Just follow my yellow light

Не то чтобы Сугуру в принципе планировал прожить долгую жизнь. На заре своего существования всем окружающим, включая родителей, он виделся порой довольно скромным, но в то же время жизнерадостным ребенком. Вероятно, так оно и было, но все изменилось с подросткового возраста. Прежде веселый, отзывчивый и в меру общительный мальчик словно в одно мгновение превратился в мрачного, угрюмого молодого человека, который теперь все время вне школы проводил либо в своей комнате, предварительно закрыв дверь на замок, либо гуляя в одиночестве и изучая город. Успеваемость при этом не страдала, поэтому родители не спешили бить тревогу, списывая изменения в характере на особенность возраста. Но никто в это время даже понятия не имел, что же у Сугуру на самом деле было на душе. А на душе у него не осталось ничего светлого. Это происходило постепенно. То, что раньше приносило радость и восторг, планомерно переставало вызывать прежние чувства. Если ранее он активно занимался творчеством, посещая школьную секцию по рисованию, то к тринадцати годам он забросил это дело, предварительно изуродовав все свои рисунки, покрыв плотным черным слоем маркера, и в конечном счете выбросив их. Фортепиано, игру на котором он с раннего детства мечтал освоить, он так же бросил, и практически новый инструмент в последствии лишь стоял в его комнате и покрывался пылью. Утратил он и своих друзей, так как больше не чувствовал в себе желания вообще поддерживать общение хоть с кем-то. Все становилось чужим и непонятным, далеким от него. В дальнейшем он забросил любую активность, но исключением стала секция по волейболу, посещение которой не было его собственным желанием: это была обязанность, продиктованная системой образования. Свободное время, которого теперь в средней школе практически не оставалось, он проводил не просто в своей комнате, а непременно в кровати. Сугуру больше не чувствовал в себе прежних сил и предпочитал сбегать от неугодной реальности в мир своих снов. Что же случилось, что заставило его так сильно измениться? Он и сам не знал ответа на этот вопрос (хотя в последствии предпочитал считать это прозрением). Просто в один день он осознал и совершенно ясно разглядел, что прежде мир, полный разных ярких цветов, резко утратил свою красочность, превратившись в черно-белую статичную картинку. Любые попытки увидеть жизнь такой же, какой он видел ее раньше, не приводили ни к чему, не считая растущих разочарования и ненависти к себе за бессилие. Не раз он задумывался о том, чтобы оборвать свое серое, никчемное существование, но что-то вечно его останавливало. Это был вовсе не страх исчезнуть навсегда, нет. То была, скорее всего, так и не угасшая до конца надежда на то, что рано или поздно все станет таким, как было прежде. Каждый день, открывая глаза, он давал этой жизни еще один шанс, обещая себе, что делает это в последний раз. Планов на будущее Сугуру больше не строил, понимая в глубине души, что сбыться им не будет суждено. Слепая вера лишь отсрочивала неизбежное, и он это осознавал. Вполне себе обычное начало нового учебного года, которое, как и всегда, не сулило ничего кардинально нового, обернулось неожиданными событиями. Очередная рокировка, происходившая при поступлении в новый класс, принесла с собой на первый взгляд ничем не примечательных одноклассников, но среди них ярко выделилась в скором времени одна девушка. Шизуко Хаякава стала той, из-за кого Сугуру постепенно снова начинал видеть цвета. То, что ее притянуло именно к такому закрытому человеку, как он, было для него удивительно и непонятно долгое время. И ведь она всегда сама проявляла инициативу: то выбирая его в качестве партнера для совместных учебных проектов; то предлагая поделиться обедом, ссылаясь на то, что приготовила именно в этот раз, что случалось в действительности постоянно, слишком много для себя одной; то настаивая на том, чтобы остаться после уроков в библиотеке и вместе выполнить домашнюю работу, ведь ей, якобы, была не до конца понятна та или иная тема. Сугуру дураком не был и вполне себе понимал, что все это только предлоги. Ее успеваемость была на порядок выше его, но, сам не понимая, зачем это делает, он в конце концов начал подыгрывать ей. Даже сейчас Сугуру помнит выражение ее лица, когда он впервые при ней улыбнулся и засмеялся. В глазах читалось искреннее счастье, как если бы загаданное желание на падающую звезду спустя долгое время сбылось. Краски становились все ярче и ярче, пока за руку его крепко держала Шизуко. Появились планы на жизнь, где фигурировали лишь они вдвоем, которые потихоньку начали сбываться, когда они вместе поступили в университет. Поддерживать постоянный контакт в том же объеме, в каком он был, пока они еще были школьниками, стало сложнее, но в голове всегда держалась мысль, как награда, которую они получат по окончанию учебы: совместное жилье, которое пообещали приобрести их родители, собрав вместе нужную сумму. Что