puzzle box

***

Корвет мамы под задницей ощущался как необузданный жеребец. Купленный в момент слабости и краха самооценки, кабриолет выгуливался лишь в дни неожиданной маминой эмансипации, в компании других омег. Будучи инструментом возбуждения веры в себя, данная машина была пропитана омежьей гордостью, которую Минхо в Хенджине, к которому направлялся, не то что не хотел давить, а глубоко зауважал и намеревался просить у нее прощения. Этот сверкающий желтый самолет должен повысить шансы на успех перед стеной Хвановской обиды, и, что греха таить, составить достойную конкуренцию злосчастному Харлею с его неприятным хозяином. Альфа даже намеревался заехать по дороге за баллончиком с краской, чтобы на асфальте, под окном Хенджина, написать что-нибудь до блевоты радугой милое с нотками пошлости. Может даже нарисовать член вместо восклицательного знака в конце. Хёнджину всегда импонировал его ублюдский юмор, он оценит. Шикарнейший план оборвался даже не от того, что время было глубоко ночное, все магазины, где в теории эта краска могла продаваться, закрыты, и дети, что обычно ей баловались, давно по кроваткам прятались, а потому что мандраж, который и не намекал о своем появлении, нарисовался в тот момент, как Минхо в город заехал. Так что, вместо краски и громких заявлений под ногами-скромный набор альфы: шампанское, букет цветов и тортик. День рождения же, в конце концов. Минхо своим желтым ковром-самолетом весь проезд занял, остановился аккурат у подъезда, жопой даже врезался в ненавистный мотоцикл, переминаясь с ноги на ногу в нерешительной борьбе. С одной стороны, надо сразу использовать весь арсенал и сражать омегу всем, что успел урвать в круглосутке. С другой же, не хотелось, чтобы соседушка Хвана за всем этим наблюдал и делал для себя неверные выводы. Было решено взять только букет. Шампанское удобно устроилось между сидениями, а тортик подождёт немного на пассажирском. Волнение холодным потом по пояснице проходится, дыхание сбивается предвкушением, и лестничный пролет преодолевается слишком быстро. Минхо дольше мнется у самой двери, решая, что будет уместней для его появления почти к часу ночи-звонок или стук. Кулаки о шершавую поверхность бьются со вкусом, громко, настойчиво, будто это сосед снизу пришел жаловаться сразу и на шум и на потоп, а не Минхо со своим опоздавшим «я не договорил». Хенджин открывает в одной рубашке, больше него размера на два, а учитывая как быстро, в глазок он не смотрел. У него по губам помада криво размазана кровавыми пятнами вправо, на бедрах узоры хаотичные до колен этой же алой массой, и глаза блестят ни то от алкоголя, ни то от слез. У омеги губы трясутся, он их поджимает, сглатывает такой ком, что позвоночник выпрямляется. Рука сама собой дверь отпускает, Хенджин делает пару шагов назад, но альфа понимает, что это не приглашение. -Какими судьбами? Однажды Хван узнает, что насмешливый тон и руки, которые он в попытках защититься складывает на груди, не выглядит как уверенность и индифферентность. Но пока ему всего двадцать два, и он броней обрасти не успел, поэтому наспех накидывает на себя щиты тоньше марли, чтобы ранимую душу прикрыть вместе с открытым сердцем. Минхо снова во всем этом маленького котеночка видит. Немного дикий, нашкодивший малыш, чья шерстка дыбом встаёт. Котенок выгибает спину, готовясь к нападению на опережение. Минхо не страшно стать для него точилкой для когтей, но сильней хочется пригладить распушившийся хвост, довести зверька до громкого мурчания, дать привыкнуть к своим рукам. Забрать его себе и спрятать за пазухой. -Так у тебя вино заканчивается,-кивнул он на почти пустую бутылку в руках Хвана,-и я шампанское привез. Глаза в глаза. Каждый из них эту нить невидимую между ними рвать не хочет. Альфа в омутах напротив тонет среди обид и страха, ищет последнюю крошку влюбленности, уповая на помилование. И глубоко нырять не надо, вся привязанность и нежность на поверхности плещется, надеждой подсвечиваясь. Чужой печалью сердце Ли сжимается, наказывает само себя за слепоту и черствость. Тянет себе вновь соврать, чтобы вину спровадить, но больше альфа в кукольном театре собственного режиссирования жить не сможет. Омега собирается быстро. Одергивает себя каждый раз, когда в спешке начинает на бег переходить. Вместо душа салфетки для снятия косметики справляются с картинами на теле. Красивое белье лишь для внутренней уверенности в себе, альфа его сегодня точно не увидит. Дырявые джинсы, пожалуй самая дорогая вещь в гардеробе, самые удобные для прогулки в летнюю ночь, несмотря на то, что ранее одевались лишь раз, на неформальную, но стратегически важную встречу с одногруппниками в клубе. Легкая рубашка из льна просвечивала мраморную кожу в тех местах, где плотно прилегала, и свободно лежала по фигуре, добавляя небрежность в образ. Хенджин ни в коем случае не старался, одел буквально то, что первое под руку попалось. Парфюм известной фирмы, подарок Чанбина, лишь мелочь, деталь каждого образа, собственно, как и украшения из серебра на шее и запястье. Хёнджин ни в коем случае не боялся опоздать, перепрыгивал ступеньки только от того, что лестница в подъезде немного крутовата. И вовсе не выглядывал он в окна на каждом пролете, высматривая широкую спину, просто само на глаза попадалось. Хенджин ни в коем случае не волновался. Он