефон Вэй Ина не издавал и звука, тем сильнее сворачивался в его животе ужас; он волновался так сильно, что с трудом мог дышать.       — Повторюсь, что это ничего не значит, — сказал Хуайсан, который искренне волновался за него. — Может быть, он просто чем-нибудь занят.       Как раз в момент, когда Вэй Ин думает, что его желудок вот-вот вывернет весь обед наружу, — или он просто упадёт в обморок от головной боли, — телефон начинает вибрировать. Кости заледенели — и он, не зная, почему это происходит, смотрит на него.       Лань Чжань заблокировал Старейшину Илина — это первое, что он замечает.       А после — сообщение.

      Лань Ванцзи       Мне жаль, если я непреднамеренно оставил о себе такое впечатление. Мы не можем продолжать наше общение. Пожалуйста, не пытайся связаться со мной.

      Дыхание срывается с губ — дыхание, которое Вэй Ин беспричинно задержал, — а по щеке катится одинокая слеза.       Цзян Чэн шлёпает его по затылку.       — Говорил же, что всё будет в порядке. В конце концов, мы говорим о Лань Ванцзи.       — Может быть, он просто шутил, — выдыхает Хуайсан и качает головой. На его лице отчётливо видно облегчение. — Не ты ли вечно твердишь, что он ужасно смешной?       Только вот ничего не в порядке. Совершенно — нет.       Только Вэй Ин знает, насколько это далеко от в порядке. Потому что именно в этом и дело: тот, о ком они говорят, — это Лань Чжань.       Лань Чжань — его опора, твёрдая почва под ногами — и не без причины. Это Лань Чжань. Его личность. То, что Вэй Ин — центр его вселенной. Каким бы неидеальным и непристойным мир ни выглядел в его глазах, это — единственное, что держит Вэй Ина на месте. Сначала — извечно, каждый раз новый сиротский приют, после — приёмные семьи, которые быстро уставали от него; сначала — дом, где он был откровенно нежеланным гостем и из которого его в конце концов выбросили, а после — небольшая квартира, оплату за которую они делили вместе; хорошее, которому сопутствует обещание остаться, — редкость для Вэй Ина. Как и обещание истинно принадлежать только ему.       Но Лань Чжань с тех пор, как вошёл в его жизнь, стал исключением. Возможно, это произошло тогда, когда Лань Чжань, заметивший одинокого Вэй Ина, несмотря на непостоянство в его отношении в средней школе, стал первым, кто протянул ему свой ланчбокс. Или когда сделал для него альбом из его рисунков и достижений в качестве подарка на день рождения Вэй Ина, чтобы тот перестал занижать их. Или когда Лань Чжань ударил Цзинь Цзысюня за то, что тот оскорбил Вэй Ина, несмотря на наказание, продлившееся день, а после — подарил поцелуй, который всё объяснял. Или, возможно, когда Лань Чжань — примерный ученик — прогулял школу ради свидания с Вэй Ином. Или, возможно, когда Лань Чжань поцеловал его на глазах всей школы на прощальной встрече в старшей школе, потому что Вэй Ин не переставал жаловаться на то, что не сделал ничего настолько скандального, чтобы оно запомнилось надолго. Или когда Лань Чжань заявил дяде — человеку, который любил его и растил с почти младенчества, — что хочет быть с Вэй Ином. Когда из всего, что было, выбрал его — Вэй Ина.       Вэй Ин не знает, когда именно это произошло. Всё, что он знает, — что это из-за отношения Лань Чжаня к нему; из-за того, насколько он исключителен, когда дело касается Вэй Ина; из-за того, что из всех исключений, которые Вэй Ин никогда не допускает, он стал единственной гарантией, на которую Вэй Ин может опереться, когда мир пойдёт по наклонной.       Это странно, — даже для него самого, — но Вэй Ин никогда не знал опасности, если это касалось Лань Чжаня. Когда они пошли в университет и стали жить вместе, он чувствовал уверенность. И дом наконец-то стал домом.       И вот — неожиданно — его фундамент пошатнулся. Мелочь, если смотреть с перспективы большого и значительного. Но это — семя опасности, которое продолжит прорастать до тех пор, пока не образует корни между ними, а после, — возможно, — поглотит то, что Вэй Ин считал надёжным.       Она ужасна — эта вероятность никогда больше не испытывать тепло, к которому ты неосознанно привык.       Он не представлял, как объяснить это всё Лань Чжаню, как признаться; как добровольно придать огню всё, что они лелеяли так сильно.       И не знает, как избавиться ни от острых когтей внутри, ни от обжигающей тесноты в горле, которая не позволяет забыть о том, как Лань Чжань флиртовал со Старейшиной Илина. С кем-то, кто не Вэй Ин. Возможно, это было всего лишь ошибкой — но она оставляет место для других подобных. Мысль об этом — кислая, удушающая и тошнотворная.       Теперь ничего не изменить. Не в этот раз. Даже с тем, что Лань Чжань не способен злиться на него, Вэй Ин знает: он не сможет легко забыть это.       «Он ведь тоже тебя предал», — подсказывает, совершенно не помогая, разум — и он заставляет себя не вытаскивать его.       Пьянящее чувство, вызванное бурлящим в нём волнением, сопровождает его, пока он обувается с единственно сильным желанием поскорее вернуться домой и поговорить с Лань Чжанем.       В момент, когда надевает пальто, он находит в кармане клочок бумажки. Ещё одна записка: «Принеси ореховый пирог, если будешь проходить мимо «У Коко», — и чистое, аккуратное и изящное «Люблю тебя», оставленное в уголке.       Вэй Ин вдавливает ногти в ладонь, не позволяя себе заплакать; горло сдавливает спазмом невыносимо сильно. Не исправить — и ничего не на месте.       Ему придётся сделать крюк, чтобы по пути купить любимый пирог Лань Чжаня. Их встречу придётся отложить почти на час. Он будет вариться в страхе немного дольше, но, Боже, он сделает это. Потому что эта противоречивость в сравнении с тем, что они построили, имеет гораздо меньшее значение.       Так же, как Лань Чжаню пришлось постараться, чтобы заверить Вэй Ина в их отношениях, так и Вэй Ину — добиться того, чтобы Лань Чжань научился потакать своим желаниям. Как, к примеру, в сладком. Пришлось приложить немало усилий, чтобы разрушить стены дисциплинированности Лань Чжаня и научить его, что это нормально — любить пустяковые вещи и просить о них.       Так что Вэй Ин делает вдох и ловит такси до пекарни «У Коко».

***

      Первое, что он замечает по возвращению домой, — это абсолютную тишину, которая словно капля — в непроглядной тьме.       Лань Чжань, похоже, выключил весь свет, как делает это всегда, когда напряжение берёт над ним вверх. Он просто погружает комнату во мрак, а после находит угол, в котором прячется-сжимается до тех пор, пока Вэй Ин не находит его, не вытаскивает и не уверяет, что всё в порядке — предпочтительно поцелуем.       — Лань Чжань, — зовёт он.       И не слышит ответа.       Весь путь до выключателя он проходит наощупь по стене, а когда включает — находит Лань Чжаня на диване; тот сидит, скрестив ноги и повернув голову в обратную от него сторону, и жмурится так, будто свет обжёг его глаза. На его лице он не видит и проблеска цвета.       — Лань Чжань, — зовёт-шепчет он снова, пока его грудь болезненно-сильно сдавливает.       Лань Чжань медленно поднимает на него взгляд — и тут же опускает. Вопрос, в порядке ли он, будет очевидно лицемерным. Вопрос, что случилось, — жестоким. В конце концов, совершенно не представляя, что делать, Вэй Ин доходит до обеденного стола и ставит на него пирог.       — Что у нас сегодня на ужин? — спрашивает он, для вида завозившись с контейнерами. Все они были пустыми. — Ох-х, давай закажем что-нибудь, Лань Чжань? У меня тут и пирог для тебя.       По-прежнему ни слова в ответ; в гостиной как никогда тихо, и единственное, что Вэй Ин слышит, — стук собственного сердца в ушах. Он неохотно принимает решение и разворачивается, а Лань Чжань смотрит на него с чем-то странным во взгляде. Их не так много — эмоций, которые он не способен прочитать на его лице.       Лань Чжань, в свою очередь, открывает рот, а после — закрывает. Единственное слово, которое вырывается из него в этой попытке, обрывается на первом же слоге.       В конце концов, он вздыхает, опускает взгляд и молча снимает с пальца кольцо из слоновой кости. То дешёвое, которое Вэй Ин купил для него в придорожном киоске во время их последней поездки, потому что на нём были вырезаны кролики. «Символ моей бесконечной любви», — шутливо заявил он, надев его на Лань Чжаня. Только вот Лань Чжань, кажется, воспринял его слова слишком серьёзно, потому что в последствии ни разу не снял его.       До этого дня, который происходит спустя год.       Вэй Ин почти не понимает, что делает, пока пересекает комнату; он оказывается на коленях на полу напротив Лань Чжаня и крепко сжимает его руки.       — Какого чёрта ты делаешь? — он забирает кольцо у Лань Чжаня и настойчиво надевает обратно. — Глупый, тебе что, больше не нравятся эти кролики?       Взгляд Лань Чжаня застывает. Он снова пытается что-то сказать, сосредоточив взгляд на кольце на своём пальце, но оказывается не способен ни на что другое, кроме как на тяжёлое, хриплое дыхание. Запутанный, Вэй Ин не сразу понимает, что Лань Чжаню трудно дышать и он, возможно, сейчас в панике.       — Лань Чжань! — практически выкрикивает он и в ту же секунду запрыгивает к нему на диван — за спину. Он переплетает их пальцы на одной руке, чтобы привести в чувства, а другой — ласково гладит по предплечьям. — Дыши, всё в порядке. Просто дыши.       Когда дыхание Лань Чжаня немного успокаивается, он прислоняет его к своей груди и заключает в объятия — слабые настолько, чтобы не сдавливать его, но достаточно крепкие, чтобы убедить и дать Лань Чжаню понять, что он здесь, — и легонько хлопает его по плечу. Это происходит не сразу, но Лань Чжань постепенно успокаивается и расслабляется в объятиях Вэй Ина.       Только тогда, когда он выглядит почти в порядке, Вэй Ин спускается с дивана, чтобы принести воды. Он заставляет его выпить целый стакан, несмотря на то, что Лань Чжань отказывается это делать, а после оставляет на его лбу поцелуй.       — Теперь лучше? — в конце концов спрашивает он.       Лань Чжань кивает и вновь пытается снять кольцо. А Вэй Ин снова хватает его за руки.       — Лань Чжань, что ты делаешь?       