Just follow my yellow light

Происходящее внутри и вокруг отказывается хоть как-то укладываться в голове. Настоящее уже не воспринимается как реальность, а видится лишь сном. Длинным сном, не таким, как обычно рождает его бессознательное. Вместе с тем глубокое понимание того, что даже у этого сна есть свое логическое завершение, которое вполне может быть даже ближе, чем хочется думать, не дает покоя, раздражает все органы чувств до зуда и вдобавок жужжит над ухом назойливой мухой. Он никогда не дает всем этим мыслям, которые так и норовят раскинуть целый кемпинг в сознании, основательно поселиться на подкорке, словно одними лишь волшебными по своему оттенку глазами видит насквозь все, что происходит внутри: в душе и на сердце. Даже сейчас, стоило лишь ненадолго ослабить оборону стены, за которой прячется все самое темное, Сатору не дал ей пасть. Одной лишь рукой, которую неожиданно и без объяснений протянул к чужому бедру, несильно сжав его, он вернул былое умиротворение, с которым Сугуру изначально и согласился поехать к ближайшему побережью, чтобы застать красивый закат. Неужто самые нелепые фантазии Сугуру начинают сбываться? Думается, он это уже видел в тот самый момент, в который впервые открыл собранный Сатору плейлист. Так забавно, что лишь на простые мелочи, приносящие некое подобие радости, жизнь закрывает глаза, словно не замечая. Оно и к лучшему, ведь, будучи жестокой по своей сути, она могла бы забрать и это, оставив ни с чем. Горизонт планирования уже давно стал до смешного мал: даже на ближайшую неделю стало сложно что-либо загадывать. Смириться с этим оказалось проще, чем представлялось в начале пути, и Сугуру прекрасно осознает, чья это заслуга: Сатору, который в это же время так же проходит лечение, имеет словно куда больший запас сил и энергии, а потому стремится в любой удобный (и не очень) случай порадовать Сугуру, заставить его улыбнуться, а порой и смеяться, и глаза загореться медовым оттенком с россыпью мелких звездочек, что так сияют на солнце. Он, не скрывая своих чувств, искренне радуется, когда видит плоды своих стараний, а Сугуру в эти моменты в который раз изумляется тому, насколько Сатору… невероятный? Не похожий ни на кого в этом мире? Пожалуй, все подходит. Хотя признаться себе в том, что нечто подобное с ним происходит по-настоящему впервые, пока что не представляется возможным. Иначе бы это означало подло предать ту, которой когда-то обещал быть верен до конца своих дней. Вся их недолгая поездка прошла в тишине, если не считать того, что Сатору иногда начинал подпевать некоторым песням, пока Сугуру приходил в немой восторг от того, насколько же у друга красивый голос. Как и его касания, он будто усыпляет все тревоги, расслабляет разум и пусть ненадолго, но дарит спокойствие. Покинув машину, Сугуру сразу начал осматриваться. Он никогда не был в подобных местах, откладывая довольствие красотой природы на потом, которое вот-вот должно было наступить: по окончанию университета. Нельзя предугадать, вернется ли он еще когда-то в родные аудитории, но сейчас, смотря на то, от чего все время отказывался, он не чувствовал ни грусти, ни сожалений. Привычное видение мира в очередной раз с момента начала необратимых перемен в жизни пошатнулось, вызвало сомнения. Сатору вырвал Сугуру из размышлений, вручив плед и бумажный пакет с контейнерами, от которого, вопреки герметичным упаковкам, исходил приятный аромат, ведь его собственные руки вскоре оказались заняты тяжелым на вид фотоаппаратом и штативом. — А это ты зачем взял? — Почему нет? Я давно не фотографировал. К тому же, если честно, мне бы уже хотелось начать собирать наши совместные фотографии, — ответил Сатору настолько невозмутимо, что у Сугуру не нашлось, что ответить, и он лишь низко опустил голову, чтобы спрятать так невовремя возникшую улыбку, ощущающуюся совершенно глупо и неуместно. Долго и придирчиво выбирая удобное место, Сатору все же остановился недалеко от шумящих волн, что вновь и вновь