родители Шизуко, что Сугуру, — все сходились во мнении, что из них получилась прекрасная пара, оттого и росло желание всячески их поддержать. Но жизнь редко потакает твоим прихотям. У нее есть свой, тщательно продуманный план на все то время, что ты топчешь землю, ведь она так жадна, когда дело касается счастья. Именно это Сугуру понял на последнем курсе университета, когда после длительной болезни и тщательного обследования услышал диагноз «лейкоз», не вызывающий сомнений ни у одного из врачей. Но сомнения и отрицание остались у родителей, которые продолжали возить своего сына, находившегося в полнейшей прострации, ко всем врачам, до которых смогли дотянуться, вот только вердикт оставался прежним. Единственное, что безмолвный с момента постановки диагноза Сугуру выдал им четко и бескомпромиссно, так это свое желание скрыть болезнь от своей девушки, которая в это время места себе не находила из-за пропажи Сугуру со всех радаров, о чем он мог разве что подозревать. Родители долго уговаривали Сугуру перестать прятаться от Шизуко и рассказать ей все как есть, но в этом вопросе он остался непреклонен. Он назначил последнюю встречу, и Шизуко встретила его крепким объятием. Она не говорила ничего, не обвиняла и не ругалась. Лишь смотрела на него большими глазами, которые выглядели изрядно уставшими, отчего сердце сжималось, чувствуя что-то нехорошее и ожидая приговора. И тянуть Сугуру не стал, выдав как на духу, что вместе они более быть не могут, и причина тому проста и банальна: он больше ее не любит. Конечно, правды в этом было ровно столько же, столько и уверенности в том, что из жесткой игры, чье название «жизнь», он выйдет победителем. Приняла такой исход Шизуко смиренно. Словно оправдывая свое имя, она действительно всегда отличалась спокойствием на фоне любого другого человека. Никаких истерик, никаких разборок, никаких попыток вернуть утраченное. Даже сейчас, когда она совершенно не представляла, что случилось, что резко стерло в пыль все те долгие годы, которые они разделяли жизнь на двоих, она с поразительным принятием и уважением отнеслась к выбору Сугуру. Он никогда не сможет простить себя за то, как позволил себе поступить с человеком, что вернул ему смысл и без сомнений подарил свое сердце. Но он никогда не усомнится в своем выборе, будучи уверенным в том, что поступил наилучшим образом. Лучше разойтись так, чем заставить смотреть на то, как любимый человек постепенно угасает, а после провести бог знает сколько времени, поливая слезами цветы на могиле.

***

Полное одиночество привело Сугуру в чувства, заставило снова ощутить реальность, осознать в действительности то, в какой ситуации он оказался. Стало смешно. И он и впрямь долго смеялся над проделками судьбы. Стоило давать жизни шанс? Для чего он столько времени боролся с собой, вызывая в себе искусственно желание жить, пока оно не вернулось на самом деле? Какого черта именно тогда, когда он понял ценность бытия, произошел обвал валюты, которую он бережно копил, чтобы обменять на счастливое будущее? И тогда он разозлился. На себя — за то, что поверил в такую глупость, как долгая счастливая жизнь. На Шизуко — за то, что она способствовала той вере, подпитывала ее и бесконечно дарила ложную надежду. На родителей — за то, что позволили ему, такому ничтожному уроду, обреченному на эмоциональные и, как оказалось, физические муки, появиться на свет. Но больше всего злился на бога, в которого до того момента даже и не верил, — за то, что так жестоко поиздевался над ним. Вновь повторяя сценарий своего отрочества, он, запершись в себе морально и фактически, не переставал злиться, смеяться, плакать и снова смеяться, проникаясь лишь сильнее этой злой иронией. Шуткой, в которую с ним сыграли. К лечению он не приступал, несмотря на все мольбы родителей, слезы матери и попытки вразумить. Превращаться в овощ раньше времени, став копией себя младенца, за которым снова пришлось бы убирать, кормить с ложки и менять памперсы? Нет, Сугуру не собирался доживать до этого момента, ощущая бессмысленность такой жизни. Впрочем, жизнь бессмысленна в любом случае, и оставалось всего лишь исправить досадное недоразумение в виде его существования. Обладая упертостью, которой одарила и своего сына, мать Сугуру не собиралась сдаваться и стала искать способы, как повлиять на решение сына и подтолкнуть к согласию на лечение. Найти группу поддержки тяжело больных оказалось не так сложно, и, изучив отзывы и получив советы от врачей, она твердо вознамерилась отправить Сугуру хотя бы на первую встречу, даже если придется вести его за ручку. В это время Сугуру, ощутив все прелести пропущенного им подросткового бунта, встретил эту идею негативно: с криками и запертой на замок дверью. И тогда к делу подключился отец, не привыкший долго церемониться, который, почти выбив дверь, потащил сына в машину, отвез к месту встречи и втолкнул его в то самое помещение, которое в конечном счете изменило многое, если не все.