Сначала он видит, как кадык Лань Чжаня двигается вверх-вниз, а после — как он хрипло шепчет-отвечает:       — Я не могу оставить его.       Плотно сжав челюсть, Вэй Ин кивает.       — И почему? — Он бессознательно прижимает кулак к своей груди. За клеткой из рёбер он чувствует острую боль, пульсацию, которая становится с каждой секундой только сильнее. — Я больше не нужен тебе? Ты нашёл кого-то другого?       Она непреднамеренна — эта горечь в его голосе, — но именно она заставляет Лань Чжаня вздрогнуть.       — Нет! — Лань Чжань небрежно обхватывает лицо Вэй Ина руками. — Вэй Ин, нет, я бы никогда… Что ты… Нет, никогда… — Печаль в его глазах становится осязаемой, струится по его щекам влагой. — Ты единственный для меня, ты знаешь. Только ты — всегда.       Острие пробирается по горлу Вэй Ина всё выше и выше в обжигающем желании закричать, что он тоже так думал. Сказать, что Лань Чжань лжёт. Спросить, почему это так больно. Несмотря на всю ярость, тем не менее, Вэй Ин, ошеломлённый, замирает от того, что Лань Чжань так откровенно раздавлен. За два года их отношения он видел, как он плачет, только раз — тогда, год назад, когда Вэй Ин, оставшись без дома, хотел всё прекратить из-за давящего в той ситуации чувства.       Тогда слёзы, которые текли по этому красивому лицу, заставили его послать всё к чёрту и поговорить с Лань Чжанем после недели молчания. В конце концов, тот убедил его, что они справятся, пока будут вместе.       И сейчас, когда он смотрит, как Лань Чжань пытается справиться с покрасневшими глазами, Вэй Ин понимает, что беззащитен так же, как и тогда. Видеть слёзы Лань Чжаня невыносимо.       В его голове никак не укладывается, как что-то, что началось с шутки, продолжилось — как самое искреннее проявление их любви и закончилось — худшим из кошмаров. Ни разу он не мог себе представить, что безобидная шутка так сильно отразится на них и подставит под вопрос то, что они горделиво называли неоспоримым.       То, что он считает себя ничтожеством, — всего лишь преуменьшение. А то, что он отчасти — совсем немного — не находит то, как Лань Чжань сокрушается из-за вины, приятным, — ложь.       Сквозь пронзающую сердце боль он осознаёт, как Лань Чжань неуклюже вытирает его щёки.       — Ты даже не выслушал меня, — шмыгает носом хмурый Лань Чжань. — Почему ты плачешь?       Вэй Ин моргает, только сейчас замечая, что его зрение расплылось.       — Что значит «почему»? — его голос надламывается, когда он говорить несмотря на сжатое горло. — Плачешь ты — плачу и я. Разве ты не знаешь, что я не могу видеть тебя таким?       Лицо Лань Чжаня становится невозможно сокрушённо-разбитым.       — Вэй Ин, я не заслуживаю этого. Я сделал кое-что ужасное. Я не заслуживаю твоих слёз.       Вэй Ин прикрывает глаза.       — Я тоже сделал кое-что.       Но Лань Чжань тут же трясёт головой, словно чтобы Вэй Ин ни сделал, оно ни за что не превзойдёт его собственного преступления.       — Ты помнишь Старейшину Илина? — спросил он дрожащим голосом.       Присев на колени напротив, Вэй Ин молча скрывает лицо в ладонях Лань Чжаня и кивает; он трётся лицом о ткань его пижамы. Как бы сильно он хотел — всего ради, как ничего другого в своей жизни, — чтобы он не знал, кто такой Старейшина Илина.       — О-он немного заигрывал со мной. — Лань Чжань прерывисто вдохнул, а после добавил шёпотом, который было сложно расслышать. — Вэй Ин, я, кажется, сам допустил это. Я думаю… думаю, что предал тебя.       Лицо Лань Чжаня снова побледнело. Признание, кажется, совсем истощило его, сделало апатичным настолько, что он прислонился к спинке дивана. Теперь — Вэй Ин понимает-признаёт — пришло время самого важного. Избавить их от этих необоснованных страданий. Но всё-таки, когда начинает говорить, наружу выходит только одно:       — Почему ты сделал это?       Он и сам удивлён тому, насколько жестоко-прямолинейными выходят его слова — а для Лань Чжаня, возможно, всё ещё хуже. Вэй Ин не помнит ни единого раза, когда был жесток по отношению к Лань Чжаню, даже учитывая то время, когда пытался спасти его от себя. Когда Лань Чжань знал, что он делал это намеренно. Только вот Лань Чжань не выглядел удивлённым. На самом деле, он выглядел так, будто не услышал Вэй Ина вообще. Будь он в более здравом уме, то нашёл бы странным то, что Вэй Ин совершенно не удивился его признанию. Но он, настолько измученный сейчас, ломается сильнее.       — Не знаю, я не знаю, — всхлипывает он и безумно бормочет, отчаянно вцепившись в собственные волосы. — Я не знаю, Вэй Ин. Со мной, должно быть, что-то не так.       Это заявление — как морозный слой, который обволакивает Вэй Ина, заморозив на миг. Он почти неосознанно трясёт головой.       — Лань Чжань, нет, нет. — Он скользит по его фигуре большими и растерянными глазами. — Детка, с тобой всё в порядке. Это пус…       — Не пустяк! — выкрикивает Лань Чжань, прервав Вэй Ина, и в его глазах он видит странное отчаяние; пальцы, которыми он вцепился в свои волосы, теперь рвут и тянут пряди. — Вэй Ин, это что-то неправильное. Я бы умер, если бы… если бы сделал это с тобой намеренно. Умер бы.       В течение минуты Вэй Ин сидит неподвижно, недоверчиво глядя на него. Он не может даже вспомнить, почему вообще решил, эта шутка будет по-глупому смешной. Это по-настоящему ужасно — то, что он видит в глазах Лань Чжаня, пытающегося убедить себя, что с ним что-то не так, потому что он скорее окажется душевнобольным, чем намеренно причинит Вэй Ину боль.       Оцепенелый, он поднимается и выпутывает пальцы Лань Чжаня из его волос, шепча:       — Ш-ш-ш, всё в порядке.       Он нежно гладит его по макушке и прижимается к его лбу своим, пытаясь успокоить. Лань Чжань, затихая, прикрывает глаза.       — Вэй Ин, я даже не знаю его настоящего имени, — говорит он мгновением после тихим и низко-хриплым голосом. — Я ничего о нём не знаю, но я всё-таки перепутал вас. Я не знаю, как это произошло.       Это удивительно приятно — то, как яростная буря в груди Вэй Ина затихает до ропота, когда огонёк надежды пробивается наружу.       Он отодвигается, не сводя глаз с Лань Чжаня.       — Перепутал его со мной?       Лань Чжань открывает глаза и кивает, а после трясёт головой — и снова кивает.       — Я… Он… Он сказал, что… — Лань Чжань путается, открывает и закрывает рот. Секундой после он вздыхает и уверенно трясёт головой. — Это не оправдывает меня. Вэй Ин, я не стану…       — Лань Чжань, — прерывает его в этот раз Вэй Ин с тем же отчаянием. В этот момент он ужасающе сильно желает открыть своё сердце и показать его чувства Лань Чжаню. — Расскажи, пожалуйста. Неважно, если ты не считаешь это оправданием — позволь судить об этом мне. Просто расскажи мне, любимый, пожалуйста, иначе я изведу себя догадками.       Лань Чжань смотрит на него некоторое время, будто потерявшись в мыслях, а после медленно опускает взгляд.       — Я… Он говорил о лунной сонате, — говорит он, глядя на свои руки. — Куда больше… Куда больше, чем если бы просто угадал, что я люблю её, и… и даже дразнил меня за то, что я романтик. Прямо как ты на нашем первом свидании. Это… Это навеяло воспоминаниями и… нет, нет, это ничего не исправит, не сделает лучше…       Лань Чжань, пленённый собственным разумом, в котором судит себя, продолжает, трясёт головой и бормочет о том, что это всё звучит как оправдание. Но Вэй Ин перестал прислушиваться. Осознание отбрасывает его назад и накрывает не то облегчением, не то волнением — он всё ещё не решил. Потому что, разумеется, разумеется, он ошибся.       Из их разговора на первом свидании он помнит очень немногое — Вэй Ин никогда не славился хорошей памятью, — но всегда знал и помнил, что лунная соната — мелодия, которую Лань Чжань очень любит играть. За эти две недели было несколько случаев, когда Лань Чжань делился одним или двумя лакомыми кусочками, а Вэй Ин пропадал в ностальгии, из-за чего очень часто забывал, что в этот конкретный момент говорил не от своего лица. Их шутки в эти несколько раз были настолько похожи на те, которыми они обменивались раньше, — до того, как начали встречаться, — что Вэй Ину приходилось делать что-нибудь очень смелое, чтобы отвлечь Лань Чжаня от своей настоящей личности. Это случалось много раз: он писал имя Лань Чжаня, но в последний момент стирал его и менял на Лань Ванцзи.       Кто сказал, что с Лань Чжанем всё было наоборот? В отличие от Вэй Ина, у него не было ничего, чем бы он мог объяснить своё замешательство. Неразбериха постепенно сходит на него, и он не понимает, почему не задумывался об этом раньше. Возможно, что из-за страха, который до сих пор съедал его изнутри. В конце концов, это — Лань Чжань. Просто как мог Вэй Ин позволить сомнениям зайти так далеко? Всего несколько часов назад он мечтал о том, чтобы что-угодно прояснилось, — и теперь, когда это происходит, он чувствует холод. Особенно при подтверждении, что этого никогда бы не произошло, если бы только Старейшина Илина не был Вэй Ином. Если бы Вэй Ин просто попросил сделать это кого-то другого.       Разве не Лань Чжань говорил, что Старейшина Илина напоминает ему Вэй Ина? Разве не Лань Чжань в первый же день четко обозначил их с Вэй Ином отношения перед Старейшиной Илина?       До этого момента Вэй Ин молился всем Богам, умолял их всех, кого смог вспомнить, чтобы всё оказалось иначе. Чтобы у произошедшего нашлась причина, которая причинила бы меньше боли, а страх и неуверенность — перестали убивать его. И вот оно — объяснение, но он не чувствует и доли ожидаемого облегчения.       Разве может он, когда вот он — его возлюбленный, который отчаянный-разбитый в его, Вэй Ина, объятиях, а единственная вина — на его, а не Лань Чжаня, плечах?       — Могу я обнять тебя? — Вопрос измученного Лань Чжаня разбивает его мысли. — Пожалуйста?       Безмолвный, Вэй Ин поднимается и заключает его в объятия — крепкие и всепоглощающие, которыми будто надеялся стереть этот вечер. Лань Чжань, обнявший его в ответ не менее яростно, скрывает лицо в его шее.       — Я пойму, если ты решишь уйти. — Лань Чжань дрожит так же сильно, как осиновый лист — на ветру, когда говорит это пугающе тихо. Он кажется Вэй Ину таким хрупким. — Но, Вэй Ин… Ты… Ты должен знать, что я не хотел обижать тебя. Ты — моя жизнь, и причинить боль тебе — то же самое, что причинить её себе, ты же знаешь, да? Прошу, скажи, что знаешь.       Это похоже на безмолвие — то, как сердце Вэй Ина разбивается вдребезги.       Если бы кто-то сказал ему в ту злосчастную ночь, что этот трижды проклятый план будет иметь такие последствия, он бы рассмеялся ему в лицо. Подобное просто не могло случится с ними.       Но он бы бросил эту затею. Сама возможность была бы достаточной причиной и заставила его задуматься.       Вэй Ин, возможно, и беззаботный человек, который заботится о себе и жизни в целом совсем немного, но некоторые вещи из ряда всего он всё-таки не станет подвергать риску. И одна из них — Лань Чжань. Если что-то может сказаться на нём неблагоприятно — Вэй Ин без сомнений отбросит это. Это единственное, в чём он всегда был чётко уверен. Вне зависимости от того, насколько безобидна, по мнению его друзей, шутка, Лань Чжань всегда был вне дела, за исключением тех раз, в которых он напрямую участвовал, что происходило довольно часто ради одного только Вэй Ина.       И всё-таки вот — Вэй Ин здесь, держит его, дрожащего, в своих руках, потому что недооценил последствия собственного решения. Он никак не может понять, как всё дошло до этого — этого, когда он не смог разделить даже половину того, что делал, притворяясь Старейшиной Илина. Возможно, всё это время это был он, а может быть — нет; он больше не понимает.       Это непросто осознавать — то, что, возможно, единственное, что заставляет Лань Чжаня цепляться за него, — это изношенная иллюзия, в которой скрыта половина правды. Половина, которой он боится, но понимает, что она — единственное, что может сейчас помочь Лань Чжаню.       Решительно выдохнув, он пытается отодвинуть лицо Лань Чжаня от своей шеи.       — Лань Чжань, послушай меня.       Но Лань Чжань цепляется за него крепче, отказываясь отстраниться.       — Всего минуту, пожалуйста, — шепчет он.       — Лань Чжа…       — Знаю, — прерывает его Лань Чжань. — Знаю, это ставит мою любовь под сомнения, но, Вэй Ин…       Вэй Ин отстраняется его от себя, приложив усилия, и не ждёт, когда он закончит свою мысль:       — Я не хочу этого слышать, ясно? — Лицо Лань Чжаня опухшее от слёз, нос красный, но глаза — ещё краснее. Вэй Ин нежно ведёт пальцем под его нижней губой, надеясь, что тошнотворная правда не разобьёт его сердце. — Никто и никуда не уходит. Выслушай меня.       Лань Чжань вновь начинает плакать.       — Я предал тебя.       — Нет, — шепчет Вэй Ин.       Но Лань Чжань не слушает. Он трясёт головой и бормочет:       — Я не сумел провести черту.       — Милый, ты не…       — Не смог отличить его от тебя, — прерывает его Лань Чжань, чей взгляд был расфокусированный, снова и продолжает настаивать на своей правде. — О-отличить любовь всей моей жизни от кого-то, кого… кого я не…       — Лань Чжань! — говорит Вэй Ин громче, чем прежде, надеясь, что сможет достучаться. — Послушай, ты просто запутался — и всё.       По какой-то причине его слова действуют на Лань Чжаня, который теперь выглядит потрясённым, иначе.       — Ты не должен оправдываться вместо меня, — недоверчиво шепчет он.       Вэй Ин прикрывает глаза и молит о терпении.       — Я не смог… — бормочет Лань Чжань снова. — От кого-то… от кого-то, кого я едва знаю. Я не…       — Это был я, — звучит его практически неслышимое, мертвенно-тихое признание.       Лань Чжань, загнанный в ловушку собственных мыслей, не слышит его вовсе.       — Как это могло произойти? — продолжает он повторять самому себе, прижав руки ко лбу. — Не понимаю.       Вэй Ин беспомощно смотрит на него всего мгновение, а после поворачивает голову Лань Чжаня к себе обеими руками так, чтобы тот смотрел в его глаза, и повторяет — громче и чётче:       — Лань Чжань, это был я. Нет никакого Старейшины Илина. Всё это время это был я.       Несмотря на то, что Лань Чжань наконец-то затихает, в его глазах всё ещё остаётся растерянность.       — Что?       Искреннее недоумение на его лице причиняет Вэй Ину боль сильнее, чем что-либо другое. Когда горло вновь сдавливает спазмом, он открывает свой телефон — чат со Старейшиной Илина — вкладывает его в руки Лань Чжаня.       После долгих минут растерянности его наконец-то накрывает осознанием.       — Это был ты, — выдыхает он, одновременно ошеломлённый и потрясённый. Вэй Ин сразу замечает облегчение, сквозящее в его словах.       Он прячет лицо в ладонях, не в силах смотреть на Лань Чжаня, и оказывается совершенно не готов к чему-либо, что последует после. Проходит какое-то время, прежде чем он снова слышит Лань Чжаня.       — Но зачем? — Лань Чжань кажется сбитым с толку, но, по крайней мере, теперь твёрдо и не настолько безумно. — Это должно было стать сюрпризом?       Вэй Ин жмурится. Чего бы он только не отдал, чтобы это оказалось правдой! После того, как он долго не поднимает головы, Лань Чжань говорит за него, ласково проследив линии под глазами Вэй Ина всё ещё дрожащими пальцами.       — Я всё испортил?       Вэй Ин трясёт головой.       — Тогда?..       Сглотнув, он заставляет себя ответить:       — Это была… шутка.       Между бровей Лань Чжаня залегает морщина.       — Шутка, — повторяет он, немного переменившись в лице. — Какая её часть должна была быть весёлой?       Вэй Ин почти инстинктивно вздрагивает. Он, отчаянно нуждающийся в отрезвляющем прикосновении, берёт руку Лань Чжаня в свою.       — Прости, я не знаю, о чём тогда думал.       Лань Чжань мрачнеет сильнее, его взгляд мечется между с его руки на лицо Вэй Ина и обратно.       — Не понимаю. Ты знаешь меня и не стал бы так шутить.       Если бы у Вэй Ина было больше времени, он бы, возможно, разрыдался от того, что в него так сильно верят. Но у него его нет, так что он неуклюже придвигается к Лань Чжаню и берёт обе его руки в свои, невнятно забормотав:       — Я ошибся, я не знаю, о чём я тогда думал. Мне ужасно жаль, я просто… Я не понимаю, почему всё дошло до этого. Мы… Мы смотрели у Хуайсана…       Лань Чжань вырывает руки, испугав его.       — Хуайсан… — почти жутким эхом повторяет Лань Чжань, вглядываясь в его лицо. — Твои друзья участвовали в этом?       Только оказавшись перед лицом этого вопроса, Вэй Ин понимает, насколько ужасен подтекст всего. Правильного ответа попросту нет. Неуклюжий, он пытается схватить руку Лань Чжаня, но тот не вырывается, словно обжёгся.       — Вы… шутили надо мной? — неуверенно спрашивает он.       Вэй Ин отчаянно трясёт головой. Он прекрасно знает, что Лань Чжань очень часто воспринимает сигналы других неправильно, из-за чего после думает, что люди могут насмехаться над ним за это. Мужественно сморгнув слёзы, Вэй Ин пытается дотянуться до него снова, но Лань Чжань отстраняется — и это становится последней каплей для слёз, которые теперь текут по его лицу. Лань Чжань никогда не отстранялся от него.       — Вы все… — начинает Лань Чжань, но почти сразу замолкает. По его лицу проходит тень чего-то непривычно уязвимого, после чего он решительно трясёт головой. — Нет. Я не верю, что вы могли пошутить надо мной.       И Вэй Ин не выдерживает. Пропустив мимо ушей все мольбы Лань Чжаня, он притягивает его к себе, обхватив за лицо.       — Я никогда бы не сделал этого, Лань Чжань, и ты знаешь это. — Каждое слово сопровождается отчаянными поцелуями, которые он оставляет по всему его лицу, потому что Вэй Ин скорее умрёт, чем позволит Лань Чжаню снова подумать о чём-то подобном. — Я сглупил. Мы были выпившими и смотрели эти глупые проверки на верность и…       В этот раз, когда отстраняется, Лань Чжань даже отходит от дивана.       — Проверки на верность?       Эта растерянность, которую он слышит, есть не только в его голосе, но и глазах. По совсем ужасной реакции Лань Чжаня он понимает, насколько сильно всё испортил.       — Ты… не доверяешь мне?       — Нет. Нет-нет-нет-нет. — Вэй Ин встаёт, всхлипывает и отчаянно трёт свои глаза. — Я сделал это именно потому, что безоговорочно доверяю тебе. Потому что… потому что знал, что если кто-то и сможет пройти эту проверку, то только ты.       Выражение лица Лань Чжаня становится тяжелее. Он делает глубокий вдох и обводит всё вокруг взглядом.       — Ты провёл этот тест, потому что был уверен, что я его пройду. — Вэй Ин решительно кивает. — Но я не смог, Вэй Ин.       Очень часто бывают дни, когда Лань Чжань ведёт себя тихо — тише, чем обычно. Для других она слишком незначительна, но для Вэй Ина — слишком громкая. Это случается тогда, когда жизнь менее справедлива, и тогда то, в чём он действительно нуждается, — это шутка, которая сможет вызвать даже незначительные эмоции, и объятия. Иногда — душистая ванная и Вэй Ин, прижимающий его к себе. Но вне зависимости от того, насколько тяжело это может быть, в его молчании никогда не бывает поражения. Оно не свойственно ему. Обычно — но не сейчас.       Оно практически зловещее — опустошение в его голосе, похожее на ветер, опустивший паруса. И всё из-за того, что он не провалился в том единственном, что считалось бесспорным.       Вэй Ин не уверен, в чём именно заключается причина, — в беспомощности, которую он слышит в голосе Лань Чжаня, или опустошении на его лице, — но он отчаянно отрицает всё, сказанное им.       — Нет. Ты абсолютно точно смог. Всё хорошо.       Лань Чжань переводит дыхание ещё раз.       — Разве? Посмотри на нас — ты думаешь, что всё хорошо?       — Будет. — Он не знает, откуда приходит эта уверенность. Всё, что он знает, — это то, что он сделает всё что угодно, чтобы добиться этого. — Обещаю.       — Как? — Вопрос Лань Чжаня спокойный, но в его глазах — отблески гнева, к которому Вэй Ин, не видевший этого прежде, не привык. — Я подставил под вопрос свою любовь к тебе, а ты — доверие ко мне. Наши отношения трещат по швам — и как ты хочешь собрать их осколки?       — Мы всё починим. — В этой ситуации он действительно не может сказать ничего другого. Объяснения сейчас, когда разум Лань Чжаня так сильно запутан, будут излишни. — Как и всегда.       