Freedom

Ноги ноют, босые стопы стираются о неровный асфальт, из горла рвутся хрипы, мало напоминающие дыхание. Одежда, руки, лицо — всё в кровавых пятнах. Одежда не его. Кровь тоже. В висках в оркестре с пульсом набатом стучит: «бежать.» Нельзя останавливаться, его догонят, его совершенно точно догонят. Паника наполняет собой все нервные окончания, и когда сдерживать её становится просто невыносимо, он с нечеловеческими криками перехватывает в трясущейся посиневшей ладони украденный вместе с тряпьём пистолет. — НЕТ-НЕТ-НЕТ! — разносится вопль по округе вперемешку с пятью выстрелами. Он не целится, пули летят, куда попало: вперёд, назад, вверх — он не знает откуда нападут. На пятый выстрел магазин заканчивается, и он отбрасывает бесполезный кусок металла в сторону — тоже в попытке защититься. Он не замечает ничего вокруг, зрение лишь расплывчато ловит очертания дороги, а слух преображает окружающие звуки в одну беспокойную волну: он не замечает, как подстреливает птицу, не слышит испуганного крика прохожей дамы и лая её собаки, не чувствует, как неравнодушный гражданин с угрозами полицией пытается его схватить. Он теряет рассудок, но бежит. От того, насколько далеко получиться убежать, зависит весь его мир. Он наконец на свободе. Относительно людная парковая зона остаётся позади, территория всё дальше уходит в лес, скамейки и фонари редеют. Ступни горят невозможной болью, бежать труднее с каждым хрипом-вздохом-воплем-шагом, и в какой-то момент и без того слабый организм сдаётся: он падает на тротуаре без сил оторваться от земли. Из глазниц скатываются пустые слёзы, он наконец чувствует их обветрившиеся жгучие дорожки, чувствует онемение в руках и ногах, чувствует кусок стекла близ левой пятки, чувствует раскатившуюся по черепу тревожную мигрень и режущую боль в горле. Ощущение времени у него сбито немерено давно — он не пытается прикинуть, сколько лежит на влажном тротуаре, но сумерки сгущаются заметно. Дыхание за это время в норму не приходит, тремор из тонких пальцев не пропадает, но зрение наконец проясняется. В моменте так противоречиво хочется сдохнуть, не смотря на то, что бежал он именно от смерти. И он так уязвимо не может противостоять этому желанию. Два года, два, мать его, года, он, будучи ребёнком, выживал. Его приковывали, запирали, связывали, резали, морили голодом, насиловали. За двадцать четыре месяца на его теле не осталось ни одного чистого промежутка — осквернили везде. Насилие: моральное, физическое, половое — он пережил всё. Его пытали, но не давали банально сдохнуть. После воняющего члена в горло пихали воронку, вливали через неё похлёбку и кидали обратно на кушетку. Тогда он всеми силами цеплялся за жизнь по многим причинам, одна из которых: он знал, что даже после смерти его тело будут использовать. Этот человек прямо на его глазах трахал труп десятилетней девочки. С ним изначально не нянчились. В первый день неволи его избили до сломанных рёбер, переломали пальцы на ногах и изнасиловали деревянной палкой от швабры, оставив внутренние повреждения. Он ещё очень долго не мог справить нужду без боли. Дальше — хуже и отвратительнее. Каждый день на протяжении месяца он пытался брыкаться, ломал мебель, дрался, стучал по стенам, кусался, отказывался есть. Целый месяц он пытался бороться, но в итоге пришлось прогнуться — жить хотелось. Каждую ночь он, захлёбываясь в слезах и порой не имея сил чтобы встать из лужи собственных испражнений, молил о свободе. Он не верил в Бога, но молился. Так было легче — пока в голове снова и снова прокручиваешь строки «Отче Наш», можно не думать о завтрашнем дне. Ведь на завтра в семь утра ему принесут безвкусную овсянку в железной миске для животных, в восемь придут обмыть и привести в порядок, наденут на искалеченное тело "тематический костюм", не обработав перед этим ни одну ссадину, а ровно в девять его навестит он. Он либо «сдаст в аренду» его тело, либо насладится им сам. Он сделал из пятнадцатилетнего подростка мясо для ебли, посадил его на интервальную голодовку для достижения «идеальной женской худобы» и каждый день пытался выбить из мальчика какую-либо волю. Не получилось, воля в этом ребёнке осталась. Воля — самая