омывали берег, и начал стелить плед, который прибрежный ветер так и норовил вырвать из его рук. Находчивый Сугуру недолго стоял и усмехался этим тщетным попыткам, пока не отыскал четыре камешка, которыми ровно зафиксировал непослушный плед. Он присел на краешек, прижав колени к груди, а Сатору с нехарактерной для него дотошностью начал раскладывать заготовленные продукты, словно от красивой расстановки еда резко станет на порядок вкуснее. Именно так подумал Сугуру, пока не услышал сбоку от себя щелчок затвора. — Ты серьезно еду фотографируешь? Мне казалось, этот тренд уже как лет десять устарел, — усмехнулся он. С довольной улыбкой Сатору протянул ему камеру, и увидел он вовсе не еду, как ожидал, а себя. Кадр оказался даже красивее, чем он успел подумать: распущенные волосы слегка развевал ветер, взгляд устремлялся ровно в сторону горизонта, и даже сбоку было заметно, что лицо, обычно напряженное, было умиротворенным. За все то время, что они провели в ожидании заката, Сатору не мог остановиться, фотографируя все подряд, но преимущественно самого Сугуру, который периодически возмущался столь бурному вниманию, обращенному на себя, и ворчал. Он даже успел прилипнуть к какой-то мимо проходящей парочке, провести небольшую фотосессию и записать контакты, чтобы позднее выслать обработанные кадры. Сугуру смотрел с улыбкой на то, как он был вдохновлен своим делом, как его глаза горели энтузиазмом, ведь прежде не наблюдал друга за этим занятием. Сердце плавилось от теплоты, что в нем рождалась, а желудок заполнила целая стая бабочек, пока Сугуру наблюдал счастливого Сатору. Лишь бы он был таким всегда: с чистой искренностью улыбался губами, сердцем и душой. Лишь бы беда обошла его стороной, а судьба смилостивилась и даровала долгую жизнь без боли и потерь. Ни о чем большем в эту минуту Сугуру и мечтать не мог. Любовались закатом они уже сметя подчистую все контейнеры с едой, которую, как оказалось, Сатору приготовил сам, и залив все это сверху домашним лимонадом. Небо окрашивалось в теплые цвета, песок приятно согревал тело, тихий шум волн ласкал слух. Сугуру нехотя начал погружаться в дрему и, словно случайно, приземлил голову на плечо друга. От неожиданности Сатору вздрогнул, но после, увидев спокойное лицо и зарытые глаза, решился приобнять, прижав Сугуру ближе. — Знаешь, я ведь тоже не всегда был таким, каким ты меня видишь теперь. Меня, как и тебя, одолевали страхи, постоянное чувство безысходности, а жизнь утратила все краски настолько, что даже свой любимый фотоаппарат отправил пылиться в дальний ящик, как я думал, насовсем. Какой толк фотографировать серую жизнь? Она ведь вот-вот закончится для меня… Не знаю, поверишь ты мне или нет, но это ты. Ты стал причиной, почему я снова увидел жизнь в цвете. Самое удивительное во всей ситуации то, что краски стали даже ярче, чем прежде, — Сатору резко остановился и снова бросил взгляд на лицо Сугуру, чтобы убедиться, что тот все еще спит. — Но в то же время я бы предпочел никогда не узнать тебя, лишь бы бремя болезни нести одному. Может, это эгоистично, но я больше всего боюсь потерять тебя, что с радостью бы ушел один, лишь бы знать, что ты будешь здоровым… Ты правда дорог мне, и теперь я даже и не хочу вспоминать, что когда-то была жизнь без тебя. Однако если ты решишь, что тебе не нужна обуза в моем лице, я приму это, честно. Соглашусь с любым твоим выбором, лишь бы ты тебе больше не пришлось страдать… Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, даже если не со мной. Сквозь напускную дремоту Сугуру слышал каждое слово и надеялся, что бешеный стук его сердца не дойдет до ушей Сатору. К концу речи в голове что-то громко щелкнуло, и в этот момент правда, от которой он так яростно бежал свой короткий марафон, стала ясной как никогда. Это не то озарение, которое можно будет откатить назад или же забыть, и теперь лишь остается признать один сложный для осознания, но простой по своей сути факт: он безнадежно влюбился в Сатору Годжо.

