Pretium Silenti

      21 Custodia

      Узница

      Девочка наслаждалась снами. Они переносили ее в места, о которых она лишь слышала в историях, в страны галлов, фараонов, персов и более дальние земли, которые она даже представить себе не могла. В них она находила свободу или, по крайней мере, бледную тень свободы. После этих снов ее сердце болело от тоски, но они приносили также радость и надежду. Ее реальная жизнь была бы ничем без надежды. Сны подпитывали ее душу.       Девочка позволяла женщине, которой она стала, иметь дело с кошмарами. Подобными тому, от которого она проснулась, окутанная болью и тошнотой. Ее трясло от жестокости кошмара, глаза невидяще смотрели в темноту, в ушах все еще звенели крики. Ее крики.       Она сжала челюсть, но обнаружила, что ее рот уже закрыт. Ни звука не слетало с ее губ, это было лишь эхо кошмара.       Постепенно память о ночном ужасе исчезла. Она делала глубокие дрожащие вдохи, уверяя себя, что ее изломанное в кошмаре тело наяву было в какой-то степени целым и невредимым. Она пыталась справиться с дрожью. Конечности отказывались подчиняться, выдавая какую-то первобытную реакцию, которую не удавалось преодолеть разумом. Она свернулась клубочком, плотнее заворачиваясь в одеяло.       Еще один крик. Женский, высокий и глухой. Дрожь прошла по хребту гладиатора. Она знала этот звук так же хорошо, как знала собственное тело: вой боли, ярости и ужаса.       Дикое создание внутри нее встряхнулось, пульс и дыхание ускорились, шерсть на загривке встала дыбом, когти врезались в пол, каждый нерв натянулся до предела. Когда крик затих, она резко расслабилась, дрожа.       Следующее завывание вынудило ее зажать уши ладонями, но потом она стиснула зубы и опустила руки. Подобные крики заслуживали быть услышанными. Такую боль необходимо с кем-то разделить.       Она заставила тело приподняться, доползти до двери и прижаться щекой к прутьям решетки. В том направлении, откуда она спустилась, царила темнота и тишина ночи. В противоположном, в самой глубине узкого коридора, слабо мерцал огонь факела. Света было недостаточно, она могла различить лишь тусклые отблески огня на решетках камер напротив, двери которых были распахнутыми и голодными.       Новый крик: хриплый, сорвавшийся – непроизвольная реакция на агонию, ставшую привычной. Отсутствие других звуков вызвало мурашки на коже. Ни щелканья кнута, ни хруста плоти и костей, никаких голосов, задающих вопросы или презрительных, никаких вздохов от усилия или удовольствия. Она подавила дрожь, напряженно прислушиваясь.       Слабое бряцанье металла, падающего на песок. Скрежет шепота, низкого и тихого. Скрип натянутой кожи. Все звуки утонули в очередном ужасающем вопле.       Девочка внутри нее зажала уши.       Эхо шагов заставило ее отшатнуться от решетки. Она сжалась в самом темном углу камеры и затаила дыхание, когда фигура в плаще с капюшоном прошла мимо. Когда шаги стихли на лестнице, она перевела дыхание, откидывая мокрые от пота волосы со лба. Руки тряслись, дрожь не желала униматься.       Она едва не пропустила появление еще одного посетителя в плаще – более стройного, чем первый, и более осторожного. Мягкие сандалии шелестели по каменным плитам, фигура двигалась мимо стремительно и бесшумно. Ни один из визитеров не нес факела; как и прежде, незнакомец прошел мимо, не почувствовав ее взгляда. Человек направлялся к источнику звуков, и так неожиданно пропал из поля зрения и слуха, что Леопард уступила желанию снова подползти к двери камеры.       Две фигуры протащили третью по коридору, оставив свой груз в камере на противоположной стороне, находящейся достаточно далеко, чтобы рабыня со своего места могла видеть только ее угол. Но это все равно бы не имело значения; прочная металлическая дверь скрывала внутреннюю часть помещения. Тюремщик ушел, вернувшись со свечой, и запер посетителя внутри вместе с заключенным.       В тишине раздался тихий напев, странные бесформенные звуки, которые сплелись в жалобную мелодию. Это могло бы быть утешительным, если бы не надтреснутый голос певца.       Измотанная, гладиатор оперлась затылком о стену и слушала, ускользая за простой песней прочь из дворца к диким счастливым местам, которые снились девочке.