Он надеется, что Лань Чжань поверит ему — хотя бы немного. Но Лань Чжань становится только печальнее, его взгляд стал совсем, как никогда прежде, непроницаем. Сейчас он даже не выглядит злым. Просто — потерянный и подавленный, как будто забрёл на неизведанную территорию и не знает, как отыскать дорогу домой — к Вэй Ину.       — Половину дня я провёл в страхе, что причинил тебе боль, — говорит Лань Чжань пугающе тихо. — И ты пришёл домой с теми же мыслями. — Вэй Ин вновь прячет лицо в ладонях, не в силах противостоять новым слезам. Он хочет — отчаянно — отвергнуть всё это. Но не может. Потому что это — правда. — Ты пришёл сюда — в дом, который так сильно любишь, — ожидая, что он развалится на части. — От того, как его голос дрожит, сердце Вэй Ина надламывается ещё сильнее. Он неестественно хрупкий, почти — хриплый. — Ты вернулся ко мне в ожидании, что я причиню тебе немыслимую боль, и я не знаю, что делать с этим.       Если бы Вэй Ин мог солгать Лань Чжаню, он бы сделал это — здесь и сейчас. Потому что что-угодно другое будет лучше происходящего сейчас. Этой реальности, в которой он видит, как он надломлен. Но не может. Лань Чжань в любом случае не верит ему. Вэй Ин боялся — и это правда. На несокрушимой стене его доверия и в самом деле появился надлом.       И вот — эта безвыходная ситуация тянется, продолжается и становится всё более хрупкой и затяжной. Когда тишина становится оглушительной, Лань Чжань сбегает на балкон. Вэй Ин не останавливает его, но и не идёт следом, надеясь, что некоторое время порознь, возможно, поможет им.       Сам он остаётся, в свою очередь, на диване — прилипший к нему, не способный, он уверен, сделать ни единого твёрдого шага, из-за чего совершенно не двигается. Проходят часы, прежде чем Лань Чжань возвращается; проходит время, равное ужину, который они в этот раз не разделяют.       Лань Чжань переминается с ноги на ногу, а после — подходит к дивану. Вэй Ин пытается посмотреть ему в глаза, но Лань Чжань смотрит куда угодно, а не на него. Через минуту-другую он говорит — и очень тихо:       — Сегодня я буду спать в гостевой комнате.       И она возвращается — щемящая боль в сердце, которая в этот раз обжигает вдвое сильнее и вспыхивает в десять раз ярче. Это происходит впервые за год их совместной жизни. Прежде, чем Лань Чжань успевает уйти, Вэй Ин цепляется за край его футболки — тёплой, в отличие от его холодных, деревянных пальцев.       Он не уверен, и хотя его зрение больше не было размыто, он думает — надеется, — что Лань Чжань останавливается, едва повернувшись к нему.       — Мы расстаёмся? — выговаривает он слишком несвязно даже для себя.       Между бровей Лань Чжаня снова залегает морщинка, а взгляд, полный растерянности и замешательства, мечется к Вэй Ину.       — Тебе, который возвёл моё доверие на пьедестал, определённо не достаёт его, — говорит он сквозь стиснутые зубы и, вырвав свою футболку из его хватки, уходит, а рука Вэй Ина — зависает в воздухе.       Уставившись на свои дрожащие пальцы, он поджимает колени к груди и обнимает их. Это… это — тоже впервые.       Из них двоих Вэй Ин — всегда тот, кто просит напомнить и заверить. В любви, уюте, их общем доме. И Лань Чжань никогда не отказывал ему в этом. В дни, когда Лань Чжань был очень занят учёбой, Вэй Ин не стеснялся запрыгнуть на рабочий стол, надуться и вредно заявить что-то вроде: «Лань Чжань, ты ещё ни разу за сегодня не сказал, что любишь меня». И Лань Чжань всегда улыбался его выходкам. «Я допустил досадную оплошность», — сказал бы он с тихим смехом, который Вэй Ин находил драгоценным, и вовлёк в долгий поцелуй. — «Я люблю тебя каждый день».       Он и в самом деле настолько хороший, никогда не отказывается побаловать Вэй Ина в его глупых просьбах и всегда находит способ дать то, что ему нужно, так, чтобы это не выглядело принуждением. Один-единственный Лань Чжань давал Вэй Ину свободу так, как никто другой. Первый шаг вперед, несмотря на все сомнения, делал Лань Чжань. Именно Лань Чжань давал сотню ответов на каждый молчаливый вопрос в надежде, что Вэй Ину пригодится хотя бы один из них. Каждый раз, когда Вэй Ин говорил ему, что его неуверенность — не проблема Лань Чжаня, этот человек оборачивался и говорил: «Но я ответственен за них».       Так что теперь, когда Лань Чжань отстранился от него, Вэй Ин не знает, откуда взять сил. А они действительно очень, очень сильно нужны ему — и сейчас. В какой-то момент он чувствует, словно его душа покинула тело и теперь наблюдает за всем откуда-то издалека. А после — как стены падают-заваливаются на него в пространстве, откуда невозможно сбежать. Оказавшись в плену собственного разума, он далеко не сразу замечает, что Лань Чжань стоит рядом с диваном снова и смотрит на него с чем-то похожим на беспомощность. Их взгляды встречаются. Вэй Ин сглатывает ком, вставший в горле.       Вздохнув, Лань Чжань садится на колени перед ним — так же, как Вэй Ин — несколько часов назад, — и осторожно, палец за пальцем, разжимает его кулак. Он обхватывает холодные руки Вэй Ина своими и трёт костяшки, согревая.       — Ты знаешь меня, и знаешь больше, чем я — сам себя. — Он медленно поднимает свой взгляд на Вэй Ина. — Посмотри на меня — и найди ответ.       И это всё, что нужно. Достаточно только её — этой крохотной гарантии, облегчение от которой толкает Вэй Ина вперёд. Её смысл громкий и ясный. Какую бы сильную боль они ни испытывали, Лань Чжань никогда не смотрел на Вэй Ина с осуждением — и никогда не станет. Вопреки всей злости, он всё ещё тот мальчишка, который нашел его, несмотря ни на что, когда Вэй Ин не хотел, чтобы его находили. Так что Вэй Ин делает глубокий вдох и роняет голову на плечо Лань Чжаня. А Лань Чжань не отталкивает. Позволяет — и настолько, насколько ему будет нужно.       — Нам обоим нужно проветрить головы, — говорит Лань Чжань мгновением после.       Вэй Ин кивает, не поднимая головы с его плеча.       В следующий раз, когда Лань Чжань уходит, он не останавливается — и в конце концов исчезает в гостевой комнате. И несмотря на это, Вэй Ин замечает, что дышит легче.       Они справятся, теперь он знает это.       Большую часть ночи он провёл или на диване, или просто в гостиной, которую мерил по кругу шагами, не желая идти в спальню. В конце концов, когда начал дремать прямо на диване, он решил пробраться туда в надежде, что сон будет достаточно милосерден и настигнет его прежде, чем он заметит оглушительную тишину. Не проходит и пяти минут, как он возвращается на диван и дышит так, чтобы смыть с себя холод пустой кровати.       Через минуту-другую после он собирает несколько подушек и раскладывает их у двери в гостевую комнату. Хотя бы здесь его сердце испытывает лёгкость — и такую, которой достаточно, чтобы глаза закрылись.       Только он погружается в дрёму снова, когда слышит его — непрекращающийся шорох простыней. Он прислушивается — и действительно, звуки исходят изнутри. Неспокойный сон преследует Лань Чжаня всякий раз, когда перед ним встаёт что-то незначительное, но невыполнимое. В такие ночи, когда Вэй Ин находит, что он крутится и вертится, он зажигает сандаловые благовония, которые Лань Чжань держит в шкафу, и уходит спать пораньше, чтобы обнять его во сне. Обычно это работает, Лань Чжань успокаивается. Иногда ему приходится прибегать к физическим нагрузкам, чтобы изнурить себя. Он не представляет, через что приходится пройти сегодня Лань Чжаню.       Он остаётся снаружи у двери ещё очень долго, прислушиваясь ко всем звукам, которые исходят изнутри. Вэй Ин слышит это всё чётче и чётче — то, как Лань Чжань всхлипывает во сне. Когда больше не может выдерживать этого, он встаёт и тихо пробирается в комнату.       Действительно: между бровей Лань Чжаня залегла знакомая хмурость. Глаза плотно закрыты, кулаки сжаты на пижаме настолько сильно, что в том месте, где смыкались его пальцы, образовались складки. Лань Чжань даже не стал накрывать себя одеялом, а его волосы из-за того, что он крутился так долго, пришли в беспорядок.       Настолько тихо, насколько возможно, Вэй Ин забирается в постель и проводит пальцем по морщинке между бровей Лань Чжаня, ласково разглаживая её. Хмурость исчезает медленно, но верно. Совершенно безразличный к собственному самокритичному разуму, он оставляет на лбу Лань Чжаня нежный поцелуй и накрывает одеялом их обоих. Напряжение оставляет его, а кулаки медленно разжимаются. Вэй Ин обхватывает его поперёк живота и очень осторожно притягивает к себе, пряча лицо в изгибе его шеи. Он почти ощущает это — то, как Лань Чжань расслабляется, а его дыхание выравнивается.       Если Лань Чжань разозлится на него за это утром, Вэй Ин примет это. Здесь и сейчас он нисколько не переживает об этом.       Словно соглашаясь, Лань Чжань сонно прижимается к нему, устраиваясь в объятиях Вэй Ина так, как ему нравится делать всякий раз, когда он подавлен.       Не проходит слишком много времени прежде, чем Вэй Ин тоже засыпает.