***

После поездки к морю Сугуру, вопреки уговорам друга, предпочел заночевать у себя дома, ведь он и так слишком часто стал пропадать в его квартире и не хотел заставлять родителей переживать еще сильнее. Но единственная ли это причина? Нет. Совершенно точно — нет. Хотелось просто обдумать в полном одиночестве в пределах родного дома мысль, так ярко озарившую его. И теперь, сидя в своей комнате, которая освещалась лишь тонкой паутинкой гирлянды над письменным столом, он не имел никакого представления о том, что ему делать со своим новым чувством. Оставить все как есть? А как же тогда те слова, которые Сатору во сне вполне ясно произнес пару недель назад? Если до этого вечера он был практически точно уверен в том, что все произнесенное никак к нему не относилось, то теперь эта уверенность стала стремительно приближаться к нулевой отметке. Значит, его чувства вполне могут оказаться взаимными. Но что это дает? Два больных нешуточной болезнью, имеющих в запасе, вероятнее всего, катастрофически мало времени, никак не смогут построить какие-то там отношения. Все мысли об этом напрасны. Попытка опровергнуть это — очевидный самообман. Это никогда не станет чем-то большим, чем обреченная на страдания для обеих сторон связь. Когда-то Сугуру уже давал шанс этой жизни, доверился ей, но этот смелый поступок обернулся против него. Глупо думать, что именно в этот раз все не скатится в злую шутку судьбы. Поэтому, задушив по отдельности каждую из бабочек в своем животе с верой в правильность своих действий, он предпочел сбежать по хорошо выученному маршруту в мир снов, чтобы больше не кормить свои мечты ложной надеждой. Только дав себе клятву, что закроет глаза на несчастную влюбленность, которую твердо вознамерился не нарушить, он смог заснуть спокойно.

***

Любое непринятие себя касалось разве что своей настоящей сущности и внутреннего мира, который ощущался как что-то сгнившее уже давно и безвозвратно. Когда речь шла о внешности, Сугуру не на что было жаловаться. Может, он не был красивым в общепринятом смысле, не имел кубиков пресса и прочих атрибутов успешного мужчины, но к своему отражению он никогда не относился с презрением: то было всегда либо равнодушие, либо, когда настроение было выше привычной отметки, удовлетворение или даже довольствие. А уж как он цеплялся за свои длинные волосы, которые начал отращивать еще в подростковом возрасте, когда сначала просто забил на всякую стрижку, но потом все же увидел в этом что-то красивое и решительно отказался от прежней длины. Проколотые уши, которые в дальнейшем через боль и бессонные ночи превратились в широкие тоннели, тоже добавляли ему уверенности в том, что его, вероятно, даже можно назвать красивым. Именно поэтому, когда, привычно расчесываясь после сна, увидел целую выпавшую прядь, зацепившуюся за зубцы, он ощутил своего рода отчаяние. Перед его глазами был человек, не лишившийся из-за химии волос, а потому он уверовал в то, что его тоже может обойти эта участь. Если в тот момент он еще надеялся, что это могло случиться из-за постоянного стресса, то каждый из последующих дней лишь доказывал бессмысленность его пустой надежды. Волосы сыпались с головы лишь в большем количестве, и даже решение не трогать и не расчесывать лишний раз не смогло хоть немного остановить запустившийся необратимый процесс. С тех пор он также, словно наконец открыв глаза, начал находить и другие признаки, доказывающие свое уродство, которые он по какой-то причине прежде не замечал. Например, широкие темные пятна под глазами, кричащие о том, что будто спал он в последний раз еще в прошлом году, тогда как в действительности режима он старался придерживаться по сей день. Были и синяки, что само по себе не так пугало, если бы они на деле не покрывали чуть ли не всю площадь тела. Если к непривычному виду вен, ставшим следствием той химии, что пускали ему в кровь, он как-то адаптировался, то пятна на коже, словно проступившая гниль из глубин его души, добивали сильнее, заставляли желать больше никогда не видеть свое отражение и даже летом прятаться под слоями одежды. Никто не должен увидеть, какой урод он на самом деле. Тем более близкие. Тем более Сатору. Сатору же либо умело делал вид, что ничего не замечает, либо и вправду был слепым, но все эти ужасные изменения он никак не комментировал. Ничего не сказал он и в тот день, когда впервые увидел Сугуру не с теми волосами по пояс, к которым привык, а с каре, явно создавая видимость того, что ничего не изменилось. Наверное, стоило радоваться этому, но Сугуру только испытывал злобу, которая множилась с каждым днем. Вот только он не знал, на кого или на что злился конкретно. Казалось, стало куда бы легче, если бы хоть кто-то сказал ему правду и подтвердил его опасения, что теперь он ужасен. Тогда бы стало спокойнее и, возможно, было бы легче признать новую истину о себе.