у двери железной, что его от улицы и альфы отделяла, остановился, только чтобы проверить ключи, которые так в карман и не убрал, телефон, который никогда не звонит, и небольшую наличку, которую оказывается забыл, но не страшно. Минхо докуривает уже третью, но не потому что ждал долго, а потому что подряд, без перерыва. Он бёдрами на капоте расположился, спиной к подъездной двери, чтобы не томить себя торопливым ожиданием, поэтому не успел среагировать, когда омега на пассажирское по-хозяйски приземляется. Альфа в целом-то и не против, там сегодня его законное место, но тортик стоило перед этим убрать. Хенджин свою ошибку понимает лишь на секунду позже того, как её можно было бы исправить. Старший суетится, оббегает машину, выкидывая окурок в урну, и масштабы бедствия оценивает. Для начала, машина не пострадала. Проблема даже не в химчистке, которая в копеечку влетела бы, и даже не в маме, которая бы прировняла это происшествие к аварии, а в том, что в кабриолете всего два места, и если бы одно из них было в креме, то романтической поездки не свершилось. Светлые джинсы на упругой заднице кстати тоже были в своем первоначальном виде. Минхо проверил на совесть: присел на корточки, обхватил омегу за бедра, фиксируя, и детально рассмотрел каждый миллиметр, немного притормаживая время от времени, стараясь дыхание свое выровнять. Пострадал только торт, зато крафтовая упаковка прошла краш тест и получила высшую оценку. Хёнджин, как только краска с лица сползла, даже поинтересовался содержимым, подметив, что не так уж все плохо с этим слоистым лакомством. Альфа за дорогой старался посматривать, а вот следил он внимательно только за Хваном, устремляя все свои фибры для разоблачения его настроения. Шампанским Минхо любездно стрельнул еще во дворе, немного проливая его на сидение Харлея, что чисто случайно рядом оказался, и сейчас мог впитывать глазами то, как капля шипящая по подбородку с уголка рта сбегала к шее, как глазки младшего загораются огнями ночного города, как алые губы распухали от частого облизывания юрким, слегка заплетающимся язычком. Слова в горле встали, говорить не хотелось. Хотелось впиться жадным поцелуем, украсть мягкость чужих стонов, выпить до дна омегу вместе с шампанским, бурлящим в его крови, но альфа боялся опьянеть. Не от алкоголя, а от собственных желаний, которые под кожей гореть начинают каждый раз, когда Хенджин оказывался рядом. Омега глазами бегал по старым знакомым улицам, лишь бы не зацепится за любимый профиль, сдаваясь окончательно. Хенджин ещё не понимал, что давно оборону не держит, сам в руки любимые идет, на все давно уже согласен. Громче любого крика его бесхитростные махинации с сообщениями, очевидны все его игры, обнажены все его чувства. Хван-открытая книга, жаль лишь, что Минхо способен читать только шрифт Брайля. Альфа нерешительно тянется к пассажирскому, у омеги мурашки по коленкам голым бегут, он ласку эту с ужасом ждет и о ней же мечтает заветно. Хенджин вздрагивает, не веря вниз на ноги свои смотрит. Он фантомно уже чувствовал руку Ли на своем колене, помнил эти касания прямолинейные, и никак не ожидал ощутить нежность подушечек пальцев на своей сжатой ладони. Минхо поглаживает, мягко нервный спазм снимая, проникает в кулачок, сплетает их пальцы, сжимает чужую руку в своей. Это касание кажется самым интимным, что было между двумя любовниками. Хёнджин, сознательно обрывая себе сердце, любуется легкой блуждающей улыбкой на красивом лице, и не сдерживает в раненой душе слезы, позволяя им затопить свои ещё наивные глаза. Минхо этого не замечает. Он словно впервые за марафон глубоко вдохнул кислород. Грудь больно сдавило, разрывая легкие, до тошноты пуская по телу озноб. Зато в голове ясно и пусто. Сколько бы Минхо не курил, длинные тонкие пальцы в его руке куда быстрей кратковременно расширили сосуды в его голове, даря бесплатно дофамин такой дозой, которая сейчас могла убить не привыкшего к счастью мужчину. -Можно назвать тебя ласково? Голос младшего слегка хрипит от сладких пузыриков, но вопрос сквозит нежностью, запыленной бутафорской игривостью. Омега правда этого хочет. Хочет притвориться, что они настоящие. -Как? Голос Минхо тихий от тяжести его не сформированных чувств. Он поддержку ищет там же, в чужой ладони, сжимая её сильней. -Котик. Младший плечами ведет. Но безразличия в нем на самом деле столько же, сколько и гордости. Хватит только на короткий спектакль. -Банально. -Ммм.. зайчик? -Пошло. -Малыш? -Не соответствует действительности. Альфа удовлетворенно грудную клетку расправляет, ухмыляясь и демонстрируя крепкие мышцы под белоснежной футболкой. -Тогда комар,-фыркает Хёнджин. -Чего это? -Да заебал потому что! Они оба смеются, разбивая наконец в прах натужную атмосферу. Омега шутливо руку свою из захвата выдергивает, пока Минхо его поймать пытается, пальцы мажет в расплющенном торте, тянется к наглой морде, чтобы запачкать красоту, спрятав её от себя в первую очередь. Ли хрупкое запястье перехватывает, ногтями не намеренно щекочет сплетение вен, тянет сладость ближе. По особенному уверенно и не спеша, альфа крем с пальцев губами собирает, приоткрывает их, чтобы попало на чувствительные десна, слизывает. Кончик горячего языка между указательным и средним протискивается, пухлая верхняя сжимает костяшку, это все больше