***

      Утром он просыпается в пустой кровати.       Это, впрочем, перестало быть странным с тех пор, как занятия Лань Чжаня стали проходить утром, в отличие от его собственных. Вэй Ин предпочитает сладкий утренний сон и занятия в дневное время. На самом деле, ни в чём нет ничего необычного. Кофе в кофемашине такой, который нравится Вэй Ину. Заметки и задачи в соответствии с сегодняшним графиком лежат рядом с ноутбуком там, где Лань Чжань всегда оставляет их для его ленивой пятой точки, чтобы ему не пришлось нечего не искать в последнюю минуту. А на столе — завтрак, прикрытый и готовый к тому, чтобы его разогреть.       И только одна вещь выбивается из привычного утра Вэй Ина.       Записки, которые Лань Чжань обычно оставляет рядом с его завтраком по утрам, отсутствуют. С их помощью он в основном напоминает про домашние дела: «Не забудь купить продукты, Вэй Ин», «Сегодня — твоя очередь мыть ванную, Вэй Ин», «Сегодня — последний день, когда можно вернуть ту странную книгу о призраках, Вэй Ин», — и иногда — нелепые просьбы Лань Чжаня, которые всегда радовали его именно тем, насколько редкими они были. «Принеси ореховый пирог, если будешь проходить мимо «У Коко». И Вэй Ину никогда не было важно, по пути ему или нет. Он всегда пойдёт в обход, если потребуется, чтобы купить любимый пирог Лань Чжаня.       И каждый раз в уголке записок была милая подпись: «Люблю тебя».       Но сегодня — ничего. Только завтрак Вэй Ина, одиноко стоящий на широком столе, который без этой цветастой записки казался совершенно пустым. Его видимое отсутствие причиняет боль.       Как и утренний поцелуй, который он не получил. Скорее всего, Лань Чжань даже не знает, что Вэй Ин время от времени просыпается в момент, когда нежные губы прижимаются к его щекам, после чего Лань Чжань выскальзывает из постели. Сон, который наступает после, всегда очень сладок. Впрочем, возможно, что Вэй Ин просто не проснулся сегодня, потому что каким-то образом — инстинктивно — понял, что что-то не так.       День смазывается.       Вэй Ин с трудом запоминает всё то, что они учат на занятиях, почти ни в чём не участвует и полностью пропускает перерывы. Если друзья и заметили его молчание, то не стали акцентировать на этом внимания.       Вечером он возвращается в пустой дом, в котором не находит Лань Чжаня. Он ждёт, ждёт и ждёт — и начинает волноваться, пока не слышит хлопок входной двери.       Лань Чжань возвращается прямо к ужину. Он готовит, пока Вэй Ин принимает душ, выкладывает на тарелке, защищённой крышкой, на стол, а сам сбегает с собственной порцией в гостевую комнату.       От этого куда больнее, чем он может признаться, но если пространство — желание Лань Чжаня, Вэй Ин будет его уважать. Поэтому он ест в одиночестве на диване. Но, откусив всего дважды, он теряет аппетит и вскоре выбрасывает остатки.       Как и прошлую ночь, эту он проводит, блуждая по дому. Он пытается сделать хотя бы что-то из домашней работы, но оказывается слишком рассеян, чтобы сделать с ней что-либо. Сразу после того, как убеждается, что Лань Чжань спит, он снова пробирается в гостевую комнату. И вскоре тот расслабляется в его, Вэй Ина, объятиях, и наконец-то после всех этих изнурительных двадцати четырех часов что-то в нём находит своё правильное место.       И так — день за днём.       Утро без поцелуя, трапеза — наедине с собой, и каким-то образом — одиночество вопреки тому, что они живут под одной крышей. Лань Чжань уходит до того, как Вэй Ин просыпается, и возвращается к ужину. Готовит его, оставляет с едой один на один и очень быстро скрывается в гостевой комнате.       Это неправильно, несмотря на неправильность всего. На подкорке своего сознания Вэй Ин чувствует нечто, что не даёт ему покоя, но что — он не понимает.       Так что он прикрывает язык, закрывает рот на замок и позволяет всему идти своим чередом. Раз Лань Чжань хочет пространства, Вэй Ин предоставит его ему. Он ходит вокруг да около вопроса, где Лань Чжань был целый день, и не докучает ему своим присутствием. Задерживается в душе, пока Лань Чжань готовит, и выходит только после того, как тот исчезает в гостевой комнате.       Вэй Ин старается, как может, но на третий день ситуация давит на него так сильно, что это, похоже, становится очевидно-заметно.       Хуайсан окидывает его, пока они сидят в кафетерии, взволнованным взглядом.       — Может быть, мне стоит поговорить с Лань Ванцзи? — говорит он. — Объясню ему, что это всё это случилось из-за меня.       — Ой-ли? — спрашивает Вэй Ин, даже не посмотрев на него. — Ты что ли продолжил всем этим заниматься?       — Но мы должны что-нибудь сделать. — Цзян Чэн хмурится на него оттуда, где сидит рядом с Хуайсаном. — Не ты один в этом виноват.       Только теперь Вэй Ин поднимает на них взгляд.       — Вперед — сделайте всё только хуже.       Цзян Чэн вздыхает.       — Ты на призрака похож.       — Заслужил, вероятно, — возражает Вэй Ин. — Не началось ли это с того, что Лань Чжань не должен был разозлиться? Это карма — то, что он теперь злится, и это правильно.       Вэнь Цин громко опускает свою книгу на стол. Когда ей сказали, что именно произошло за одну игру, которую она пропустила, её разочарование было достаточно явным. Взгляд, которым она окидывает сейчас Вэй Ина, вдумчивый.       — То, что ты виноват, — это очевидно, но ты, мне кажется, неправильно понимаешь ситуацию. Вместо последствий ты зациклился на произошедшем. Назовём это так: ты всё упрощаешь.       — И что? Вы что, теперь эксперты в том, что касается нас с Лань Чжанем? Знаете его лучше меня? — почти огрызается Вэй Ин, чьё терпение на исходе. Вэнь Цин не обижается и не реагирует на это, а только с жалостью смотрит на него и кладёт руку на плечо, высказывая поддержку. Вэй Ин против воли всхлипывает. — Я не знаю, что мне делать, я так сильно скучаю по нему.       Вздохнув, Вэнь Цин обнимает его.       — Ты идиот.       После этого никто из них не говорит о Лань Чжане, и это — своего рода милосердие. Вэй Ин прислушивается к советам и старается быть более практичным в своих мыслях. В результате волнение, прошивающее его затылок иглами, становится только сильнее и доводит его практически до отчаяния.       Понимание, что именно беспокоит его, приходит к Вэй Ину на пятый день, когда он в абсолютном одиночестве сидит над тарелкой острого рамена.       То, как часто Лань Чжань отводит взгляд или вздрагивает, едва — случайно — завидев его, в конце концов приводит его к разгадке. Вэнь Цин была права. Он слишком сильно упрощал всё.       Лань Чжань, который всякий раз прячется подальше, не ищет пространства. И не избегает — и, возможно, даже не злится на него. Всякий раз, когда Вэй Ин возвращается домой пораньше, он отводит свой обычно непоколебимый взгляд. Избегает совместного времяпрепровождения. Очень сильно старается не пересекаться с ним. Как будто… как будто боится.       Боится столкнуться с ним лицом к лицу.       Это всепоглощающее отчаяние, пришедшее к нему с осознанием, заставляет его выйти из душа этим вечером раньше настолько, чтобы он смог поймать Лань Чжаня до того, как он сбежит.       Когда Вэй Ин заходит на кухню, Лань Чжань уже раскладывает еду по тарелкам — и его спина тотчас напрягается.       — Чжань-Чжань, — шепчет Вэй Ин, чувствуя, как сердце стучит в его горле. — Я не ел нормально уже несколько дней. Поешь со мной… пожалуйста.       Лань Чжань сглатывает. Но кивает.       Пока они — наконец-то, после прошедших пяти дней, за которые они ни разу не говорили друг с другом, — едят вместе, не слышно ничего, кроме звона посуды и приборов. Вэй Ин скучал по его глубокому голосу — и скучал мучительно сильно. Он гадает, может ли каким-либо образом заставить Лань Чжаня говорить, но молчит, предпочитая сохранить хотя бы то хрупкое, что смог взять.       После, когда рассеянно моет посуду, он видит, как Лань Чжань молчаливо переносит свою подушку из гостевой комнаты в спальню. Возможно, Лань Чжань просто в конце концов осознал, что спать там бесполезно. И вместе с тем, возможно, это — шаг, который делает Лань Чжань теперь, когда Вэй Ин сделал свой. В любом случае, этого достаточно.       Этой ночью, когда они спят вместе в их спальне после всех этих дней, Вэй Ин обнимает его, а Лань Чжань — бессознательно сжимает его руку в своей так же крепко и уверенно, как всегда, когда ему снятся кошмары. Но сегодня он видит в этом жесте тень отчаяния. И это больше, чем что-либо другое, пронзает Вэй Ина и пододвигается к осознанию того, что было всего лишь предположением на подкорке сознания в течение всех этих дней.       Его возлюбленный запутался.       Вэй Ин — глупец, раз всё это время предполагал, что Лань Чжань злится на него. Что Лань Чжань избегает его. Он был по-настоящему глуп. Разве Лань Чжань, даже если злился, делал что-нибудь в отношении Вэй Ина, что причиняло бы ему очевидный дискомфорт?       Повернувшись, Вэй Ин замечает, что между его бровей вновь залегла складка. Его лицо, освещённое лунным светом, всегда способное посоперничать с ней — луной, — выглядит сегодня по-настоящему изнурённым. Под глазами Лань Чжаня залегли синяки, его губы немного выступают. Он легонько проводит пальцем по лицу Лань Чжаня, расслабляя его, а после — спускается ниже по линии его челюсти. То, что он видит, — особенно теперь, снедаемый тяжёлой правдой, — заставляет его сердце сжаться.       Как мог он быть настолько слеп?       Всегда, когда они оказывались в непростой ситуации, именно Лань Чжань был тем, кто вёл Вэй Ина за собой. Брал за руку, направлял — по одному поцелую за раз. Потому главнейшее из правил Лань Чжаня чрезвычайно простое: любить легко, когда ты не препятствуешь этому. Именно поэтому он всегда любил Вэй Ина так, что он знал точно: это правда. Любовь может быть самой простой из всего возможного.Иногда любовь — это набор цветных записок с самыми обыденными вещами, написанными на них, которые он прячет подальше в коробке от своего возлюбленного, чьи пытливые пальцы могут попытаться отправить их на переработку ради заботы об окружающей среде.       Но так же, как ничто не может быть на сто процентов, любовь — не может быть всегда пятьдесят на пятьдесят, насколько бы идеальными отношения ни были. Иногда одна сторона любит на восемьдесят, а другая — на двадцать, и это — нормально. Лань Чжань никогда не подводил его в этом, несмотря на то, как много приходилось отдавать ради того, чтобы компенсировать это. Там, где Вэй Ин колебался, Лань Чжань делал шаг вперёд. Там, где Вэй Ин проглядел, Лань Чжань делает это за него. Самое единственно-важное — не сорваться. Это всегда было просто.       И теперь, когда тот, кто потерялся — это Лань Чжань, Вэй Ин — тот, кто должен найти его.       Сделать шаг и любить ещё сильнее. Взять за руку и направить. Пройти на милю-другую дальше. Лань Чжань ответит ему — возможно, где-нибудь там, на полпути, — или в том месте, граница которого будет более размыта. Но встретит. Так же, как и всегда.       Когда сон в конце концов забирает его в свои объятия, Вэй Ин чувствует, что его сердце впервые за все эти дни стучит ровно, а мысли — более своенравны.       Теперь его очередь любить на восемьдесят процентов, которым он не позволит опуститься ниже.