верная спутница страха в его ситуации. Умирать страшно всегда. Он был не первым и не последним, жертв было много, все разных возрастов, но, как правило, не старше двадцати. Все в конце концов умирали. Но не он. В каком-то смысле ему повезло — попался опрометчивый «арендатор». Бандит тридцати лет выкупил его на дом за крупную сумму, а по прибытии на место куда-то срочно отлучился, оставив «товар» одного в незапертой спальне. План, если его вообще можно таковым назвать, пришёл неожиданно и мгновенно — сбежать. Он натянул на себя валяющиеся на спинке кресла чёрную футболку и штаны на низ, повезло, что хозяин одежды схожей комплекции, но вещи всё-равно висели на костлявом оголодавшем теле. Под подушкой по счастливой случайности нашёлся небрежно оставленный пистолет с заканчивающейся обоймой — огнестрел тоже был прихвачен. Один лестничный пролёт до второго этажа, какого-либо персонала там замечено не было, но вот на первом у входа стояли двое. Гостинная с панорамным окном — выход, шанс всего один. В случае неудачи в живых он бы не остался точно. Не смотря на всё пройденное, жить хотелось, хотелось с первого дня этого ада, поэтому прыжок с высоты не казался чем-то страшным. С ним делали вещи намного ужаснее переломов. Беда одна: хозяин оказался прямо напротив его шанса, разговаривающий по телефону. Он не думал — выстрелил скорее рефлекторно, под смесью животного страха. Пуля прошла насквозь под лопаткой, кровь брызнула во все стороны, испачкав собой и его тоже. Времени на ступор просто не было, и он, перешагнув через бессознательное тело, вылез в окно, как и задумывалось. На адреналине боль от падения не почувствовалась, не пришло осознание убийства, в голове одно: ощущение близости освобождения и страх быть пойманным. И вот сейчас. Сейчас он не помнит половину из произошедших событий — мозг просто стёр часть из-за чрезмерного стресса. Также не помнит, когда успел из безвольного лежачего положения на мокром тротуаре переместиться на бордюр, не помнит, как появилась резанная саднящая рана на лодыжке. Сейчас дико хочется забыться — умереть. А ведь он боролся именно за жизнь. За свободу. Но побитое тело, пустота карманов и общее состояние безысходности не располагают радости долгожданному освобождению. Его всё ещё могут найти, и тогда у него не останется сил бороться. На парк опустилась ночь — это понятно по заменившей сумерки темноте; он так и не меняет положение за прошедшее время. В голове ни мысли, даже слёзы кончились. Выплакал он их немало. — Ночь сегодня аномально холодная, — голос совсем рядом заставляет дёрнуться и испуганно поднять голову. Он уже порывается снова уносить ноги, но незнакомец пару раз машет рукой, призывая сесть обратно. Он вновь опускается на бордюр, как и предполагал — ресурсов на сопротивление у организма нету. Даже такому простому жесту. — Не замёрз босиком? Насмешливая ухмылка и выпущенный сигаретный дым в лицо. Светлые, незамысловато уложенные волосы блестят в электрическом свете фонаря, глаза с бледной карей радужкой щурятся. Он морщится на тяжёлый запах табака, отрицательно мотает головой, действительно не чувствует холода летней ночи. Незнакомец присаживается совсем рядом. — Тебе нечего терять, правда? Тихое-тихое, смирившееся ещё два года назад «да» в ответ. У него правда ничего нет. Кроме собственной, бесконечно бесполезной жизни. — А хочешь, чтобы было? — манера серьёзная, вопрос не простого прохожего. Незнакомец будто-бы что-то для себя проверяет. — Не хочу, — честнейший ответ на его повреждённой жизненными кошмарами памяти. Что бы было что терять, надо сначала это обрести. Два года он неустанно мечтал обрести свободу, но в данную минуту она лишь отяжеляет мысли, ложится грузом на хрупкие плечи в синяках. Терять всегда больно, поэтому лучше не обретать. Хочется сдохнуть. Незнакомец удовлетворённо улыбается, тушит сигарету о подошву грубого берца, не стесняясь, выкидывает окурок в траву. Встаёт на ноги, тянет ему руку с массивным кольцом на указательном пальце. — Я Лю Минь. Идём со мной, дам тебе помыться. — Чэн Сяоши. Незнакомец морщится недовольно, холодный порыв ветра воет подстать. — Нет, забудь это имя. Серебро холодит синеватую кожу.