напоминает поцелуй, поджимающий их животы. Минхо легонько целует ладонь, метит сахаром сгибы. Оба чувствуют в этом моменте свое поражение. Оба совершенно не против. -Знаешь,-начал было со всем проникновением в проблему альфа,-называй меня «сокровищем»,-Хенджин фыркнул и не удержался от усмешки,-что?! Ты, такого как я, больше не найдешь! -Да и слава богу! Ответ слетает с губ мгновенно. Хван экспрессивно вскидывает голову, отпивает шампанское из горла, словно затыкая себе рот. Эмоция настолько настоящая, что не ранит, а почти сразу убивает четырех палубный корабль по имени Минхо. Хенджину-то кажется, что он попал в айсберг, и у того в темной пучине весь стержень, от глаз спрятанный, даже не шелохнулся. Хотя омега все равно жалеет, он не хотел на этой идеальной глыбе оставлять кратор, он хотел этот лед согреть и растопить. Коснуться его своими пламенными чувствами, обрекая вместе сгорать. Минхо громко причмокивает прилипшим к небу языком, чтобы скрыть свое увечье, улыбается коротко посевам вдоль дороги, на которые падает свет фар. Хенджин в мыслях своих тонет, не замечает возникшего молчания. Они давно проехали черту города, мимо пропустили поворот на старую деревню. Если бы альфа решил сейчас похитить омегу, чтобы после убить, растерзав его плоть, то его бы никто не нашел. А ещё, кажется, это было бы менее болезненное будущее, чем то, что ждёт Хвана. Он сам сбежал, сам отверг, но теперь до горьких слез больше всего боится рассвета. Минхо съезжает с дороги в двухста метрах от крайних посевов. Он здесь явно не первый, дорога заезжена. Поле ещё в начале весны готовили к засадке, но по каким-то причинам оно осталось голым, зарастая высоким сорняком. Альфа присмотрел его еще в прошлый раз, и, забирая Хенджина ночью в неизвестность, подумал именно о нем. Ветка ударила громко по лобовому и прошлась со свистом в паре миллиметрах от лица младшего. -Минхо, куда мы едем?! -Мы почти на месте. В минутах в десяти их ждал поворот и ещё более узкая тропа между высокими заборами, по которой кабриолет летел как родной, затем небольшой, самодельный серпантин, где пришлось погазовать, и наконец крутой подъем. Весь этот извилистый путь вел к поразительному виду на ночной Чхонджу. Редкие огни, освящающие дороги, вырисовывали ярких змей, фонари у домов как звезды раскинулись в хаотичном порядке. Город, который словно возрос в горнистом котловане, сладко спал. Под таким видом, родной дом переставал веять скорбью и мучением. Сейчас он как тихая гавань застыл в своем уютном покое. -Красиво. Хриплый голос омеги можно было оправдать долгим молчанием, шампанским, великолепным видом, или, все же, чужими юркими пальцами, что сейчас прядь непослушных волос за ушко заправляют, опаляя своей мягкостью Хванову щечку. -Очень. Минхо всем сердцем согласен, правда на город и не взглянул пока. Он улыбается с хитрым прищуром рассматривая любовника перед собой, хотя ничего коварного в его голове не рождается. Скорее детское веселье, что исходит от самодовольства. Он смог хоть немного удивить, и кажется даже порадовать. -Зачем ты меня привез сюда? -Как же? Красиво ведь, сам сказал. Альфа снова в свою скорлупу лезет, запирает дверь на ключ из ухмылки, и в позу встаёт, не пускает. Хенджин раздраженно закатывает глаза и вновь делает глоток шампанского, устраиваясь удобнее. -Если ты хотел просто узнать моё мнение, то ты его услышал. Можешь смело возить сюда своих новых шлюх. Яд из омеги через край переливался. Не мудрено, внутри давно гнили самые светлые чувства и несколько жизненно важных органов. -Мне не нужны новые шлюхи!-запал Минхо громко летит в тишине, но гаснет, как только альфа понимает, что сказанул,-да блять,-он по лицу себя ладонью бьет, и к Хвану всем корпусом разворачивается,- Хенджин, ты не моя шлюха, ты вообще не шлюха! -Да ну?-с издевкой отзывается младший,-и кто же я «твой»? М? Альфа было открыл рот, чтобы достойно встретить эту язвительную улыбочку, но как рыба глотает воздух, в котором чувствуется тление его уверенности. -Хенджин… -Что «Хёнджин»? Чего ты хочешь добиться всем этим, Минхо? Ещё одного перепихона? -Да при чем здесь..-альфа чувствовал давку в районе шее, Хенджин удавку затягивал и в спину Ли толкал, заставляя душить самого себя,-что ты вообще хочешь услышать от меня, я не пойму?! -Я? Да ничего! Мне от тебя ничего не нужно, даже слов. Это ты приперся ко мне домой. Снова. Минхо совсем растерялся. Он и не думал о том, что надо что-то сказать, что нужно вообще разговаривать. Его штормит из стороны в сторону, от злости к вине, и такое было лишь при Джисоне. Это осознание паникой на голову рушится. Хан из тех омег, с которыми сложно спорить, из тех, кто на каждый твой аргумент найдет десять других, обязательно ими задавит и как всегда прав окажется. Минхо с ним очень давно спорить перестал. С Хёнджином все иначе было. Всегда уступающий, внимательный и не требовательный, омега всегда держался за альфой, а не стоял напротив на воображаемом ринге. И Минхо искренне казалось, что дело в статусе их отношений, но видя сейчас на лице омеги не свойственную, для него самого непривычную надменность, ловя его дискомфорт, альфа впервые понимает, что дело не в статусе, а в характере, который Хёнджин сейчас всеми силами ломает. -Но ты же поехал. Я не заставлял тебя. Воцарилось молчание. Омега проклинал себя мысленно