***

Никто не мог предугадать наверняка, наступит ли этот момент вообще, но, вопреки всему, это произошло. В очередной день, когда самочувствие стало приемлемым, что обычно происходило за два-три дня до следующей процедуры, Сатору привез Сугуру в парк, отдаленный от центра города, дабы насладиться чистым воздухом и спокойствием. День стоял будний, людей было мало. Лишь редкие парочки или же семьи с детьми проходили мимо, почти не нарушая тишину. Приведя за руку, к чему Сугуру до сих пор не мог привыкнуть, к небольшому пруду, Сатору поманил его к ближайшей скамейке, что стояла вблизи воды. Сугуру молчал, что теперь для него было вновь привычным состоянием: сил становилось все меньше, жизнь словно песок утекала сквозь пальцы. Лишь присутствие рядом человека, что сидел под боком, заставляло хотеть бороться за свое существование дальше. — Не знаю даже, с чего начать, — произнес Сатору после глубокого шумного вдоха. Его лицо не выражало каких-то конкретных эмоций. — Начало интригующее, — уголки губ приподнялись, хотя в действительности стало тревожно. В их положении явно не стоит начинать диалог с таких слов. — Думаю… Нет, то есть… — руки чесались треснуть по беловолосой макушке, чтобы ее хозяин перестал испытывать Сугуру на стрессоустойчивость. — Короче, да, результаты последнего обследования показали, что наступила… Ну… Ремиссия. Новость вдарила как молотком по лбу. Не то чтобы Сугуру совсем не верил, что это произойдет рано или поздно, но и оптимистом он не был не только по своей натуре, но и по велению судьбы. Хотелось по-идиотски переспросить, правильно ли он расслышал, но все это не имеет смысла: он услышал правильно, Сатору теперь (пока что?) здоров. Глаза расширились, и влага начала бесконтрольно подступать к границам век. Это заставило Сугуру моментально закрыть лицо руками и склониться к коленям. Дышать становилось все тяжелее, поэтому он громко шмыгнул и сжался лишь сильнее. — Сугуру, ты чего? — Сатору сразу подсел ближе, обнял за плечи и тогда почувствовал, что друг мелко дрожит. — О боже. Прости меня. Наверное, мне не стоило… не знаю, — произнес тихо, закусив с силой нижнюю губу. Молча Сугуру поднялся, непонимающим взглядом уставился на голубые глаза, полные сожаления, и резко притянул Сатору к себе, обнимая. Опешивший Сатору ответил не сразу, но вскоре прижался ближе, сцепив руки за спиной. — Неужели ты мог даже допустить мысль, что мне не стоит сообщать об этой новости? Совсем дурак, что ли? — и Сугуру сипло засмеялся сквозь слезы. Какое-то время они так и сидели, обнявшись и сохраняя молчание. Отпустив первым, Сатору отодвинулся и стал оглядывать лицо друга. На красных щеках еще остались следы невысохших слез, глаза блестели, но далеко не только из-за влаги. Без какой-либо задней мысли Сатору прижал руки к чужому лицу, медленно приблизился и начал невесомо покрывать поцелуями места, помеченные дорожками слез. Сердце пустилось в неистовый пляс. Все это происходит взаправду? Теперь уже здоровый Сатору действительно целует его? Лишь удовлетворив полностью свой неожиданный порыв, Сатору отстранился, но исключительно для того, чтобы найти следы неприязни и недовольства на чужом лице. Ничего, кроме какой-то немой мольбы, он не увидел и тогда набрался смелости прижаться теперь уже к губам Сугуру. Ощущение было такое, словно он снова школьник, не имеющий никакого опыта. Сугуру то задыхался, хватая ртом воздух, то припадал к чужим губам вновь с дикой жадностью. Он так долго держался, что сейчас не иначе как сходил с ума. Мало, мало, всего этого мало. Хочется еще. И поцелуй и впрямь вышел долгий: никто из них не хотел его разрывать. Каким же глупым чувствовал себя Сугуру. Он ведь и впрямь собирался отказаться от этого, тогда как судьба, будто сжалившись, вручила ему в руки человека, о котором он и мечтать никогда не мог. В то же время было жаль, что у него совершенно нет времени смаковать все стадии сближения. Так сильно в душе на самом деле хотелось все сделать постепенно, правильно, как это, наверное, должно было быть, окажись они в другой ситуации. Но и эта мысль надолго не задержалась, словно с каждым новым касанием губами и языком Сатору вытягивал, забирая себе, все лишнее, все то, что свербело внутри, оставляя лишь порхание бабочек, отправлявшее