***

— Это твои коллеги. Изучи каждого, контактировать вы будете постоянно. Перед Сяоши, нет, Дилбертом досье на троих. Лю Минь — успешный владелец автокомпании «Свобода», босс группировки с идентичным названием, и, непосредственно, серый кардинал, заведующий доброй частью преступной сети по всему Китаю. Его в списке нету. Но там трое других, не менее удивительных Сяоши личностей: Лю Сяо — второй владелец компании, старший брат Лю Миня и известная персона в игровых кругах как некий Шляпник. Правая рука младшего брата. Ван Цзюань — офицер полиции, имеет должную славу на слуху у граждан Шанхая, или «подставной легавый», работает на Лю Миня и его группировку. Ранее была уборщицей в подъездах, нынешний босс подобрал её, моющую лифт. Ли Тяньси — вчерашняя школьница, из родственников имеет только брата, от него же сбежала, не объяснив причины. Полностью немая, но отменно разбирается в программировании. С Лю Минем познакомилась через Лю Сяо, когда попыталась взломать одно из их хранилищ. В «Свободе» числится мобильным разработчиком, но на деле — профессиональный хакер. Все эти люди работают на две стороны, все когда-то потеряли смысл. Лю Минь заправляет этим составом переломанных душ и хочет его в свою коллекцию. Хочет, как исполнителя своих планов. Киллера, наёмника. Сяоши подозревает, что ранее вместо него был кто-то другой — семейство Лю вряд-ли марали руки самостоятельно, а Ли Тяньси и Ван Цзюань лишь информационные источники. Пару часов назад его привели сюда — квартира в многоэтажке на окраине. Лю Минь, как и обещал, дал спокойно помыться и предоставил чистые вещи с необходимыми медикаментами. Теперь все раны обработаны, чистая футболка сидит, как ни странно, по фигуре, волосы больше не похожи на мочалку с запахом крови, а в желудке болтается пара обезболивающих таблеток. На прямой вопрос «почему?» недавний незнакомец не увиливал — вывалил информацию ровно и не стесняясь, не боясь быть раскрытым или сданным. Знал, что Сяоши не предаст, ещё даже не завербовав. Лю Минь улыбался мягко, но улыбка не касалась глаз, она острила и бросала в холод, говорила, что стоит хоть неверно дёрнуться, хоть вздохнуть рвано — и Сяоши не жилец. Лю Минь верил, но предупреждал. И Чэн Сяоши чувствовал эту остроту, видел предупреждение, но явно не боялся. Как бы ненормально после пережитого это ни было, мозг не показывал ужасающих видений, не жал красную кнопку — понимал, что в данный момент его не припирают к стенке, а спасают. Странный прохожий прямо сейчас протягивает ему руку, хоть и с сомнительным блеском лезвия прямиком из под рукава. «Ты или тебя» — выбор страшный, решающий и необратимый. Кто-то выберет быть жертвой, проявляя героизм или же слабость — решать зрителю. Но Чэн Сяоши два года неустанно рвался к выживанию, его свобода уже стоит жизни того бандита, так чего терять? Он ответил ещё в парке: нечего. Поэтому Сяоши смотрит в бледные глаза с играючи-ледяным, зазывающим огоньком, обводит взглядом стройный силуэт, останавливается на поднятой в понимании светлой брови и выбирает себя. Лю Минь, заранее уверенный в его ответе, в довольстве прикрывает глаза, откидываясь на спинку кресла. На фоне открывающей вид на городские высотки в ночи панорамы его фигура выглядит правильно и до странного привычно. Сяоши всё смотрит и уже клянётся в верности этому человеку, делает неожиданный для самого себя импульсивный выпад: перехватывает сигарету из чужих пальцев. Он никогда не курил, и не собирается — лишь рассматривает тлеющий табачный свёрток. Лю Минь тихо смеётся, не противится. — Ну ты и дитё, Дил. Сяоши чуть вскидывается на сокращение. Странно, но он привыкнет. Лю Минь смотрит напыщенно-строго, прям как родитель. Ещё немного, и точно в угол поставит. Чэн щурится и улыбается собственным мыслям. Давно ему так спокойно не было. — Мне семнадцать, — должно звучать продолжением игры, но обретает совершенно иной смысл. Ему всего семнадцать. Настроение меняется