за эту слабость. Он убеждал себя, что ему лишь интересно, что же дальше будет, чего Минхо от него хочет. Разве он не знал, что снова будет больно? Отнюдь. Просто он эту боль желал. Он ей живет последние месяцы. Мотыльки тоже летят на самую яркую лампочку, обжигаясь о плафон. -Джини, я виноват,-звучит не то чтобы неуверенно, скорее сковано,-я вот в этих всех речах профан, но я не хочу, чтобы ты ТАК меня воспринимал. Ты для меня не шлюха, никогда бы так о тебе не подумал. И да, я здесь, потому что я этого хочу. Хочу сегодня, сейчас быть здесь с тобой. У Хвана сердце обливается кипятком. Тепло, но чертовски больно. -Мне кажется я ясно дал понять тебе в прошлую встречу, что меня эти отношения больше не интересуют. Язык вяжет обидой от слова, которое так не крепится к формату их связи, потому что отношения для Хенджина, это о чем-то крепком и важном, а он теперь всеми силами убеждает себя, что ему, как и альфе, это все совсем не дорого. -Да, я помню, ты уехал из-за меня. Но я так и не понял, чем я тебя обидел? Хенджин издает нервный смешок, дергает плечами слишком резко для того, кто хочет показать свое безразличие. -Ничем. Просто больше меня не интересуют короткие встречи ради секса,-это показалось омеге недостаточно колючим,-ради секса с тобой. Альфа усмехнулся. -Ну давай, скажи ещё, что секс у нас был так себе! Хенджин не отвечает, чтобы не ласкать эго старшего, и это эго от молчания ущемляется. -Получается,-делает неожиданный вывод Минхо,-тебя устраивали наши отношения, но ты влюбился, и вместо того, чтобы признаться в этом, ты просто решил выбросить меня и идти дальше! А когда я к тебе как собачка прибежал, ты пожалел мне всего худшего, трахнул меня, оборвав мне оргазм именем другого альфы, а теперь намекаешь, что проблема вообще была в сексе?! А ты вообще уверен, малыш, что ты хоть немного был в меня влюблен? Омега смотрит на альфу не моргая. И чем сильней Ли злится и жестикулирует, тем больше Хван застывший гипс напоминает. Но его нижняя губа под конец начинает дрожать, глаза наливаются влагой, капилляры лопаются, как и натянутые нервы. Хенджину бы сейчас разораться, выплевать из себя мертвые ткани своих чувств, послать Минхо нахер, и прогуляться пешком до дома, надышавшись кислородом, которого сейчас не хватает. Но он лишь молча звонкую пощечину оставляет, да с такой силой, что верхняя пухлая губа мужчины, которая так полюбилась младшему, рвется в складочке, немного окрашивая удивленный изгиб рта в алый. -Я любил тебя с самой первой нашей встречи. С самого первого взгляда. Я тенью твоей был, чтобы быть рядом, ради того, чтобы хоть крошечное место в твоем сердце заполучить. Но ты лишь убивал своей больной привязанностью к Хану и себя, и меня. Меня для тебя даже не мало, меня для тебя просто не было. Надломленная хриплая исповедь выворачивает ребра, чтобы достать за ними окаменевшее сердце Минхо, сжать его, забрать для себя хотя бы немного сожаления. Гранитная слюда, на вид покрывающая орган, на деле оказывается лишь тонкой засохшей корочкой свернутой крови. Вместо сожаление, из сжатой ладони правды, льются жалкие остатки эритроцитов. Чистое ночное небо грохочет громко, но они этого не слышал. Омега слишком занят слайд шоу из своих жалких попыток приручить, а у альфы уши заложило от давления. Минхо глаз от лица Хвана, прекрасного даже в своей подавленности, оторвать не может. Горе растекается по венам с пониманием, что этот омега больше не подпустит к себе, и это правильно, заслужено, но кажется только рядом с ним трава зеленее и воздух свежий. Отчаяние толкает ближе, страх просит вновь коснуться, чтобы почувствовать, что Хенджин пока ещё здесь. -Не плачь,-просит Ли, стирая большим пальцем с мягкой щечки прохладную каплю. -Я не..дурак, это дождь! Понимание приходит поздно, буквально в тот момент, когда проливной дождь стеной на них рушится с оглушительным громом. Младший глаза на небо рассерженное поднимает как виноватый ребёнок, не замечает возни альфы сбоку, отпускает свою боль, освобождая душу для чего-то другого. Минхо в панике ищет кнопку поднятия крыши, но та словно прячется от него по салону. Заранее он этим вопросом не озадачился, на дождь не было и намека. Хотя и в сердце тоже ожидался штиль, но теперь по всем фронтам буря. Когда их наконец отделяет от дождя, альфа включает печь на полную мощность, проверяя все ветродуи и обогрев сидения. Но они уже успели промокнуть до нитки. -Сильно замерз?-он скользит обеспокоенным взглядом по омеге, пока выруливает обратно. -Не меньше твоего. -Я-не страшно. А тебе ещё рожать. -Не от тебя же, так что тебе переживать не о чем. -Хенджин, блять, сконцентрируйся!-машет раздраженно Ли в лобовое, на котором дворники еле справляются,-вон, ливень стеной стоит, не видно ни черта. -Так ты же за рулем, а не я! На этот аргумент Минхо не находит, что сказать, собственно как и на предидущие, выворачивающие органы, тоже. Хочет рассказать, какие чувства испытывает, но сам не знает, как они называются. Он с ними ещё сам не познакомился. Поэтому дорога в тишине ведет их к ближайшему мотелю. Но, уже спрятавшись под козырьком вывески, куда вообще-то автомобилям заезжать нельзя, слушая успокаивающий шум дождя, звучит признание. Искреннее, одновременно не решающее ничего, но значащее слишком многое. -Ты мне постоянно снишься, Джини. Ты-мое море.