***

— Боже, Сугуру, ну ты как ребенок малый, честное слово, — совершенно беззлобно рассмеялся Сатору. — Ты старше на каких-то два года, так что нехер тут умничать, — недовольно буркнул Сугуру в ответ. Встречаться в той кофейне, куда его однажды буквально притащил Сатору, стало своеобразной традицией. Однако это происходило не так часто, как того бы обоим хотелось, пусть они этого вслух не произносили (а кто-то в этом даже себе не признавался): терапия Сатору продолжалась, и Сугуру, взяв с того пример и открыв в себе с момента знакомства необъяснимое желание рискнуть согласиться на уговоры родителей, тоже приступил к лечению. В тот день, когда Сугуру коротким сообщением в мессенджере оповестил Сатору о том, что на следующей неделе начнется первый курс химиотерапии, тот явился к его дому со связкой шаров и лучезарной улыбкой. Встретил Сугуру незваного гостя с самым искренним выражением лица. То есть с самой постной мордашкой, на которую только был способен, разглядев в этом жесте самое настоящее издевательство. Словно то, что он подписался на какое-то сомнительное мероприятие, из-за которого он наверняка потеряет свои густые длинные волосы, ровно как и относительно хорошее самочувствие, было каким-то праздником, а не трагедией. Зато родители, увидев того, чье появление в жизни сына привело к таким колоссальным переменам, встретили его как родного сына. И в итоге весь вечер Сугуру так и не изменил свое привычное выражение лица, пока родители мило беседовали с Сатору, который произвел самое положительное впечатление о себе, и предлагали все угощения на свете, забыв напрочь о существовании своего настоящего сына. Выставив тогда к ночи Сатору за дверь, он вернулся к себе в комнату, плюхнулся на кровать и еще долго размышлял обо всем произошедшем за последние недели, уставившись на прилипшие к потолку голубые шары. Вот ведь, словно насмехаясь, выбрал шары именно того оттенка, какого были его глаза, чтобы наверняка заставить Сугуру постоянно думать о себе. И, надо признать, его план сработал, даже если в действительности никакого плана и не было. Открыв плейлист, который Сатору зачем-то собрал специально для него, дав ему характерное название «Special for Suguru✨❤️😘», Сугуру решил включить его, чтобы если уж и лупить на шары, то хотя бы с музыкой. Треки шли один за другим, и каждый из них каким-то магическим образом подкидывал красочные фантазии о том, как мог бы выглядеть клип под него. И непременно с их участием. То есть, где они вдвоем. На фантазии о том, как они держатся за руки, резвясь на берегу моря, Сугуру выключил плейлист и резко стащил с себя наушники. То, как этот неугомонный белобрысый черт проник в его жизнь и пустился в бешеный пляс прямо по венам, начинало раздражать. А все эти картинки, придуманные его воображением под атмосферную музыку, и вовсе вызвали испанский стыд, если смотреть на себя со стороны. Этот позор он точно унесет с собой в могилу. Выключив свет, чтобы сраные шары перестали так сильно привлекать к себе внимание, Сугуру отвернулся к стене и попытался заснуть. Но перед тем, как окончательно погрузиться в сон, он, обессиленный насыщенным днем, слабо засмеялся. А жизнь любит подкидывать сюрпризы, не так ли? Поразительным оставалось то, с каким невиданным доселе спокойствием Сугуру принял чужака в свой одинокий мирок, хоть и пала его крепость отнюдь не сразу. То ли общая трагедия на это повлияла, то ли долгое пребывание в одиночестве и неосознанное желание хоть с кем-то разделить свои мысли и боль. Все это казалось недостаточным основанием. Словно было что-то еще, что необъяснимо тянуло к человеку, которого он, на минуточку, знал всего ничего. Есть что-то в Сатору такое, что хочется бесконечно познавать, что тянет к себе как магнитом, что заставляет чувствовать себя рядом с ним совершенно другим человеком. И Сугуру и вправду перестает себя узнавать с каждым днем все больше и больше, открывая в себе ранее незнакомые стороны. — Видимо, эти два года многое решают. Меня, знаешь ли, никто