любую рациональность прямиком с привычкой орбиты. За рекордно короткий срок они, покинув парк, очутились уже в привычных, как дом, стенах квартиры Сатору. Желание вперемешку со страхом кружило голову, не давало нормально мыслить. Решительно настроен был лишь Сатору, который явно отдавал отчет себе в том, чего он хочет. Опустившись на колени перед сидевшим на диване и нервно теребящим шнурок толстовки Сугуру, он прижался к нему. Тянулся к шее, вырисовывал поцелуями понятные лишь ему одному узоры, осторожно, словно прощупывая почву, касался каждой части тела, нежно поглаживая. Табун мурашек хаотично разбегался в разные стороны, но расслаблению это никак не способствовало, тело оставалось каменным, и тогда Сатору остановился, чтобы посмотреть в карие глаза. — Если ты не хочешь, пожалуйста, не молчи. Я в жизни не сделаю что-то против твоей воли. Ответом было то же молчание. Словно лишившись дара речи, Сугуру не знал, что ему сказать, поэтому просто в конечном счете мотнул головой в знак согласия. — Я не причиню тебе боли, обещаю, и ты всегда можешь остановить меня. Как болванчик, которые часто можно встретить на панели автомобиля, Сугуру лишь снова кивнул, и тогда Сатору с осторожностью припал к чужому телу вновь. Они оба оказались на диване, и Сатору навис над ним. Как бы то ни было странно, но Сугуру не чувствовал из-за этого какого-то дискомфорта или угрозы. Напротив, это была будто аллюзия на происходящее, будто Сатору лишь укрывал собой от всех невзгод. Лишь в моменте, когда он постепенно начал тянуться к чужой одежде дабы освободить от нее, Сугуру неосознанно схватил его за плечи и слегка оттолкнул от себя. — Что… — Не в том дело, — предвосхитил любые вопросы Сугуру. — Можешь… выключить свет? — и он отвел взгляд в сторону, ощущая неловкость и стыд. — Почему? То есть, я сделаю все, что попросишь, но если можешь, то скажи, почему, — произнес Сатору тихо и нежно, поглаживая вместе с тем подушечками пальцев контуры лица. Несложно было догадаться о причинах просьбы, но услышать подтверждение все же было важно. — Я… Просто… — Сатору не торопил, пока Сугуру пытался подобрать слова. — Ты ведь отвернешься от меня… Конечно, отвернешься, ведь я не такой на самом деле, как ты наверняка думаешь. Понимаешь… Все эти гематомы… Боже, я ужасен, — не выдержав давления стыда и вины на то, что не признался в своем уродстве сразу, он уткнулся лицом в ладони. Недолго поразмыслив, Сатору нашел, что сказать: — Поверишь ли ты мне, если я скажу, что ты прекрасен? Что все, описанное тобой, ни капельки не умаляет моего желания тебя? — Нет, — ответ пришел сразу, безапелляционно. — Тогда… Можешь позволить доказать тебе обратное, прошу? Что-то всегда было магическое в словах и просьбах Сатору. Они снимали всякие блоки, маскировали любую тьму, освещая истину желтым солнечным светом. И даже сейчас Сугуру не смог ему отказать, решив поверить. Как бы то ни было, он просто не может не дать ему шанс. Сопротивления больше не было, пусть в душе он и ждал подтверждения своим опасениям. Но нежность все же сковала сердце, когда Сатору начал покрывать поцелуями каждое синюшное пятнышко на новой оголенной части тела. Сугуру не знал их точного количества, ведь и сам не желал лишний раз видеть их, но был убежден, что Сатору и впрямь не упустил ни одного. Если сначала это вызывало смущение, то вскоре он смог полностью расслабиться, открыться без страха и довериться. Обмана не было ни в одном слове, и Сатору в действительности не причинил боли, ровно как и не настаивал на чем-то большем, насладившись вдоволь лишь тем, что доставил удовольствие Сугуру и с помощью всех своих касаний и действий поведал вполне красноречиво о том, как сильно Сугуру важен для него, что он к нему чувствует, как дорожит. Сугуру, может, и хотел вернуть Сатору все то, что тот сделал для него, но случиться этому пока что не позволил. — Давай пока ограничимся этим. Я хочу тебя до безумия, поверь, но мне не хотелось бы, чтобы ты делал что-то из чувства долга. Спорить сил не нашлось, они остались где-то там, на диване, вместе с одеждой. Сугуру заснул быстро, но Сатору еще долго продолжал всматриваться в чужое лицо, слушать мерное дыхание и улыбаться от льющихся через край чувств любви и бесконечной нежности.