***

      Первое, что он делает следующим утром, — просыпается настолько рано, чтобы успеть заглянуть в ближайший цветочный магазин по пути на лекции.       Слова о том, что цветы нужны для его прекрасного принца, настроение которого он хочет поднять, трогают владелицу настолько, что она позволяет ему совершить набег на свой магазин и даже предоставляет студенческую скидку. Вэй Ин выходит из магазина с широкой улыбкой и букетом из девяти нарциссов, связанных вместе странной в сочетании с ними красной резинкой.       А после он отправляется найти человека, который доставит эти цветы.       Мянь-Мянь вскидывает бровь.       — Обычно ты даришь ему горечавки, разве нет?       Вэй Ин ухмыляется.       — Скажи ему пересчитать их, он поймёт, что это значит.       Он надеется, что делает всё правильно.       Надеется, что Лань Чжань помнит, как Вэй Ин провалился в самый первый раз, как его парень. Тогда, в старшей школе. На их втором свидании.       Вэй Ин пришёл на час позже, потому что обшарил все цветочные магазины в поисках горечавок, которые — удивительный случай! — словно исчезли с лица земли. В конце концов, он — запыхавшийся и потный — пришёл в кафе с букетом из девяти нарциссов в руке, которые связал вместе своей изношенной красной резинкой.       Лань Чжань, который прогулял зубрёжку и занятия с репетитором и солгал об этом Лань Цижэню ради свидания, во всю смотрел на него с места в самом углу — и имел на это право. Это было самое важное время их последнего года обучения, впереди, через несколько месяцев, их ждали национальные вступительные экзамены, за которые Лань Цижэнь очень часто ругал Лань Чжаня. Так что да — его гнев был полностью оправдан.       Тем не менее, его взгляд смягчился сразу после того, как Вэй Ин объяснил своё опоздание следующим: «Я понимаю, что ты злишься. Но я пытался найти твои любимые цветы. Потому что выражение твоего лица, когда ты увидел их в тот раз, было бесценным. Ты уж прости мне это, Лань Чжань, потому что, как видишь… я принёс тебе девять других. Знаешь, что они значат? Сумму наших дней рождений! Разве я не романтичен, а? Ну скажи же, что я милый!».       К моменту, когда Вэй Ин закончил свой монолог, Лань Чжань, поджавший губы, целиком и полностью трясся от сдерживаемого изо всех сил смеха. В чём, собственно, и была цель всего этого нелепого монолога. В этом мире нет ничего другого, что Вэй Ин любил бы — до сих пор любит — больше, чем вызвать смех у Лань Чжаня.       — С каких пор двадцать три и тридцать один стали равняться девяти? — спросил Лань Чжань, прищурившись на него.       — С тех пор, когда этот бедный старшеклассник без монетки в кармане влюбился в очень симпатичного мальчика, которому нравятся цветы, — сказал Вэй Ин, указав сначала на себя, а после — на Лань Чжаня. — Влюблённому бедняку приходится считать цифры по отдельности, Лань Чжань, — сказал он и дополнил своим самым обиженным выражением, из-за которого Лань Чжань всегда опускал взгляд на его губы.       Лань Чжань продолжал наказывать его, задерживая поцелуй на том свидании.       — Иначе ты ничему не научишься, — сказал он. Но вместе с этим он ни на мгновение не выпустил нарциссы из рук.       Вэй Ин надеялся, что он не выпустит их и в этот раз. И надеется, что Лань Чжань накажет его, потому что это будет намного лучше. Ничто не убивает его больше, чем молчание.       Вернувшись домой вечером, он не находит там Лань Чжаня — очевидный посыл, что он не может встретиться с Вэй Ином до ужина, пока не будет абсолютно точно готов. Не успевает он погрузиться в разочарование, как замечает все девять нарциссов, выставленных на окне в воде — с любовью и заботой. Вместе с этим тяжесть, которая была в его груди, исчезает.       Вечер и ночь ничем не отличаются от предыдущих — прошлым днём, но ему достаточно и этого. По крайней мере, Лань Чжань позволяет себе слушать — понимает, что пытается донести до него Вэй Ин. Что он с ним, и что он будет рядом всегда. Что вот они — вместе противостоят трудностям. А не друг против друга.       Это происходит не в первый раз — то, что они выстраивают границы друг между другом, — и определённо — не в последний. Начиная с той ненавистью Лань Чжаня даже к присутствию Вэй Ина в первые дни их знакомства и заканчивая неспособностью Вэй Ина поверить в них — они преодолели всё.       Они не расстались даже при том, что были на грани этого, что было, возможно, самым сильным штормом из всех, который встречался им на пути. Было время, когда Лань Цижэнь отослал Лань Чжаня насколько возможно подальше после окончания старшей школы, надеясь, что он «забудет» своё увлечение. Но Лань Чжань смог вернуться через неделю, встал рядом с Вэй Ином и дал ясно понять простыми, но хитроумными словами, что он охотно отречётся от семьи, если такова будет цена любви. Великодушно-безрассудный поступок, если говорить откровенно, если бы не тот факт, что Лань Цижэнь любил своего племянника слишком сильно, чтобы сдаться, столкнувшись со всем этим.       И вот — они здесь, с тем, что дядя не только смирился с неизбежным, но и стал привлекать Вэй Ина к их семейным ужинам до того активно, что спрашивал про блюда, чтобы приготовить для него что-нибудь отдельно острое.       Одна только мысль об этом вызывает у Вэй Ина улыбку. Они стали сильнее раньше — и смогут сделать это снова.       И до тех пор, пока они не смогут, Вэй Ин продолжит пытаться.       Так что следующим днём, пока Лань Чжань ещё не пришёл домой, он выискивает простой рецепт фисташкового печенья и приступает к делу.       Потому что это было одной из ошибок Лань Чжаня — сделать на день рождения Вэй Ина пирожные с белым шоколадом и орехами, не зная, что у него была аллергия на белый шоколад. Вэй Ин — влюбленный впервые и всегда вне заботы о себе — жадно съел их всех, не моргнув и глазом.       И очень скоро оказался в больнице.       Лань Чжань — бледный, почти в слезах, не уходил, сколько бы Вэй Ин ни просил, и провёл у его постели всю ночь. А на следующий день, чтобы загладить вину, приготовил для него фисташковые печенья. Тогда Лань Чжань, чтобы порадовать Вэй Ина, слепил их в форме лотосов.       Сегодня Вэй Ин, надеясь порадовать Лань Чжаня, лепит их в форме кроликов.       Во время ужина Лань Чжань смотрит на тарелки с печеньем очень долго, но молча. Прежде чем уйти из-за стола, он всё-таки осторожно берёт один и кладёт в рот.       — Вкусно, — говорит он мгновением после. Почти шёпотом, словно ему трудно говорить. — Спасибо.       Услышав его голос снова после всех этих дней, Вэй Ин испытывает восторг, сравнимый с дождём — после продолжительной засухи. Ухмыльнувшись, он тоже подцепляет одно печенье — скорее просто за тем, чтобы отметить это событие, — и тут же давится им. Печенья получились, мягко говоря, ужасными — твёрдыми, пористыми и сырыми.       Но учитывая, чего они добились, эти печенья — достаточно вкусные, поэтому он берёт из тарелки два других. Теперь он уверен: он делает всё правильно.       И так — день за днём, методом проб и ошибок. Чтобы как-нибудь — любым способом — вытащить Лань Чжаня из скорлупы, в которую тот себя завернул.       Вот здесь Вэй Ин самыми разными способами воссоздаёт их многочисленные неудачи, чтобы показать Лань Чжаню: то, что происходит сейчас, — одна из них, и она — не больше других. А тут — намеренно создаёт ситуации, которыми вынуждает Лань Чжаня говорить с ним. Здесь — сломанный миксер, а там — грохочущий стол, потому что Лань Чжань одинаково не умеет чинить электронику и что-либо в принципе. В конце концов, когда иных вариантов не остаётся, он решает использовать то, что есть у него всегда, — пуговицы с рубашки Лань Чжаня. Вэй Ин не настолько бессердечен, чтобы подложить под их кровать жуков, а они и иглы — единственное, что пугает Лань Чжаня настолько, что он обращается за помощью к Вэй Ину. Поэтому — иглы.       Тот факт, что Лань Чжань не выносит вида игл, всё ещё немного забавляет Вэй Ина. Когда он впервые пришёл к нему с рубашкой в одной руке и пуговицей — в другой, то выглядел настолько виноватым, что Вэй Ин на мгновение испугался.       — Не люблю иглы, — объяснил Лань Чжань, сжав челюсть и едва втянув нижнюю губу. — Каждый раз, если вижу их рядом, кажется, что они вот-вот проткнут мне глаз.       Вэй Ин, чья челюсть валялась где-то на полу, в конце концов пришил пуговицу обратно. Он был обескуражен настолько сильно, что забыл посмеяться над этим, поэтому в следующий раз он смеялся вдвое сильнее. Не над Лань Чжанем — он клянётся! — а скорее над тем, как именно он смотрел на него. Кроме прочего, пришить пуговицу к рубашке Лань Чжаня — для Вэй Ина лучший способ из всех, чтобы показать свою любовь.       Но, к сожалению, в этот раз это не работает. Когда Лань Чжань замечает на следующий день оторванную пуговицу, то просто меняет рубашку на другую. Вэй Ин делает себе мысленную заметку: сделать из этой треклятой рубашки тряпку.       Тучи медленно, но уверенно — ошибками и неудачами — отступают. Перемены происходят крохотными шажками. Так, Лань Чжань не блуждает где-то снаружи до ужина и не делает вид, когда находится дома, будто занят. Он даже зовёт Вэй Ина, когда в один из дней замечает в ванной таракана. Это радует его до того сильно, что он относится к насекомому благосклонно и не убивает его.       И вот — в середине следующей недели, в пятницу, Вэй Ин просыпается от ощущения того, что нежные губы скользят по его лбу. Несмотря на очень сильное желание заплакать, он разве что улыбается и делает вид, что спит.       Этой ночью, когда Лань Чжань уже давно спит, он стоит возле его тумбочки и пишет на цветастом листочке сообщение. Из всего, что делал до сих пор, он надеется, что это конкретное не потерпит неудачи.       Год назад, когда Цзяны выгнали Вэй Ина из дома, дядя Лань Чжаня решил, что он не подходит его племяннику, и отправил его на всё лето в Сингапур. Вэй Ин, вынужденный жить у Вэнь Цин в подвале без перспектив на какое-либо будущее, был согласен с Лань Цижэнем: он верил — и верил очень сильно, — что разрушит жизнь Лань Чжаня.       Но Лань Чжань очень быстро нашёл способ вернуться к нему. Он ни разу не послушался его, вне зависимости от того, сколько раз Вэй Ин говорил ему исчезнуть. Та неделя была, возможно, худшей в жизни Вэй Ина, потому что он каждый день смотрел в глаза человека, которого любил сильнее всего, и говорил, что не хочет его. И день за днём Лань Чжань выглядел всё более сломленным.       В конце концов, вероятно, Вэй Ин преуспел в его разрушении; на третий день он нашёл Лань Чжаня в саду, отчаянно пытающегося остановить текущие из глаз слёзы. В тот момент ничто — никакая жертвенность — не стоила её — боли, обнажённо-открытой в золотистых глазах. Вэй устал, был измучен настолько сильно, что изнурение проникло в его кости настолько глубоко, что он, вскоре задрожавший, тоже сломился.       — Я склонен всё разрушать, Лань Чжань, — кричал он, позволяя чувствам литься-падать из него слезами. — Я могу уничтожить тебя, как ты не видишь?! Могу ранить тебя тысячу раз.       Сегодня он выводит на бумаге те же грубые слова, сказанные им год назад, на которые ему ответили обещанием.       Я раню тебя сотню раз.       Это — и утверждение, и вопрос. Вызов, с которым, Вэй Ин надеется каждой фиброй души, он справится.       Следующим утром, как и обычно, он просыпается в пустой постели, но с трепетом в сердце. Дрожь перетекает в ноги, которые инстинктивно поднимают его с постели и несут к обеденному столу.       На столе лежит контейнер с завтраком. А рядом — записка, написанная неряшливым почерком Вэй Ина прошлой ночью и гордо выставленная на всеобщее обозрение. Год назад Вэй Ин, вновь потерявший свой дом, упал в объятия Лань Чжаня, заливаясь слезами о том, что ранит его сотню раз, снова и снова.       И каждый раз Лань Чжань прижимал его к себе на долю сильнее и отвечал, что тогда будет любить его сотню и один.       