***

-Давай в душ бегом. Хенджин и не собирался противится. Он дрожал, и дрожь эта била изнутри, никак не давая надежды на то, что согреться вообще будет возможно. Он не чувствовал свои пальцы, не ощущал как они сжимают ручку двери, как тянут промокшую одежду, как регулируют душ. Да и обжигающую температуру воды он ощутил только, когда вся ванная комната погрузилась в пар, и его обнаженная грудь взяла на себя удар. До красноты распаренная кожа вызвала лишь больше трясучки. Он не знал про свои безмолвные слезы, позволяя им смешиваться с проточной водой и утекать в канализацию, подсаливая ее своей болью. Омега их не звал, поэтому и не сдерживал. Это его душа оплакивала глупые надежды на освобождения от никому ненужных чувств. Всего одна фраза, а Хёнджин уже задыхается от бессилия и понимания. Он разлюбит этого мужчину только в том случае, если перестанет что-либо чувствовать вовсе, и когда дыхание его исчезнет, как и стук сердца. А пока этого не случится, он будет помнить, что Минхо назвал его своим морем. Будет это хранить где-то в самом центре своего сердца. Опиум. То, что облегчает теперь его боль, но и то, что убьет его окончательно. Минхо хватило только на то, чтобы скинуть с себя неаккуратно обувь. Его влага и прохлада дождя не беспокоила, все его думы были куда холодней и неприветливей. Что-то щелкнуло, как выключатель, и теперь понимание буквально набросилось на него. Он оказался совершенно беззащитным. Их встречи с Хёнджином закончились. Это факт. И дело не только в твердом намерении младшего наконец отказаться от столь губительной связи, а еще и в том, что Минхо самому от себя теперь противно. Он никогда их ТАК не видел. Да, если хорошо подумать, он хитрил и сам от себя прятал правду, никак не обозначая то, что происходит между ними. Он оставил этот котел болезненных чувств омеге, позволяя ему в нем одному гореть. Сейчас альфе на ум про себя приходит только сравнение с раненым хищником, который бросается на красивую лань, в попытках спасти свою умирающую тушку с помощью калорий, забирая плоть невинной жертвы. Хван думал, что счастлив, что оказался в объятиях того, в кого влюблен. Но единственный счастливчик тут-Минхо. Омега, как самый плодородный чернозем принял в свое царство полуживой сорняк, отдал ему свои витамины, подпитывал его и восстанавливал, пока не понял, что приютил у себя самый настоящий борщевик. Паразит. Червь. Пиявка. Он большей непростительности в жизни своей не совершал. Он мужчина, он альфа, он старший. И он по всем этим фронтам проебался, свесив свою протухшую личность на плечи молодого, влюбленного по уши омеги. Альфа присел на край кровати, с сожалением уставившись на незакрытую дверь напротив. За окном все также барабанил дождь, завесив номер скорой дымкой своего настроения. Свет проникал только из щели вместе с горячим паром, который сильно контрастировал с прохладой номера. От всего этого было как-то тошно и тоскливо. Не помогло бы сейчас даже напиться. Минхо находил себя в руинах. И его жизнь не сегодня разрушалась, просто потеряв себя, он на обломки внимания не обращал. А теперь уже и терять нечего. Ему жизнь свою заново нужно начать, построив свой дом с нуля, начиная с фундамента внутри себя. И кажется, что ничего не жаль. Не жаль тех долгих лет, что вели к браку с Ханом, но закончились так некрасиво и недостойно. Не жаль нелюбимую работу, которая дарила безопасность. Не жаль даже того, что больше некого назвать другом. Может он и потерял все, в том числе и себя, но если посмотреть с другого угла, больше нет оправданий для того, чтобы рвать себя на лоскуты ряди того, что ему впрочем и не нужно. Удивительно, но именно безразличие спутник принятия. Безразличие лучшее чувство, если не равняется пустоте. Только одно сжимает сердце худой тоской. Картинки ближайшего будущего, где Хёнджин покидает его автомобиль возле своего подъезда, но уже в последний раз, видятся Минхо четко, но бесцветно. Омега больше не подпустит его к себе, и, честно говоря, альфа тоже больше близко не подойдет, боясь разбить залатанное сердце. Если они однажды вновь встретятся, даже привет друг другу не скажут. Хёнджин покинет его, чтобы найти свое счастье, свою другую любовь, завести семью и не вспоминать Ли. Минхо не хочет стать для него уроком, или призраком, не хочет быть синонимом слов мука и сожаление. Альфа не хочет, чтобы заканчивался этот гребаный дождь, чтобы не вести младшего туда, где их истории разойдутся. Дыхание спирает от ощущения разлуки. Тело двигается как на автопилоте, активируя инстинкты, спасая себя от боли и гибели. Ли, хоть его и потряхивало от волнения, твердые делал шаги, но совершенно неуверенный