***

Вопреки множеству опасений, ничего не изменилось. У Сугуру были мысли, что их общение может кардинальным образом поменяться и не в лучшую в его представлении сторону. Они не обсуждали то, что происходит между ними, не стали и спешить вешать какой-то ярлык на свои отношения. Можно сказать, что все осталось прежним, но добавилось то, что уж точно не вызывало дискомфорта: нежные поцелуи, теплые объятия, в которых теперь не было стыдно задержаться подольше, мимолетные взгляды, которые нередко ловил на себе Сугуру, полные восхищения и обожания. И, конечно же, то, чем любил побаловать Сатору своего возлюбленного в те редкие дни хорошего самочувствия: он дарил в пределах кровати всю свою любовь, от наполненности которой Сугуру еще долго потом видел звезды перед глазами и счастливо улыбался, уставившись в потолок. То было так странно — чувствовать себя таким любимым в столь страшный период жизни. Планомерно задерживаясь у друга все чаще и чаще, Сугуру фактически переселился к Сатору. Обеспокоенные родители не восприняли эту новость с радостью, но, узнав, что Сатору отныне свободен от оков болезни, вздохнули с облегчением. Он не только поклялся беречь их сына как зеницу ока и ухаживать за ним все периоды восстановления, но и вручил им свой запасной ключ от квартиры, чтобы, если их охватит тревога, они могли беспрепятственно навестить Сугуру. — Ох, Сатуру, это лишнее, — неловко заулыбалась мать Сугуру на это. — Врываться к молодым людям без предупреждения — даже для нас какая-то дикость. Краснеть Сугуру пришлось в тот момент очень сильно, ведь мать без слов поняла, какого рода связь сложилась между ними. Отец же не подал виду, вероятно, смущаясь от понимания того, что избранником сына стал другой мужчина. Но изменившая все его представление о жизни болезнь заставила ко всему относиться проще. Сын живой и счастливый? Значит, счастлив и он. Такие события были как бочка меда в противовес банки с дегтем, но пелена, созданная небывалой влюбленностью, вскоре сошла.