Сегодня, поддевая записку онемевшими пальцами и переворачивая её, он ожидает, что его сердце не выдержит. Но этого не происходит. Ответ Лань Чжаня, написанный с другой стороны, до боли зауряден.       Я люблю тебя сотню и один.       А ниже, в уголке, он находит аккуратную подпись: «И всегда буду любить».       Так же, как и сердце, его ноги остаются твёрдыми. Он не знает, почему ожидал этого — как если бы не знал ответа заранее. Как если бы не знал своего Лань Чжаня. Как если бы не знал, что у Лань Чжаня всегда найдётся крупица любви в запасе для него, для них — особая, припасённая на дни, когда поверить в неё будет сложнее всего.       Этим вечером, когда возвращается из университета, Вэй Ин заходит в пекарню «У Коко». Один ореховый пирог, две яблочные булочки и пять молочных шоколадок — и он бежит домой, словно ураган, в руках которого — сладости для его возлюбленного.       Лань Чжань сидит в гостиной, на полу возле дивана — почти так же, как в тот роковой вечер. За исключением того, что сегодня вокруг него разбросаны листы, вероятно, с тестами, которые он должен перепроверить в качестве помощника профессора истории.       Эта привычка — раскладывать всё и наводить порядок, когда он не может найти покой, — присуща Лань Чжаню. В процессе он довольно часто переворачивает всё, что лежит вокруг него. Именно за этим Вэй Ин и находит его — хмурого, со взглядом, прикованным к стопке разложенных везде и рядом бумаг, которые он, возможно, пытался рассортировать по какому-то принципу. Смех вырывается из него прежде, чем он может его удержать.       Вздрогнув, Лань Чжань поднимает на него удивлённый взгляд. Прошло немало времени с тех пор, когда смех звучал в их доме в последний раз.       — Привет, — нежно говорит Вэй Ин, занимая место рядом на полу. — Мы можем поговорить?       Лань Чжань взглядом указывает на разбросанные вокруг него бумаги.       — Только если поможешь рассортировать их.       Вэй Ин снова смеётся, чувствуя себя живее, чем когда-либо за эти дни. Подобрав несколько тестов, он собирает их вместе в случайном порядке. Лань Чжань наблюдает за ним некоторое время, нахмурившись и поджав губы, а после осторожно забирает стопку из его рук и принимается перетасовывать их в нужном порядке. Вэй Ин сдерживает ухмылку и, взяв в руки другую стопку, повторяет за Лань Чжанем. Он начинает говорить только, как они погружаются в обоюдное молчание:       — Ты избегал меня.       Руки Лань Чжаня, в которых тот сжимал документы, охватывает мимолётная дрожь.       — Нет.       Вэй Ин кивает и пододвигается к нему.       — Позволь перефразировать. Ты прятался от меня.       Лань Чжань на некоторое время занимает себя бумагами, и Вэй Ин делает то же самое, предоставляя ему простор для раздумий. В следующий момент голос Лань Чжаня, заговорившего вновь, звучит очень-очень тихо:       — Я… боялся. Твоего взгляда. — Вэй Ин молчит, решительно сосредоточившись на бумагах. — Боялся, что… однажды… — Лань Чжань замолкает — и молчит настолько долго, что Вэй Ин поднимает на него взгляд, замечая, насколько дико-большими стали его глаза. Он видит на его лице настолько мимолётно-уязвимое выражение, что задумывается о том, чтобы сменить тему разговора. Или, возможно, послать всё к чёрту. Но он ничего не делает, потому что это важно — чтобы Лань Чжань вытащил всё это наружу. — Боялся, что однажды… увижу в твоих глазах презрение. Ко мне. — На его глаза набегают слёзы. — Я не знаю, как бы… как бы смог жить с этим…       Вэй Ин предполагал это, а теперь — слышит прямо — через голос, который любит больше всего на свете, и тревогу, открыто-обнажённую на любимом лице, и затруднённое дыхание, сквозь которое Лань Чжань выдавливает из себя слова — и это всё равно неприятно. Он забирает стопку бумаг из рук Лань Чжаня и откладывает её в сторону. А после подползает к Лань Чжаню туда, где он прислоняется к дивану, и садится на его колени, уперевшись коленями по обе стороны от его талии. Осторожный, он обхватывает его лицо руками.       — Чжань-Чжань, — тихо говорит он, ласково поглаживая щёки Лань Чжаня пальцами. — Ты — центр всей любви, что есть во мне. Если бы не ты, я бы даже не знал, что это значит — испытывать к кому-то привязанность. Или что значит смотреть в другие глаза и ловить ответный взгляд на себе, быть увиденным. Как думаешь, что от меня останется, если я потеряю тебя?       Лань Чжань опускает взгляд вниз, отчего по руке Вэй Ина стекает одинокая слеза. Он приподнимается и оставляет на его лбу поцелуй.       — Прости меня за то, что я сделал с тобой, с нами, — говорит он, скользя губами по его виску. — Но, Лань Чжань, ты давал мне сотню шансов на всю мою сотню оплошностей, так не дашь ли ты мне ещё один, чтобы исправить и эту ради нас?       Лань Чжань спрашивает, не поднимая взгляда:       — Даже после того, что произошло?       — Особенно после того, что произошло, — отвечает Вэй Ин.       Взгляд Лань Чжаня встречается с его очень медленно.       — Но я ранил тебя.       — Не сильнее, чем я — тебя. — Вэй Ин смотрит в его глаза всего мгновение, а после — прижимается к его лбу своим. — Помнишь то лето, когда тебя отослали насколько возможно подальше?       Лань Чжань кивает. Это не самое лучшее из их воспоминаний.       — Я просил тебя исчезнуть, и это было немного грубо, — добавляет Вэй Ин, — но ты вернулся ко мне. Почему ты сделал это?       — Ты на самом деле не хотел этого.       Лань Чжань нахмурился, словно обиделся на это вместо Вэй Ина.       — Не хотел, — согласился Вэй Ин. — Но почему ты так решил? У тебя не было причин верить в это.       — Были, — тут же не соглашается Лань Чжань — прямо как Вэй Ин и ожидал. — Я мог быть неуверен, но ты просил меня исчезнуть, а после, через три дня, расплакался об этом.       Вэй Ин смеётся.       — Верно. А помнишь, что ты сказал мне в ответ? Что моя реакция важнее всех этих грубых слов. Помнишь?       Вэй Ин никогда не забудет доброту, вложенную в эти слова в день, когда мир, несмотря на то, насколько велик он был, отказался поделиться с ним местом.       На самом деле, Лань Чжань стал причиной не только их воссоединения, но и того, что Вэй Ин взял себя в руки и дал жизни ещё один шанс. Все те бессонные ночи, которые он потратил на то, чтобы получить полноценную стипендию, были бы более невозможными, если бы рядом с ним в том промёрзлом подвале не было клюющего носом Лань Чжаня, уверяющего, что он не хочет спать.       Сегодня он делится с ним той же добротой, когда говорит:       — Для меня тоже, Чжань-Чжань. Разве твоя реакция не важнее того, что произошло? Неужели эта привилегия должна быть только у меня?       Взгляд Лань Чжаня по-прежнему печален.       — Это не то же самое.       — Лань Чжань, любимый, — говорит Вэй Ин. — Всякий раз, когда вспоминаю тот день, единственное, что я вижу перед глазами, — это тебя, надломленного и плачущего в моих объятиях, уверенного, что с тобой что-то не так. И каждый раз моё сердце разбивается на части, почему же это не одно и то же?       — Это ничего не исправит, — шепчет Лань Чжань. — Я предал тебя.       Вэй Ин тяжело вздыхает.       — А теперь внимательно послушай меня.       Лань Чжань открывает рот снова, но Вэй Ин прижимает палец к его губам, не позволяя сделать этого.       — Я ведь сказал: внимательно.       И Лань Чжань, смирившись, молча смотрит на него.       — Лань Чжань, тебе действительно нужно услышать мои мысли и посмотреть на произошедшее моими глазами, потому что ты смотришь на всё слишком резко, — говорит Вэй Ин. Он ничего не может сделать с отчаянием, которое пронизывает его голос. — Ты очень категоричен к себе и видишь произошедшее только со своей стороны. Здесь нет никакого тебя, обманувшего меня или… или предавшего меня, как ты, мягко говоря, некрасиво называешь это.       Лань Чжань вновь отводит взгляд.       Вэй Ин поддевает подбородок Лань Чжаня пальцем и поднимает к себе. Ему нужно, чтобы Лань Чжань видел его глаза; нужно, чтобы он понял, как много это для него, Вэй Ина, значит.       — Мне сложно сказать, что говорил я, а что… он… — Он не понимает, почему произнести имя Старейшины Илина вслух настолько сложно. — …Несмотря на всё очевидно-понятное, ведь за этой личиной был я, всё ещё я, и это было заметно даже тебе — было же? Те две недели смазались, я всё время улыбался и пялился в телефон, потому что… — Он замолкает и переводит дыхание. — Ты представить себе не можешь, Лань Чжань, каково это — видеть, как ты любишь. Это был ты, который чётко расставил границы в первый же день, и ты, который твёрдо стоял на своём в разговорах с… с ним и не делал никаких исключений, сколько бы раз он ни просил. Так что… Я не столько сосредотачиваюсь, как ты думаешь, на том, что испугало меня, сколько на грандиозном до и очень трагичном после. — Но это ранило тебя, — говорит Лань Чжань так же упрямо, как и всегда. — Если бы всё это было правдой, то всё было бы иначе.       — Ты слишком резко всё воспринимаешь, — не соглашается Вэй Ин. — Всё не так просто. Мне было больно, ты прав, но не в том смысле, в котором ты думаешь. Я был скорее не готов к этому и до определённого момента даже не подозревал, что одно конкретное воспоминание может запутать тебя. Лань Чжань, я со своей ужасной памятью — ты ведь знаешь об этом — даже понятия не имел, что, сам того не подозревая, напомнил о нашем первом свидании. И именно потому, что не подозревал, позволил сомнениям запутать себя. — Вздохнув, он вновь прислоняется к его лбу своим. — Меня очень злила сама мысль о том, чтобы делить тебя с кем-то, что кто-то может увидеть тебя таким, каким могу видеть тебя только я. — Он держит лицо Лань Чжаня в своих руках и смотрит настолько выразительно-прямо, насколько может, когда спрашивает: — Мы действительно собираемся забыть обо всём, что есть между нами, из-за моих мимолётных сомнений в тот момент, когда я просто запутался? Я не впервые сомневаюсь, Чжань-Чжань, ты знаешь это лучше кого-либо другого. Но именно то, что сомнения никогда не возникали в наших отношениях, не значит, что мы должны позволить им выиграть в тот единственный раз, когда они встали между нами.       То, как беспомощность, не покидавшая глаз Лань Чжаня все эти несколько дней, наконец-то исчезает в небытие, видно невооружённым взглядом.       — Я не мог забыть это.       — Знаю, любимый, знаю, — Вэй Ин оставляет поцелуи на его виске на каждом слове, которое произносит. — Но ты зря волнуешься. Ты был слишком жесток к себе, слишком несправедлив, малыш. В тот день произошло много всего, Лань Чжань, нам обоим было больно, мы оба боялись. Но я могу с полной уверенностью сказать, что ничего этого не произошло бы, если бы… — он вздыхает, —… если бы Старейшиной Илина был кто-то другой, а не я.       — Мы не можем этого знать, — возражает Лань Чжань.       — Я могу, — не соглашается Вэй Ин, оставляет поцелуй на его щеке. — Я знаю тебя и знаю лучше тебя самого, помнишь? Это ты сказал, а не я.       Впервые за всё это время, которое кажется сейчас вечностью, Вэй Ин видит во взгляде Лань Чжаня проблеск, похожий на надежду.       — Ты действительно думаешь, что мы справимся с этим?       — Пока мы вместе — да, Лань Чжань, я уверен, — Вэй Ин улыбается ему. — Вместе мы сильнее какой угодно проблемы, не думаешь? Моя ли разрушительная оплошность или твой жуткий старик Лань, мы справимся со всем. Помнишь наше первое свидание тем летом после твоего возвращения из Сингапура?       И вот, неожиданно, Лань Чжань фыркает, а в его глазах мерцает нечто похожее на слёзы.       — Палеонтологический музей, — нежно говорит он.       Возможно, то, что Вэй Ин чувствует щемящее грудь тепло из-за столь незначительного проявления нежности, всего лишь последствие-показатель того, насколько сильно он скучал по нему всё это время.       — Верно, — Вэй Ин улыбается ему. — Мы хотели сходить туда ещё в тот день, когда дядя отослал тебя подальше. И в итоге ты захотел исправить это, так сказать, вернуться к тому, на чём остановились.       