в себе, в своих чувствах, и в возможных последствиях. Он толкает приоткрытую дверь, перестает дышать от предвкушения, не пуская горячий пар в легкие, и делает шаг вовнутрь. Маленькая комната почти полностью была занята открытой душевой, оставляя небольшое пространство для зеркала и вешалок. Знакомую точенную фигуру окутывал туман, ласкающий напряженную спину. Минхо казалось, что он видит ангела, чьи белые крылья испаряются на его глазах. Альфа проглотил язык, забыл родную речь, потерял тонус жевательных мышц. Альфа просто превратился в нечто, растекающееся сейчас под ногами младшего в своей вине, нерешительности и страхе. Идея выйти обратно парила в голове перманентно, но была не удостоена внимания центра желаний. Минхо там, где хочет быть, там где должен быть, его отсюда не выманишь, не тогда, когда он слышит тихие всхлипы. Хенджин словно слышит его обеспокоенный взгляд, ловит его своим, разворачиваясь и сразу попадая в омут крепких рук. Их губы встречаются магнитами, едва не лопаясь в тонких местах от напора. Минхо забывает про льющуюся воду, не обращает внимания на то как одежда липнет к телу, он жадно пальцами под гладкую кожу лезет, сжимает талию, гладит поясницу, выводя узоры по чужому языку своим, пытаясь выпить с него до дна всю причиненную боль. Его упорный натиск сочился сожалением. Ярость, злость на самого себя концентрировалась в ненасытность, в упрямое желание покрыть собой, спасти от себя же. Омега чувствовал, как трескаются от душевной боли его кости, вновь, но как то иначе. Он принимает эту боль, сдается ей, больше не хочет сопротивляться, не обманывает себя, что это последний раз. Хёнджин чувствует себя счастливей, зная, что он все ещё болен, все ещё умирает от этой любви. Возможно он родился именно для это. Для того чтобы так сильно, невыносимо, не взаимно и без хэппи энда. Вместе со слезами уходила гордость, хрустело под бешеными ударами сердца самоуважение. Лава по венам текла, вводя слабое тело в эйфорию. Любимые губы, запах, еле слышные вздохи. Хенджину всегда было так мало, но большего он не получит. Он хватается за мокрые лацканы рубашки, тянет ее с любимого, забывая про все от крепкой хватки на своей заднице. Минхо вминает в себя, наступает, жмет к каменной стене душевой. Они сбрасывают одежду альфы рывками, освобождают его тело, кидая ее бездумно себе под ноги. Бледная, покрытая мурашками кожа младшего, как мрамор на фоне медового шелка Минхо. Альфа берет омегу в капкан своих рук, развернув его к себе спиной. Хенджин прижимается щекой к стене, она немного остужает его, но это не имеет смысла, ведь Ли упирается в него сзади своим стояком и покусывает плечи, пытаясь стянуть с своих щиколоток джинсы. Ладони Минхо так правильно лежат на талии, большие пальцы давят под ребрами, щекоткой отдавая в пах. Он регулирует воду, добавляя больше холодной, но это не помогает сбить температуру в этой комнате. Губами дразня каждый острый позвонок, альфа спускается ниже, щупает пальцами грудь Хвана, до сердца касаясь своей лаской, гладит поджатый животик, нажимая снизу, заставив прогнуться в пояснице, и обхватывает аккуратную мошонку. Хенджин не скрывает, что ему хорошо, что за недолгую разлуку его тело не забыло, не потеряло свою чувствительность. Минхо не скрывает, что ему голову кружит вкус бархатной кожи, мягкость дрожащего голоса, раскрытая и доверчивая поза. Альфа каждый сантиметр обводит языком и пальцами, пропитывая собой каждую трещинку, склеивая рваные душевные шрамы. Он преданно трется щекой о упругую ягодицу, изучая ладонями длинные ноги, нетерпеливо, жадно, не давая младшему времени передумать, не давая себе шанса струсить. Минхо ловит губами капли, стекающие с волос и ползущие быстро по спине. Он слизывает их с ложбинки у поясницы, вызывая этим интимный вздох, гладит успокаивающе бёдра, задевает пальцами просак, готовит к большему, но сдается своему голоду рано, вжимаясь губами во влажный от смазки вход. Хенджин реагирует остро, стонет, волной пуская тело в след за удовольствием, пока альфа крепко держит за бедра и скулит в унисон, пуская язык в податливое тело. Колени омеги подгибаются, дрожат, и разъезжаются непроизвольно в стороны, когда Ли напрягает полностью высунутый язык, и начинает резкими толчками насаживать Хвана на него, поддерживая желейное тело под сокращающимся животиком. Минхо целует, лижет и кусает, спускается по бедрам вниз, всасывает губами нежную кожу под коленной чашечкой, гладит в самых чувствительных местах, обхватывает пальцами розовую головку, мажет по ней смазку. Хенджин впивается пальцами в стыки, держится за камни ногтями, кусает губы, готовый в любую секунду рухнуть