***

Оставаться в больнице после химиотерапии больше двух часов Сугуру не мог физически. Бледные лица больных, дети, чьи лысые макушки покрывали лишь тонкие шапочки, белые стены и яркие лампы, порой рябящие в глазах, — все это вызывало невыносимую тоску. Окружающая атмосфера лишний раз напоминала ему о том, что он может скоро исчезнуть, давила со всех сторон. Сатору неизменно встречал в холле и, якобы просто приобняв, но на деле желая держать в своих руках ослабшего Сугуру, провожал до машины и отвозил домой. В их дом. Он лучше прочих знал, какого рациона стоит придерживаться, чтобы не давать показателям анализа крови сильно выходить за пределы нормы, поэтому постоянно что-то готовил перед тем, как забрать возлюбленного, а после через все уговоры, отказы и злобу кормил практически с ложечки. — Вот и все. Стоило ли так сильно упрямиться, — Сатору одарил довольной улыбкой и оставил легкий поцелуй на щеке. Отнеся пустую на его радость тарелку на кухню, он сразу вернулся, бережно накрыл Сугуру одеялом и начал нежно перебирать жалкие, по мнению самого Сугуру, остатки волос. — Зачем тебе все это? — тихо спросил Сугуру, когда очередное озарение настигло его лысеющую голову. — Все это — это что? — Я. Зачем тебе я? Зачем тебе ухаживать за больным, тогда как сам ты теперь здоров? Не понимаю этого… Более того, я не заслуживаю всей этой заботы, что ты мне безвозмездно даришь. — Любишь же ты глупости какие-то говорить, — с неизменной улыбкой ответил Сатору. Он уже слишком хорошо выучил Сугуру, чтобы быть готовым к подобным разговорам. — Ты же понимаешь, что мы больше не в равном положении, — через силу продолжал Сугуру, борясь с приступами тошноты. — Как ты не понимаешь, что я обуза? И почему ты не боишься, что я в один момент могу покинуть тебя не по своей воле? Ты ведь знаешь, что даже мои собственные родители не подошли в качестве доноров! Лучше сразу все это зак… — Не говори так, — улыбка затерялась среди болезненных слов. — Даже думать об этом не смей. Ты никогда не будешь обузой для меня. — Не буду? — Сугуру устало усмехнулся. — Я уже ею стал! Чем раньше ты от меня избавишься, тем раньше сможешь начать нормальную жизнь. Это правда, и если ты все еще так слеп, что не видишь этого, то я готов сделать все за тебя. Тишина длилась слишком долго, поэтому Сугуру впервые с начала разговора распахнул веки. Он настолько привык видеть яркие глаза, улыбку, ямочки на щеках, что даже и не думал о том, что Сатору что-то сможет заставить плакать. Сугуру готов поклясться, что даже цвет глаз сместился в сторону синего, пока из них сыпались как искры слезы. Даже не имея сил, он в ужасе подскочил и схватился за лицо Сатору. — Прости. Прости меня, пожалуйста, — вина. Снова родная вина. Он только и умеет что все портить. Даже дошло до слез того, кого он любит, вероятно, больше всего на свете. — Прости, Сатору, прошу. И Сатору хотел что-то ответить, но не успел и разрыдался, склонив голову к чужому плечу. Боль, пронизывающая все тело, коснулась и сердца, которое сжалось в маленький комок. Целый мир рушился внутри, пока любовь всей его жизни рыдала у него на руках. И причиной тому был только он. Его слова. Он должен был благодарить за все, что для него делают, но вместо этого он лишь глубоко ранил. Постоянно повторяя набившее оскомину «прости», Сугуру целовал лицо, целовал шею и даже руки, — одним словом, все, что попадалось его взору. Вскоре Сатору притих, слезы больше не портили его прекрасное лицо, и он лег рядом с вернувшимся в лежачее положение Сугуру, обнял одной рукой и прижался своим лбом к чужому. — Обещаю, больше никогда не сделаю тебе больно.