за ручку не водил никуда. — Хватит тут стыдить меня. Не все такие дохера осознанные, как ты, — съязвил Сугуру, отвернувшись по привычной траектории от собеседника к окну (а делать это приходилось часто). — Обиделся, что ли? — Сатору протянул свою длиннющую руку к лицу Сугуру и начал трепать за щеку, как ребенка. — Хватит меня лапать! — Сугуру смахнул чужую руку, хотя, по правде говоря, отталкивать ее вовсе не хотелось, ведь даже в этом жесте ощущалось что-то нежное. — И вообще, пошли отсюда, пока нас не выгнали, а то меня уже напрягают эти недобрые взгляды бариста, которые он кидает на нас последние минут десять. — Что ж, даже не осудишь, — Сатору взглянул на часы. — До закрытия считанные минуты остались. Несмотря на все попытки Сугуру самому заплатить хотя бы за свой заказ, Сатору вечно успевает первым протянуть свою карту, на счету которой словно вырисовывается бесконечность вместо конкретной суммы, смять чек и выбросить его в мусорку. Сначала Сугуру сопротивлялся, ведь это как-то совсем странно со стороны друга — постоянно платить за двоих. Однако вскоре смирился, не сумев отыскать ключик для разгадки столь мощной техники упрямства, до которой ему самому еще очень далеко. Улица встретила их теплым порывом ветра, если не сказать горячим. Даже для мая стояла слишком обжигающая температура, которая явно не способствовала более комфортному проживанию нелегких дней после беспощадной терапии. Даже учитывая целый инструктаж, проведенный бывалым больным в лице Сатору, Сугуру не смог в должной мере подготовиться к тому, какие последствия будет иметь начало лечения. Первые пару дней он только и думал о сожалении касательно того, что согласился на терапию. От постоянной тошноты, слабости и боли, которая терроризировала словно каждую клеточку тела, хотелось лезть на стены и проклинать все и всех на свете. И именно этим он и занимался, пока мать неустанно бегала вокруг, утешала и ухаживала за ним. Чувство беспомощности окутывало тяжелым одеялом и заставляло пересматривать свое решение вновь и вновь. Но, когда самочувствие значительно улучшилось, все тревожные мысли как рукой сняло, и Сугуру по крупицам продолжил искать силы и смысл, и делал он это даже не один: Сатору постоянно был рядом или на связи, указывая на эти самые крупицы пальцем. Пусть Сугуру этого не произносил, но он был благодарен за то, что совершенно чужой человек, не обязанный ему ничем, почему-то оставался рядом и в горе, и в радости. — Думаю, будет лучше, если мы поедем ко мне, — произнес Сатору тоном, не терпящим возражений, снимая сигнализацию с машины. — В честь чего? — с нескрываемым удивлением ответил на неожиданное предложение Сугуру. — Тебя жара вообще не смущает? У меня хоть кондиционер есть, а у тебя лишь один еле пердящий вентилятор, — в короткую паузу Сугуру хотел привычно возразить, но вставить реплику ему не дали. — Если что, я уже написал твоей маме, и она не против, чтобы ты остался у меня. В какой-то степени Сугуру даже привык к тому, что Сатору часто заставляет его брови ползти на лоб и глаза округляться. Но то, что у Сатору откуда-то взялся номер его матери, что они даже ведут переписку, переплюнуло с легкостью все предыдущие разы. Он как рыба то открывал рот, то закрывал, не зная от переполняющего возмущения, что и сказать. Сатору ждать момента, когда он выйдет из ступора, не стал, и, подойдя со спины, начал легонько толкать в сторону уже открытой двери, ведущей прямиком к пассажирскому сиденью. Сугуру послушно сел, но, стоило им тронуться, глубоко вдохнул и начал гневную тираду о том, что «не охренел ли ты, дружок», на что Сатору лишь дразнил сильнее и смеялся. Сугуру уже прежде бывал у друга, но оставаться с ночевкой еще не приходилось. Как оказалось, тот словно был готов к этому давно: имел лишнюю зубную щетку, домашнюю одежду, полотенце и даже кружку с надписью «Я❤️Сатору», которую он в последствии втихую запихнул Сугуру в портфель, что обнаружил он, находясь уже у себя дома. Родители не совсем правильно поняли этот