вниз. Помогая развернуться и упереться в стену всей спиной, альфа обнимает крепко за ноги и виновато утыкается лицом в живот, слепым котенком метит мокрыми распухшими губами вокруг пупка, втягивает запах вжимаясь носом в солнечное сплетение. Он не смеет мешать омеге выплакаться, пока тот в темные волосы Минхо изящными пальцами вплетается, сжимает, путает, дергает. Минхо лишь крепче птенчика в своих объятиях держит, что-то шепчет, чтобы слышало только облитое печалью сердце, сцеловывая дрожь от своего шепота. Хёнджин склоняет лицо вниз, позволяет громким всхлипам бить по грудной клетке, держится за плечи любовника, и ему становится легче. Чтобы жить, ему необходимо дышать, а воздух его сейчас на коленях перед ним сидит, мыльными от геля для душа ладонями по его телу водит, целует его распаренные в горячей воде пальцы, носом поглаживая раскрытую ладонь. Хенджин так сильно влюблен. И это самое лучшее, что он испытывал когда-либо. Он улыбается, уверенный в том, что больше ни с кем и никогда такого как с Минхо не будет. Он свою погибель уже встретил, и других пускать будет некуда, все занято Ли. Прищуром его насмешливым, родинкой на крыле носа, вздернутой в детском удивлении верхней губой, смехом громким, собранностью его предельной, заботливыми руками. Каждый потайной уголок клетки, в которой живет омега, занят альфой. И вытравить его можно только разрушив самого Хвана до основания. Но, возможно, даже тогда, как сейчас, легкими касаниями и теплом, Минхо снова соберет его. Для себя. Чтобы Хёнджин как и прежде принадлежал только ему. Старший тянется к губам, намыливая лебединую шею, легкими касаниями собирает соленые капли с пухлых половинок, ведет ладонями через плечи вниз, берет омежьи руки в свои и тянет под струи воды за собой, встраивая с колен. Он бережно поглаживает податливого Хенджина, смывая с него пену, пока тот доверчиво льнет и поцелуи выпрашивает, носиком в щеку гладкую тычась. Минхо топит омегу в своей заботе, нежности, окутывает теплом и запахом, не понимая, что делает его этим только уязвимее. Возможно, думается младшему, после этой ночи он сломается окончательно. Было бы чудесно. Едва промокнувшись полотенцем, которое летит к испорченной одежде, альфа подхватывает омегу под ягодицы, так неуклюже, что Хван сползает вниз, едва они входят в комнату. Они не замечают этого, увлеченные поцелуями, с закрытыми веками путаются в ногах, ища дорогу к постели на ощупь. Минхо ведет его уверенно, но руку свою выставляет вперед за спиной младшего на всякий случай, это не спасает, когда они спотыкаются о деревянный низкий каркас кровати и валятся на нее. Ладонь Ли крепко на талии омеги лажала, и альфа успевает его удержать, на простыни опускает плавно, держа их вес на своем колене, упертом в край матраса. Беспокойство во взгляде Хенджина прячется за влюбленным блеском, но считывается в сжатых на груди старшего кулаках, которые слабое сопротивление выражают совсем неуверенно. Минхо смазывает его своей пьяной от близости улыбкой, робким касанием губ переносицы, избавляя от сомнений. Они попытались забраться дальше по постели, но лишь смяли простыни, сплетая пальцы над головами. Минхо, как одеяло, укрывал своим телом, не позволяя прохладе коснуться молодого любовника. Хёнджин стройными ногами обнимал альфу в ответ. Он сжал ими крепкую талию, и поднял их выше, повинуясь велению властных рук, которые их на свои плечи закинули на усладу ненасытным губам, исследующим острые коленки. Минхо входит на всю длину плавно, едва придерживая свой ноющий орган у основания. Он так давно томился в своем возбуждении, что как только член полностью оказался в горячей тесноте, откинул голову назад с долговязым стоном. За толчком следует толчок, и хоть они шли с оттяжкой, финишировали они хлестко. Альфа жмурился от удовольствия, которое до боли било по нервным окончаниям в пальцах. Омега с всхлипом выпускает разбитое «нет». -Пожалуйста, смотри на меня!-просит он, находясь на грани своих чувств. Вот-вот они выбросят Хенджина с обрыва,-не думай о нем.. Ли чувствует как разрывается на части его сердце, слыша обрывки чужих страхов, видя мучение в карих глазах. -Тшш. Минхо шепчет успокаивающе, наваливается вновь всем телом на омегу, от чего входит ещё глубже, сцеловывает сладкий стон с пухлых губ, вдыхая в него драгоценное: -Я вижу только тебя, Хёнджин. 220 Вольт, а может и больше. Пока за окном бьет молния, нагие тела за мотельными стенами прошибает сплетением чувств. Любовь, нежность, вина, искренность. Страсть отодвинули в сторону там, где она всегда главенствовала, но в жилах на сей раз текло желание без похоти. Единение душ через переплетение тел.