Взгляд Лань Чжаня смягчается ещё сильнее.       — И это сработало.       — И вот он — наш ответ, — Вэй Ин наклоняется к нему и целует уже в другую щёку. — Ты спросил меня, с чего нам начать, а я ответил, что с того, на чём мы остановились. И начать бы я хотел с твоих поцелуев, по которым я очень, о-о-о-очень соскучился.       Некоторое время Лань Чжань просто смотрит на него — нежно и внимательно. А после наклоняется и целует его.       Обхватив лицо Вэй Ина руками, он тянет его вниз, на себя, и соединяет их губы так, как умеет только он — нежно, но уверенно, собственечески, надёжно и всепоглощающе — что происходит впервые за все эти дни и одновременно дарит вкус всего. Прощения. Надежды. Любви. Потому что это они — и это было и всегда будет так же естественно.       — За одну ночь ничего не изменится, — шепчет Вэй Ин между поцелуями, которые оставляет повсюду на любимом лице и которыми особенно тщательно собирает последние слёзы Лань Чжаня. — Но где-нибудь между моими ужасными печеньями в форме кроликов и твоими прекрасными записками к завтраку, думаю, мы сможем со всем справиться.       — Твои печенья в форме кроликов лучшие, — фыркает Лань Чжань.       — Всё, что есть в тебе, — лучшее, врунишка, — говорит Вэй Ин, утягивая его в новый поцелуй.       Их поцелуй только начинает превращаться в другой — более опаляющий, как вдруг Лань Чжань отстраняется и немного отодвигается от него, чтобы нагло, тяжело дыша, сказать:       — Записки…       Вэй Ин прерывает его стоном.       — Ты издеваешься сейчас, да? Из всех возможных моментов, чтобы побыть раздражительным, ты решил выбрать именно этот? И после того, как я предельно ясно дал понять, что расстаться с ними меня заставит только смерть?       — Мне не нравится, когда ты так говоришь, — сердится Лань Чжань.       Как и Вэй Ин.       — А я — когда ты динамишь меня.       — Мы должны быть благоразумным поколением, — объясняет Лань Чжань, словно настоящий ботаник.       Вэй Ин закатывает глаза.       — Ага, тогда мне нужно соответствовать этому определению и как-нибудь изобрести экологически полезное топливо или что-нибудь навроде.       Лань Чжань смотрит на него так, будто он — самый нелепый человек из всех живущих на этой загрязнённой и населённой доверху планете. Что справедливо. И тем не менее Вэй Ин смотрит на него с преувеличенной обидой.       — Что? Неужели ты не веришь в меня? Думаешь, что я никогда не смогу стать учёным?       — Вэй И-и-и-ин! — практически стонет Лань Чжань.       И Вэй Ин повторяет за ним:       — Лань Чжа-a-a-a-ань. Я ведь не говорю, что никогда не сделаю этого, а? Доверься мне, я всё спланировал. Мы постареем, облысеем, отрастим большие животы и не сможем гулять без трясущихся коленей, а Вэй-младший — ты понял — больше не сможет как следует взбодриться, так что нам останутся разве что поцелуи, обнимашки и ленивые ласки, и, я уверен, всего один хороший оргазм отправит меня к праотцам… и тогда я оставлю самое великолепное из завещаний. Только представь, Лань Чжань, как удивятся наши внуки, когда обнаружат, что всё, что им нужно будет сделать, чтобы забрать мои крутые изобретения, — это переработать тысячу стикеров, ха-ха! Они, таки, подумают: «Ого, вау! Да запросто!» — а потом — БАМ! Обнаружат на них все эти несколько тысяч «Люблю тебя». Как думаешь, они зарыдают в три ручья? Лично я уверен, что да. И вот так они узнают: ради некоторых вещей приходится заплатить немалым. Не находишь, что это полезный урок? Ну разве Вэй Усянь — не самый лучший и благоразумный дедушка из всех?       Вся эта бездумная болтовня была нужна ему только из-за того, что ничто не способно взбодрить Лань Чжаня больше, чем разговоры о детях, внуках и о том, чтобы состариться вместе. И вот, когда Вэй Ин заканчивает свой монолог, тот прячет своё лицо, потому что не хочет показывать так рано ни того, что улыбается, ни того, насколько он очарован.       Так что Вэй Ин притягивает его лицо поближе к себе и спрашивает:       — Как думаешь, почему я не стал упоминать Ланя-младшего? А всё потому, что он вечно молодой.       И это помогает. Заставляет Лань Чжаня, сдерживавшего себя, рассмеяться. Он мгновенно и насколько возможно сильно сжимает губы вместе, но это никак не помогает ему скрыть дрожь во всём теле. Вэй Ин любит, когда Лань Чжань такой. Любит особенно сильно тогда, когда за всем этим скрывается какая-нибудь определённая причина. И до безумия сильно любит вызывать у него смех.       — Очень нелепый, — говорит Лань Чжань, вытирая выступившие на глазах слёзы.       — Вместе с этим всем… — Вэй Ин, который за это время, смеясь и улыбаясь, сполз с коленей Лань Чжаня и развалился на полу, поднимается обратно, — я очень голоден. Что у нас на ужин? Предвижу, хм, вареники.       — Всё, что захочешь, — Лань Чжань кивает, а мгновением после с очень плохо скрытым блеском в глазах спрашивает: — Мне кажется, или я почувствовал запах орехового пирога, когда ты вернулся домой?       Он выглядит настолько беззастенчиво оптимистичным, что Вэй Ин, не сдержавшись, целует его снова.

***

      Эпилог       Они справляются. Находят способ.       По крайней мере, когда Лань Чжань заходит через четыре месяца после в гостиную и находит там коричневую коробку с оставленной сверху запиской «Скоро вернусь, крольчонок», всё выглядит именно так.       Внутри Лань Чжань находит пару сетчатых чулков, пушистые кроличьи уши и самый ярко-чистый халат из всех, которые он когда-либо видел. Мурашки пробежали по его спине от всего лишь одного прикосновения к этому материалу. Ему нравится обряжаться в предпочитаемые Вэй Ином цвета в пределах их спальни. В этом было нечто странно-сокровенное — в том, чтобы в нём нуждались и обладали. За последний месяц они также выяснили, что Вэй Ину это нравится не меньше, чем ему. Видеть Лань Чжаня в своих цветах — или, говоря иначе, — в цветах Старейшины Илина.       На то, чтобы Старейшина Илина перестал быть болезненной темой, ушло чуть больше месяца. Два — чтобы превратить это в шутку.       Лань Чжань первым разбил этот лёд. В день, который был посвящён уборке. Вэй Ин, который пытался передвинуть диван, сдался после двухминутного сражения и рухнул на него, словно мешок картошки. Лань Чжань, который наблюдал за ним с метлой и совком, чтобы убраться под диваном, с жалостью посмотрел на Вэй Ина и сказал:       — А Старейшина Илина сдвинул бы его за секунду.       Челюсть Вэй Ина валялась на полу на протяжении целой минуты. А после он словно бы снова воспылал силами. Потому что, когда Лань Чжань попытался справиться с задачей вместо него, он отодвинул его в сторону и ловко, всего за одно движение, сдвинул диван вбок. Никто из них не удивился. Лань Чжань видел бицепсы Вэй Ина, а тот — какой эффект они производят на Лань Чжаня. Так что после того, как они закончили с уборкой, Вэй Ин опрокинул Лань Чжаня на всё тот же диван и довёл до полного исступления.       А на следующий день он очень целенаправленно добавил в корзину новый вибратор, сказав:       — Теперь, когда нам стало доподлинно известно, что тебя очень даже привлекает моя дэдди-версия, думаю, нам стоит получше раскрыть твой своего рода кинк на Старейшину Илина.       Сидящий рядом Лань Чжань очень сильно ткнул его локтем в бок.       Вэй Ин тут же обиделся.       — Какого чёрта? У тебя что, ещё и садистские наклонности объявились? По ночам кусаешь, значит, а днём — ставишь синяки?       С этим вместе Лань Чжань наклонился к нему и укусил за мочку уха вдвое сильнее.       — Неправда. Я кусаю тебя и днём.       Дважды оскорблённый, Вэй Ин мстительно добавил в корзину ещё и пару голубых наручников.       — Для твоего очень заслуженного наказания.       И ни за что на свете Лань Чжань не признается в том, в какой жар его бросили эти слова.       Впрочем, в другой день Вэй Ин не выглядел слишком обиженным, когда Лань Чжань ударил его по лодыжке за излишнее веселье, которое он проявил в разговоре с продавщицей в торговом центре. Вместо этого он смеялся и дразнил Лань Чжаня за то, что он самый ревнивый человек из всех.       На что Лань Чжань ответил ему убийственным взглядом и самоуверенно заявил:       — Сказал тот, кто приревновал к самому себе.       И ушёл из торгового центра, оставив Вэй Ина, разинув рот, смотреть ему вслед.       Ближе к концу второго месяца Не Хуайсан и Цзян Ваньинь подарили им дорогую романтическую путёвку на выходные на виллу у берега моря в качестве извинения. Ни Вэй Ин, ни Лань Чжань не видели в этом какой-либо необходимости, но так или иначе приняли подарок. Так что они провели целые выходные, прогуливаясь по местным ремесленным рынкам, бегая по берегу в окружении волн и трахаясь, как кролики, в нелепом, оформленном в романтическом стиле отеле, где было не менее нелепое джакузи в форме сердца и избыток всего бесплатного.       Эти особенные ночи, когда, как говорит Вэй Ин, они могут вытащить наружу его кинк на Старейшину Илина, со временем стали чем-то постоянным. «Потому что негоже разбрасываться единственно-хорошим, что вышло из этой горы неурядиц», — сделали они весьма рациональный вывод.       Тем не менее, несмотря на их постоянство, эти ночи так или иначе стали главным событием недели для Лань Чжаня и всякий раз будоражили его до глубины души. Их сексуальная жизнь не была скучной, но в той силе, которая сопутствовала Старейшине Илина, было нечто особенное. Лань Чжань не представлял, как у Вэй Ина получалось это делать, но определённо восхищался этим.       Впрочем, только в действиях, все из которых имели в личине Старейшины Илина предел. В момент, когда Вэй Ин раскрывал свой глупый рот, его фасад начинал трещать по швам. То, что он не мог повторить манеру разговора Старейшины Илина, было в равной степени и уморительно, и очаровательно.       Несмотря на всю откровенность своей дэдди-версии, скрытой за сообщениями, Вэй Ин невозможно-неспособен проявлять то же бесстыдство и в реальности. Он ужасен в этом до того, что смущается, пугаясь собственных слов. Даже при всём своём бесстыдстве, в том, что он говорит, есть нечто невинное, что невозможно скрыть, если он не находится вне поля зрения Лань Чжаня. В первый раз, когда он попытался вести себя в разговорах в постели так же пошло, как и Старейшина Илина, он сначала нашептал Лань Чжаню на ухо длинное, похожее на «если ты не отдашься мне сам, мне придётся заставить тебя», а после — резко отстранился, совершенно пунцовый. После двух неловких секунд, в течение которых они смотрели друг на друга, они оба взорвались смехом.       Это стало для них и уроком, и откровением. Откровением — и весьма ироничным, — потому что бесстыдство — наиболее выразительное отличие из всех, которые есть между Старейшиной Илина и Вэй Ином. Уроком — потому что, если они действительно хотели пробудить в Лань Чжане кинк на Старейшину Илина, Вэй Ину нужно было научиться держать свой рот в постели на замке.       Это исключительно тяжело, но достаточно выполнимо, как доказали некоторые из попыток.       Вечером, согласно инструкции, Лань Чжань надевает всё, что было в коробке. Только что из душа и весь укрытый любимым запахом, он облачает своё тело в нежнейший красный халат. Оно яркое — это чувство, играющее, загорающееся в нём от контраста ткани, лёгшей поверх объятых жаром чёрных сетчатых чулок. Настроенный на приятное, он вынимает из шкафа повязку на глаза и оставляет на тумбочке возле лампы. У него есть некоторое предчувствие, что конкретно сегодня он захочет испробовать острые ощущения.       Как раз в момент, когда он в завершении образа нанёс на губы блеск, сначала издал трель его телефон, оповещая о новом сообщении, а после — дверной звонок. Он немного улыбается и также едва закатывает глаза, когда берёт в руки телефон, уже предвидя очень заманчивое сообщение. И разумеется:       Старейшина Илина       Папочка дома, крольчонок 😉