жест, но, как ни странно, никаких возражений не последовало, хотя Сугуру все равно зачем-то долго оправдывался, позорно краснея. Нужно признать, что в квартире Сатору действительно было намного комфортнее, чем в душной комнате Сугуру. Он даже не отказался от горячего чая с тайяки, предварительно разогретыми, ведь, по мнению Сатору, ложится спать на голодный желудок, — это гарантированно получить проходной билет в мир бессонницы. Соглашаясь на эту авантюру, Сугуру безошибочно определил, что придется делить одну кровать на двоих, ведь единственный диван совершенно не был рассчитан на таких дылд, коими являлись оба. В теории проблемой этой не казалось, пока они уже не отправились на боковую. Не то чтобы кровать была узкой, но Сугуру, привыкший к тому, чтобы распластаться звездой на всю площадь спального места, чувствовал себя несколько скованно. Тем временем у Сатору совершенно не возникло никаких проблем, чтобы за считанные минуты заснуть с лишним человеком в своей кровати. «Поразительное спокойствие, аж завидно». Помимо чужой обстановки, Сугуру не давал покоя один момент: где он свернул не туда в своей жизни, если лежит вместе с каким-то сопящим мужиком? Ну да, красивым мужиком. И заботливым. И, вероятно, особенным, но все же. Все это донельзя кажется странным. Не в том смысле, что ему здесь некомфортно, но он явно не стремился к подобной близости с тех пор, как примкнул к больным, между прочим, смертельной болезнью. Совесть острыми иголками стала проникать под кожу, ведь той, с кем был много лет и с кем планировал дальнейшую жизнь, он такой привилегии не дал. Вообще не дал никакого выбора, решив все за двоих… Пожалуй, лучше снова вернуть все эти размышления в ящик с надписью «так было нужно». А ведь рядом именно с этим человеком, который будто не от мира сего, он ненадолго забывает о прошлом, которое в любом случае необходимо оставить позади. Забывает и о всяких там болезнях. Так он думал, пока эта мысль, сначала лишь промелькнув, не прилипла по итогу как жвачка. Боже, что он вообще творит? Он сам почти труп ходячий, и о диагнозе Сатору он тоже более чем осведомлен. Здесь явно не пахнет каким-то хэппи-эндом, не будет никакой крепкой дружбы до старости. Зато стоит плотный аромат с нотками обреченности, тоски и преждевременного чувства утраты чего-то бесконечно ценного. Не успевает Сугуру разогнать болезненные сердцу мысли до ощущения тотальной безнадежности, как Сатору, что-то неразборчиво пробурчав, поворачивается на бок в сторону Сугуру, закидывает на него руку и притягивает с удивительной для спящего силой вплотную к себе. Сугуру даже дышать перестал на какое-то время, вытянувшись в струнку. Ни одной мысли в голове не осталось, лишь негромкое тиканье часов заполняло пустоту в сознании. Если бы все на этом и закончилось, то Сугуру, быть может, еще как-то смирился бы со своим новым положением, но Сатору продолжил свой уверенный спич теперь практически у самого уха, из которого даже удалось выудить пару осмысленных слов и фраз: «только не уходи», «пожалуйста», «не брошу никогда, обещаю», «нравишься, сильно». Жар охватил все части тела, и даже на лбу выступила испарина. В прежде пустой голове закрутились, как одежда в стиральной машине на максимальных оборотах, тысяча мыслей, но ни за одну ухватиться не получилось. Захотелось освободиться из стальной хватки, но эффект получился обратный, и прижали его к себе еще сильнее. «Чертов кондиционер! Совсем свою работу не выполняет!» — нашел крайнего Сугуру. Успокоить разогнавшееся сердце не получалось никакими дыхательными практиками, с которыми его ознакомили на группах поддержки, когда он еще посещал эти встречи. Теперь даже то небольшое желание погрузиться в сон, что было до этого момента, испарилось без следа. «Да чтоб я хоть еще раз остался в одной квартире и в одной кровати с этим маньяком», — стойкая вера в эту идею не вызывала в тот момент никаких сомнений. Вот только пусть эта ночь и была первой в своем роде, но, как окажется, ей не будет суждено стать последней.