***

-Прости меня. Альфе пришлось выталкивать эти слова из себя, и не потому что ему тяжело признать свою вину, а потому что страшно было нарушить молчание, которое возникло между ними сразу после того как они излились в удовольствии. Они вместе вернулись в душ. Минхо все также держал младшего в своих руках, омывая его тело и разбрасывая по нему легкие поцелуи. Хёнджин наивно жался к своему губителю, благодарно принимая все, что тот для него уготовил. Но они не проронили ни одного слова. До этого момента. Никто не заботился о смятых простынях, но Минхо побеспокоился о теплом одеяле, в котором укутал младшего по плечи. Альфа выводил пальцами узоры по собственным розоватым следам на тонкой шее. Минхо находил омегу ужасно привлекательным, Хёнджин же находил свой интерес сейчас в потолке. Хван ни о чем не думал, не ждал будущее, не оплакивал прошлое. Он наслаждался недолгим мигом, ощущением пустоты и легкости, поэтому не сразу понял смысл брошенных слов. -За что? Честно говоря, было плевать за что, ведь он давно за все простил. Та тоска, что он испытывал, это не обида, это смирение и скорбь по тому что не сбылось. Но можно ли винить в этом кого-то? -Для начала за мои слова сегодня,-это заинтриговало, Хёнджин даже повернул голову,- про то, что ты не любил на самом деле. Прости меня, я не должен был сомневаться в твоих чувствах. И уж не мне вообще заикаться о таком в твою сторону. Омега коротко кивнул, возвращаясь к пустоте на потолке. -И прости, что был козлом. Я никогда не хотел тебя обижать. На это Хван решил не отвечать совсем. Он только сглотнул вязкую слюну, надеясь не расплакаться и проклиная свою слабость. -Джини.. Альфа двигается ближе, касается кончиком носа маленького хеликса и прикрывает глаза. -Джини,-шепчет он пуская мурашки по спине омеги,-не игнорируй только меня, пожалуйста. От любимого голоса удары по всему телу пошли, и Хенджин отпрянул, чтобы остановить эту пытку. -Чего ты хочешь, хен? А и правда, чего? Минхо бы себе этот вопрос лучше бы как-то заранее задал, подготовился. Но он даже в университете этим не занимался. Шел на экзамен всегда с тем, что уже в голове есть, даже не открывая билеты. Преподы его, кстати, ненавидели. Ну невозможно принимать экзамен, когда студент больший душнила, чем лектор, и требует спрашивать его по теме, а не совать под нос вопросы, которые по его мнению составлены некорректно. -Поговорить?-на лице младшего отразился лишь скепсис, и Ли поспешил исправиться,-точнее сказать! В смысле, наверно, извиниться? -Ты уже извинился. -Хорошо, чего бы ты от меня хотел? -Я?!-омега оживляется, с усмешкой бросает вопрос и разворачивается к мечте своей, чуть отодвигаясь,-я хочу, чтобы ты наконец понял, чего ты хочешь! Особенно от меня. Альфа сжал губы, перевернулся на спину. Словно он тоже нашел что-то интересное на потолке. Минхо глубоко задумался. Эта тема давалась ему тяжело. Он начал доверять своим инстинктам, слушать сердце, а вот с разумом он ещё не договорился. -Хёнджин, я не знаю, правда. Я осел, признаю, но я правда сам не понимаю, что со мной не так. Мне так невыносимо, что..что мне так проще, понимаешь? Мне было проще не понимать себя. Когда я встретил Джисона, я подумал, что чувствовать легче, чем думать. Что много правильных мыслей лишь помешают нам. Так и было. Я бы не вынес нашу разницу, если бы анализировал её постоянно. А потом..потом я решил, что и чувствовать тоже не вариант. Неважно, думаешь ты или нет, если все идет по пизде, ты будешь чувствовать себя погано. Наши проблемы с ним надо было решать, а я на них даже смотреть не собирался. Я проебался, обидел его, обидел тебя. И я не знаю, как это исправлять. Все, что я знаю, Хёнджин,-Минхо облизал пересохшие губы и посмотрел на омегу, который дыхание задержал,-что единственное место в этом мире, где я бы хотел теперь быть, это рядом с тобой. Хван приоткрыл рот, чтобы выпустить вздох полный его любви и боли. Глаза заблестели от непрошеных слез, и младший запретил себе моргать, чтобы не дать им воли, но пару хрусталиков все же скатились на нижние реснички. -Что ты имеешь в виду? Я не понимаю.. Минхо разбирает умиление и всепоглощающая нежность при виде такого мягкого и растерянного парня. Он присаживается на постели, чтобы притянуть Хенджина в свои объятия. Садит его на колени, укутывает лучше, убирает непослушные пряди с лица. Это доставляет ему отдельное удовольствие. -Ты сказал в прошлый раз, что сбежал от меня. Я тоже этого хочу, Джини, хочу сбежать от себя. Возьми меня с собой, котенок, пожалуйста,-шепчет он в губы, что напоминают ему мягкие клубничные пончики. Хёнджин дышит прерывисто и на встречу сладким речам поддается, целует легко, прикрывает глаза, получая от любимого альфы уверенность через аккуратные касания. -Я жалкий, котенок,-шепот альфы становится заполошным, он жмется ко лбу Хвана своим, обнимает крепче,-ты был прав, я жалкий. Но я научусь, обещаю, сделаю так, чтобы тебе не было холодно со мной. Я готов тебе все простить и все отдать, хотя я злопамятный и жадный, понимаешь? -И все?-младший поверить не мог, что слышит это, но его жадность до Минхо во все это верит и хочет большего. -И..-альфа на секунду задумался, но тут же вывалил с честными глазами,-и у меня яйца каменеют рядом с тобой. Хенджин от такой наглости опешил, но видя довольное несносное лицо старшего, рассмеялся чисто и звонко. Ему всегда импонировал ублюдский юмор Минхо. Возможно он именно из-за него так сильно втрескался в этого альфу. -И что же ты предлагаешь? Куда мы сбежим? -Ты был когда-нибудь на море?