***

Дом. Больница. Дом. Дом. Дом. И снова больница. Такая жизнь закономерно превратилась в рутину и больше не вызывала отрицания, гнева, отчаяния. Словом, вся эта буря чувств сменилась на штиль. К боли рано или поздно привыкаешь, и тех страданий, что вызывала раньше, она больше с собой не приносит. Да и так ли все это важно, когда чуть ли не каждый день с Сатору словно праздник? В кои-то веки он даже привел домой свою подругу, которая, как оказалось, работала в больнице и в свое время регулярно выполняла для самого Сатору роль сиделки. — И что такой красавчик забыл рядом с занозой в жопе, которую еще двадцать пять лет назад кто-то додумался назвать Сатору? — Сёко! — под смех Сугуру начал возмущаться Сатору. — После стольких лет ты такого обо мне мнения? — Я-то привыкла, сладенький. Но уж никак не думала, что найдется такой завидный мужчина, который еще и полюбит тебя. Весь вечер Сугуру лишь удивлялся, какие у Сатору с подругой интересные взаимоотношения. Они словно знают друг друга наизусть, без страха и задней мысли подкалывают, а потом сами же смеются до боли в животе. До чего же приятно было наблюдать за этим, ведь Сугуру долгое время был уверен, что после смерти родителей и жизни в детском доме он остался совершенно один. — И ты представляешь? Этому оборванцу досталось гребаное наследство от дохлого деда, цена которому мне даже на ночных сменах в подсобке не снилась! — вот и нашелся ответ на вопрос, который мучал Сугуру долгое время, но который задавать боялся, считая его крайне бестактным. — Ну и поделом ему, — ухмыльнулся Сатору. — Поди, совесть замучила на смертном одре за то, что швырнул меня в детдом. — А как вы тогда познакомились? — решился спросить Сугуру, немного тушуясь. — О-о-о, — протянула Сёко. — Это вообще было смешно, что даже стыдно. Сатору у нас любил сбегать к ближайшей школе, чтобы там уже стрелять сигареты у старшеклассников. Ну, и вот как-то он попался ко мне, а я было решила, что это новенький. Скрывать не буду, по молодости он еще был красив… Ай! — вскрикнула она, когда Сатору ущипнул подругу за бок. — А ну не мешай! — по-театральному грозно припугнула Сёко. — Так вот, я стала спрашивать всех в школе, не знает ли кто светловолосого новенького, а все как один отвечали отрицательно. В общем, мы с подругой пришли к выводу, что то был призрак повесившегося в нашей школе ученика двадцать два года тому назад, и даже пытались вызвать его дух с того света, но несложно догадаться, что нас с обратной стороны нахер послали. Все же через пару месяцев он снова попался мне на глаза, и вот тогда я уже не смогла его отпустить. Даже думала, что влюбилась, представляешь? — пьяно хихикнула Сёко, сделав последний глоток из практически пустой бутылки пива. — Бог отвел, как говорится… Оно и к лучшему, — она незаметно окинула взглядом сидящую рядом парочку и улыбнулась своим мыслям. Совместный вечер закончился караоке, ведь выяснилось, что оба закадычных друга не упускают случая попеть в обнимку. Сатору даже не нужно было пить, чтобы проникнуться пьяными флюидами Сёко, и вести себя так, как если бы он был под градусом. — О, это же моя любимая! — воскликнул Сатору, когда включилась песня Стива Анжелло Last Dance. Сугуру не шибко жаждал участвовать в их пьяном — или, скорее, наполовину пьяном — дебоше, наслаждаясь душевными завываниями со стороны, но Сатору все-таки смог утянуть его в танец. Подпевая песне, чей текст он знал, по всей видимости, наизусть, он не сводил влюбленного взгляда, устремив его в теперь уже такие родные карие глаза.

«And I'm here to help you out

I'm just here to help you find your way out

We both know it won't be easy

We will take the situation in our own hands»

В этот момент все вокруг перестало существовать, стало таким неважным, незначительным. Остались только они вдвоем, нежный закат, освещавший теплыми тонами просторную комнату, и запавшая в самое сердце песня, что звучала голосом любимого человека.

«Is you and me against the world

And this is our chance

No one can stop us now

Cause this will be our last dance»