моментально, Сяоши поджимается в кресле. Лю Минь в лице никак не меняется, но прекрасно улавливает атмосферу. Чэн, впрочем, быстро приходит в себя. Сейчас не до этого. — Почему твои работники используют настоящие имена, а мне ты впариваешь псевдоним? Действительно, у всех в досье прописано всего одно — Чэн Сяоши уверен — настоящее имя. Лю Минь слегка щурится, руки на коленях в замок складывает, молчит некоторое время с выражением аля «а сам ещё не догадался?» Сяоши также удерживает зрительный контакт: уж извините за недалёкость, не догадался. Лю Минь вздыхает, сдаётся. — У всех этих людей, включая меня, на кармане не менее десятка разных паспортов и удостоверений на любой случай, но никто из нас не скрывается — мы все на документах гражданские, работаем из тени, и правительство даже не подозревает о имеющемся двойном дне. Тебе же придётся работать на виду, Дилберт. О тебе узнает вся страна, как об искусном киллере. Тебе необходимо себя обозначить. — Разве у тебя не сделка с министерством? Смысл объявлять меня преступником публично, это разве не подорвёт вам всем связи? На меня минимум охоту объявят. Лю Минь поджимает губы, снова некоторое время молчит. Встаёт с кресла, поворачивается лицом к окну. Сяоши остаётся сидеть, терпеливо ждёт ответов. — Знаешь, парень, нам пора заявить о себе. Заявить совершенно не законной стороне, не блеснуть перед полицией или разжечь вражду с министерством, наоборот. Уже довольно давно на всю нашу сеть наступает международная война. Мрази, похитившие тебя, принадлежат союзу из провинции. Покушения произошли на территории, контролируемой моими людьми, — в Шанхае и некоторых его областях. Мне на прямую бросили вызов. Также сейчас активно идут подобные конфликты в Японии и на Филиппинах, именно поэтому война международная — совсем скоро мы все скатимся в один большой снежный шар, — пауза. Лю Минь затягивается новой сигаретой. — Через тебя мои люди уже вышли на твоих похитителей, завтра никого из них в живых не будет. Я принимаю вызов, и именно по этому мне нужен Дилберт. Мы должны отстоять организацию, показать себя и выйти если не победителями, то с наименьшими потерями в этой неразберихе — ты сыграешь главную роль. Осознание происходящего холодит затылок, Сяоши наконец полностью понимает, во что ввязался. Война у мафии — это действительно страшно, от её исхода зачастую зависит положение в государстве, если не в целом мире. Лю Минь — один из столпов, часть паутины в Китае, его ни за что не обойдут стороной конфликты. Чэн Сяоши теперь не имеет права отказаться от сотрудничества. Он уже клялся в верности, и сейчас решает окончательно эту клятву запечатать: поза преданности — на одно колено, правую руку к груди, голова в поклоне, глаза закрыты — он уязвим и не ждёт удара в спину. — Я, Дилберт, согласен на сотрудничество, клянусь в верности организации, в залог предоставляю свою жизнь. Его жизнь — самое ценное, что у него вообще есть. Он с готовностью вверяет её своему боссу. Слышно шуршание одежды, запах табака улавливается чётче, наполняет лёгкие — Лю Минь тоже опускается на колено, кладёт руку на плечо. — Подними голову, — Сяоши слушается моментально. — С этого момента ты — мой подчинённый, ты слушаешь меня и прикладываешь все усилия на благо организации. Ты готов умереть за меня и благополучие «Свободы». Завороженный взгляд глаза-в-глаза. Лю Минь безусловно видит все его метания и противоречивую решимость, видит, насколько он покалеченный. Сяоши и не пытается скрыть, позволяет разглядеть своих чертей, даёт понять, что в своих словах уверен. Лю Минь смягчается, треплет подростка по макушке, проводит большим пальцем по виску. Жизнь снова заставила очередного ребёнка повзрослеть слишком рано. Лю Минь и сам был таким, поэтому сам себе обещает защитить паренька, насколько то будет возможно в их случае. — Один раз ты уже убил, дальше будет легче, Дил. Дилберт согласно кивает — верит, что так оно и будет.