Развяжите мне руки

6

             Беда ворвалась в дом в образе нарочного от губернатора. Энрике безошибочно определил это, едва войдя в библиотеку Ортеги следом за комендантом и ещё ничего не зная. Смешно, однако Монастарио боялся, что покрасневшие и припухшие от неистовых поцелуев губы выдадут его. Он убеждал себя, что никому нет дела до подобных мелочей, и все же помалкивал, чтобы не привлекать внимание.       Тем временем Диего развлекал беседой донью Анхелу. Точнее, пытался: молодой человек не мог взять в толк, отчего дама загадочно улыбается и отвечает невпопад; к тому же, его мысли занимало бурное примирение с Монастарио.       – …Сеньоры и сеньориты! – обратился к присутствующим алькальд, и Диего, оборвав очередную пустую фразу, весь обратился в слух.       Тревога витала в воздухе подобно аромату туберозы, туманила голову, заставляла сердце биться чаще. Де ла Вега напомнил себе, что он – Зорро, а не трепетный юноша. Но бледное и хмурое лицо капитана Монастарио не способствовало обретению душевного спокойствия.       Алькальд поведал о нападении аргентинского корсара Иполито де Бушара на столицу Верхней Калифорнии. Он обещал сделать все возможное для защиты Санта-Барбары, но женщины, дети, старики и неспособные сражаться мужчины должны будут покинуть город.       Диего неотрывно смотрел, как молодой Ортега что-то шепчет Монастарио, и только зародившееся доверие к капитану иссякало в его душе, капля за каплей, капля за каплей…       – …собирать вещи, дон Диего? – голос Анхелы пробился сквозь шум в голове.       – Нет, я остаюсь, – возразил он.       – Да вы храбрец! – воскликнула сестра Антонио. – Теперь я понимаю, что капитан Монастарио нашел в вас.       Диего вздрогнул. Что она сказала?       – Донья Анхела, к сожалению, я вынужден лишить дона Диего вашего приятного общества, – заявил упомянутый капитан, подойдя к ним. – Дела не ждут.       По дороге в таверну Монастарио рассказал страшную правду про столицу. Пираты разграбили Монтеррей и сожгли большинство домов, а также захватили в плен младшего сына губернатора, Мигеля де Солу. Антонио послал человека предупредить людей на ранчо семьи Ортега.       – Долг предписывает мне вернуться в Лос-Анхелес, но я решил отправить посыльного в пуэбло и задержаться здесь до завтра на случай, если вдруг появится новая информация о Бушаре.       – Разумно, – согласился Диего, снимая шляпу и перчатки.       – Уезжай, прошу тебя.       – Что? Ты советуешь Зорро бросить людей в беде? Знаешь, у меня складывается впечатление, что тебе не хочется расставаться с Ортегой.       – ¡Dios mío! – раздражённо воскликнул капитан. Судя по всему, он едва удерживался от того, чтобы, по своему обыкновению, прижать ладонь ко лбу. – Диего, ты – гражданское лицо, я беспокоюсь.       – Благодарю, что снова не назвал меня слабаком. – Понимая, что ведёт себя как мальчишка, Диего уже не мог (да и не хотел) остановиться. Не лучше ли прямо сейчас закончить то, что было изначально обречено? – Спокойной ночи.       Дверь за собой де ла Вега, тем не менее, закрыл бесшумно. И Монастарио, разумеется, остался в своей спальне. Повалившись на постель прямо в одежде, Диего устыдился, что ведёт себя как… К черту! Есть дела поважнее.       Наутро стало ясно, что выпитое за ужином вино не лучшим образом сказалось на самообладании. Так и не придумав, что говорить любовнику (если они все ещё любовники), Диего постучался в дверь капитанской комнаты. Спустя минуту – ещё раз, громче. Ответом ему была тишина. Покачав головой, де ла Вега решил спуститься вниз.       В главной зале таверны было непривычно пусто. Диего невольно вздрогнул при виде хозяина, который заряжал пистолеты вместо того, чтобы протирать стаканы. Поприветствовав его, молодой человек узнал, что капитан Монастарио на рассвете выпил кофе и куда-то уехал. Также выяснилось, что женщины, дети и старики уже отправились в местную миссию. “Скорее всего, монахи сопроводят их в миссию Санта-Инес, – сказал толстяк, а затем прибавил: – Проклятые ублюдки напали на ранчо семьи Ортега, сеньор! Говорят, этих тварей много”.       – Почему же вы остались?       – Я недурно стреляю, сеньор. Отставной капрал Дельгадо к вашим услугам! – не без гордости заявил хозяин и, недобро усмехнувшись, прибавил: – Мы покажем аргентинским висельникам как соваться в нашу Калифорнию!       Диего выразил полное согласие с этим заявлением, рассудив, что раз уж он остался сражаться, то строить из себя противника насилия, по меньшей мере, глупо. Но Монастарио!       День выдался ясным; солнышко светило вовсю, будто бы издеваясь над мрачным Диего. Де ла Веге повезло с именинами: январь – самый влажный месяц в Верхней Калифорнии, так что конские копыта обычно утопают в цветочном ковре. Но, пуская лошадь шагом вдоль побережья, Диего не намеревался любоваться ни цветами, ни океаном – серым, стальным, острым, всегда холодным. Прохладный ветер, по обыкновению, доносил запах серы; возможно, внимание праздных путешественников привлекли бы длинные плети водорослей, выброшенных на пляж зимними штормами, или огромные серые киты, то и дело высовывающиеся из воды, но де ла Вега напряжённо размышлял, не замечая ни кружащих над океаном чаек и пеликанов, ни тюленей, отдыхающих на прибрежных камнях. Кабальеро не должен думать, хорош ли он собой; он также не должен думать о любви. О любви к другому мужчине он в принципе думать не должен, черт возьми! Но единственное, что по-настоящему сейчас волновало Диего де ла Вегу – привлекателен ли он для капитана Монастарио. О, разумеется, ему было стыдно! Он пытался быть Зорро, пытался быть героем, пытался быть взрослым мужчиной, а не мальчишкой. Ведь раньше он справлялся, не так ли? Конечно, ему помогали Бернардо и Торнадо, но… “Я должен доказать Энрике, что я – не мальчик, напяливший маску, но… ¡Santa Maria! Да что со мной такое?”       Диего удалось узнать, что из города поутру выехал кавалерийский отряд, и он предполагал, что вместе с драгунами поехал и Монастарио. Ждать капитана было невыносимо. Ждать, ощущая собственные полные беспомощность и бесполезность – невыносимо втройне.       Ближе к вечеру в город вернулся полуэскадрон во главе с молодым Ортегой и Монастарио. Они привезли троих пленников и рассказали коменданту, что силы были неравны, поэтому они устроили засаду и уехали незамеченными – Санта-Барбару защищает меньше сотни солдат, в то время как у Бушара людей больше двух сотен. “Нужно готовиться к обороне, – сказал Монастарио, – но если уж столица пала, то шансы у Санта-Барбары невелики”.       Диего, которому капитан поведал все без утайки, не без досады признал, что он как Зорро ничего не может сделать. Однако Монастарио, видя его беспокойство, заявил, что не стоит отчаиваться: оружие Зорро ведь прежде всего хитрость, а не сила.       – Уверен, ты что-нибудь придумаешь, – команданте обнял его.       – Чувствую себя глупым мальчишкой, – честно признался Диего, не размыкая объятий, хотя от Монастарио несло потом – его собственным и лошадиным, – а также крепким табаком.       – Я ведь тоже попытаюсь сделать невозможное, – ответил Монастарио, после чего мягко высвободился.       – Не уходи, – вырвалось у Диего помимо воли.       Он не должен был вести себя подобным образом, к тому же их роман, по всей видимости, оказался прихотью Монастарио, однако мысль, что их могут убить, сводила Диего с ума. Нет, не так: его приводил в отчаянье страх, что что капитана убьют, а он останется жить. Да, Диего впервые в жизни боялся, боялся не успеть. Впрочем, его безумные чувства причиняли неудобство и ему самому, и капитану Монастарио…       По-видимому, Монастарио тоже спятил.       – Назови меня Энрике, и я останусь, – заявил он.       – Энрике… – попробовал Диего, помимо воли начиная ухмыляться. – Энрике, Ки-ике… эй!       Диего снова не успел первым. А Зорро… Зорро опять пообещал себе, что вот в следующий раз…       А в этот раз они были крайне неосторожны, но тем, кто остался в таверне и ждал нападения пиратов, было не до грехов двух шумных кабальеро.