Развяжите мне руки

8

      Свет в окне комендантской спальни не горел. “Хорошо”, – подумал Эль Зорро и пустил Торнадо шагом. Зорро уже сбился со счета, сколько раз за минувшие месяцы он забирался в это окно. Да и де ла Вега неоднократно навещал “друга”. Сегодня дон Алехандро наконец поинтересовался причиной того, что его сын зачастил в Санта-Барбару.       – Кто она?       – О ком ты? – Диего изобразил недоумение.       – Сеньорита, ради которой ты мотаешься в Санта-Барбару.       Диего тянуло нервно рассмеяться. Ещё никто, пожалуй, не называл команданте Монастарио “сеньоритой”.       – Почему ты молчишь? Или речь о сеньоре? Тогда это грех.       – Отец, я бы не хотел это обсуждать.       – Ха! Я был прав! Сын, тебе нужно забыть ее. Знаю, в Мадриде адюльтеры случаются на каждом шагу, но подумай о добром имени нашей семьи! Ты – де ла Вега, а не какой-то там Монастарио.       Диего сжал челюсти так, что скрипнули зубы.       – Губернатор сошел с ума – объявить публичную благодарность этому мерзавцу за спасение Пуэбло-де-Санта-Барбара. Понимаю, он счастлив, что сына вырвали из рук пиратов, но стоило поблагодарить донов Ортегу и Гуэрра-и-Норьегу за это, а не Монастарио! “Команданте Монастарио”, тьфу! Бедная Санта-Барбара!       – Отец, я был там.       – Я до сих пор удивлен, что ты остался. Признаю, пиратов одурачили блестяще, но уверен, что Монастарио приписал себе чужие заслуги!       – Это не так.       Возмущённо фыркнув, старший де ла Вега удалился. Дон Алехандро гордился тем, что сын не струсил перед лицом опасности, но его раздражало само упоминание имени Монастарио. А ведь он все еще не знал, что в Санта-Барбаре Диего считают другом нового коменданта!       Зорро больше не позволял себе заглядывать в бумаги Энрике, однако стихотворение, чьи автор и адресат так и остались для него загадкой, он узнал с первого взгляда.       Взяв лист в руки, Зорро приблизил его к глазам, перечитывая.       Как бык, порожден я для боли, и жгучим       клеймящим железом, как бык, я отмечен.       Мой бок несводимым тавром изувечен,       мой пах наделен плодородьем могучим.       Как бык, не владею я сердцем гремучим,       огромное сердце измерить мне нечем.       Твой лик воссиял. Поединок извечен.       Я бьюсь за любовь твою, жаждою мучим.       Как бык, беспощадно я взыскан судьбою,       и в пене кровавой язык мой клокочет,       и грузный загривок взметен в разъяренье.       Как бык, за дразнящим гонюсь я тобою,       и шпага насмешки пронзить меня хочет.       Я бык, я растравленный бык на арене.       На оборотной стороне появилось продолжение, и Зорро узнал почерк Монастарио:       Как бык, я прощен, я растерян и счастлив,       но ты ускользаешь как сон, как виденье.       Являешься ночью то грезой, то тенью –       немею, молчу, сердце рвется на части.       Вернув листок на место, Зорро бездумно стянул с лица маску – и превратился в опешившего Диего де ла Вегу. Энрике способен сочинять стихи? Энрике сочинил стихи для него?! И он… он сомневается в чувствах Диего…       Протяжно вздохнув, де ла Вега покачал головой, после чего сел за стол и, обмакнув перо в чернила, написал подобие ответа. Стихи получились ужасными, но – искренними. Такими искренними, что их тотчас захотелось сжечь.       Являюсь, являюсь… Остаться позволь мне.       Плоды пусть созреют.       Любить не умею,       но я научусь. Я хочу, я упорен.       Предутренней грезой я стану и нежно       тебя разбужу. Словно солнце, согрею.       Дразниться умею, беречь не умею,       но я научусь. Ты – моя неизбежность.       – Я был прав, предположив, что вы появитесь сегодня ночью, сеньор Зорро, – с порога заявил Монастарио.       Его голос был настолько довольным, что Диего широко улыбнулся. Он надеялся, что они не поругаются из-за стихов: Энрике вряд ли имел намерение исповедываться перед любовником, показывать свою слабость.       – Я дал тебе ответ, Энрике, – выпалил Диего.       Нет, тогда, перед возможным нападением пиратов на Санта-Барбару, ему не было страшно. Страшно ему стало сейчас.